Вода камень точит

Правда, что ли? Неужели обещают такие деньги? — занятая кухонной мойкой Тамаки вполоборота повернулась в сторону Миясэ.

— Совершенно верно — тогда нам не нужно будет ютиться в этом старом сарае!

Взяв с пола настольную лампу, Миясэ придирчиво рассматривает блеск алюминия. Они еще не повесили люстру, так что комнату освещают лишь две люминесцентные лампы — одна над мойкой и эта, настольная. Въевшаяся в металл грязь никак не отчищается. Вдруг Миясэ замечает какое-то шевеление у себя за спиной и, быстро обернувшись, видит на стене свою огромную тень. «Злая цепь превращений». Эти слова всплыли в его голове, когда он увидел, что тень на стене почти одного с ним роста. И чем дольше он смотрел на нее, тем больше в нем росло подозрение: а не он ли и есть эта плоская застывшая тень? Мысли как у ребенка, очнувшегося ото сна.

Обернувшись к Тамаки, Миясэ смотрит, как та, нагнувшись, изо всех сил трет мойку железной щеткой. На ней тонкий черный свитер, и силуэт груди периодически показывается из-под ее локтя, однако его колебания отстают от движения ее руки. Наблюдая за этим, Миясэ раздумывает, хорошо ли, что волнообразно колышущаяся грудь больше подвержена силе гравитации? От этой неожиданной мысли он посмеивается себе под нос.

Опять же, во время занятий любовью груди Тамаки скачут уж как-то совсем независимо от ее молодого тела двадцатипятилетней девушки со сравнительно слабой грудной клеткой и родинкой на ключице. Каждый раз Миясэ представлялся наполненный до краев аквариум, который покачивается из стороны в сторону. Однако после того, как они приняли решение жить вместе, он заметил, что стал совсем равнодушен к этой пляске ее грудей. Странно выглядят пары, которые специально сочетаются браком, чтобы настрогать спиногрызов, но то же можно сказать и о тех супругах, которые принципиально не хотят иметь детей. Для Миясэ было совершенно неприемлемо таким вот способом впадать в иллюзию построения семейного мирка. Брак — это не для мужчины и женщины. Вопрос в том, насколько каждый может отказаться от своей сути: быть мужчиной и женщиной и продолжать совместную жизнь. Другого объяснения смысла жизни с Тамаки Миясэ для себя не находил.

— Но ты же не собираешься менять работу?

— …Пожалуй, нет.

— Это почему?

— Что почему?

— Да так.

Тамаки перекладывает щетку в левую руку и нагибается. У нее изящная спина. Ощущая сзади тень на стене, Миясэ продолжает чистить алюминиевую раму.

— А почему, скажи, этот Савамура к тебе пристает? Может, он педик, а? — смеется Тамаки, потирая нос тыльной стороной руки.

— Да скорее всего потому, что, как ни придет в типографию, всегда видит мое недовольное лицо.

На самом деле Миясэ думал, что знает истинную причину: несмотря на то что он повыше ростом, он, так же как и Савамура, мало заметен в этом мире. Вот кто не годится для работы в похоронной газете, так это тот бритоголовый крепыш, что держал в руках религиозную газету с заголовком статьи «Проблема Северных территорий», — стоит только представить: здоровенный мужик трется в вестибюле больницы, ожидая, когда окочурится тяжелобольной. Для такого случая скорее подойдет кто-нибудь тихий, менее заметный. И вот больной умер. Родственники в скорбном молчании окружили покойника. Тогда сотрудник газеты незаметно подходит к ним: «Примите, пожалуйста, наши соболезнования. Пусть он покоится мирным сном!.. Вы, наверное, намерены похоронить его по буддийскому обряду? Кстати, позвольте хотя бы извещение о смерти бесплатно опубликовать в нашей газете…»

Ведь и о той столовой, что в пятнадцати минутах ходьбы, поведал Миясэ все тот же Савамура. И он же познакомил его с солидным человеком — Такадой, работающим на третьем этаже. И если главный редактор не выйдет из больницы, то они попросят его быть сватом на их свадьбе. «У покойников всегда хорошие лица», — заметил как-то, сидя в закусочной около вокзала, опять же Савамура.

— Вот так вот, избавившись от всего, исчезнуть в бездонном омуте, поручив все хлопоты солидному похоронному агентству, — что же плохого в нашей работе, Миясэ-сан? Есть, правда, угрызения совести, что зарабатываешь приличные деньги во время такой депрессии…

Перед глазами возникает лицо Савамуры в темных очках с золотой оправой, когда он жеманно расчесывает свои шелковистые волосы в корректорской. Ёнэкура как-то заметил:

— Сдается мне, что этот парень больше расположен к мальчикам. У него на лбу написано, что мастер брать за щеку.

У Ёнэкуры, видать, глаз наметанный, если говорит такое. Как бы там ни было, а внешность Савамуры не внушала особого доверия.

Миясэ переставляет лампу на полу. За спиной он чувствует колебание собственной тени на стене и потолке.

— Ну что, может, хватит на сегодня?

Из васицу[9], что рядом с комбинированной гостиной, доносится запах сена от новых татами, и Миясэ вдруг замечает, что его тень, разрастаясь, проникает в темноту этой комнаты. «Здесь у нас будет спальня», — думает он. Если приедут из Кобе родители Тамаки — разместим их в васицу, если нагрянет мать из Мацумото — остановится там же. Приглашение родственникам. Поздравительные речи. Место бракосочетания. Регистрация брака. Смена фамилии. Заявление об отпуске для свадебного путешествия. Необходимые покупки. Организация мальчишника после свадьбы с приглашением знакомых Тамаки. Переезд. Ангорка.

— Кстати, может, сегодня поедем ко мне домой?

— Нет.

Миясэ быстро подходит к стоящей возле мойки Тамаки и открывает кран. Сильный поток вмиг наполняет раковинки, спохватившись, он закрывает воду. Взглянув Тамаки в глаза, он замечает в ее контактных линзах, отражающих свет люминесцентной лампы, острый металлический блеск. Миясэ вытирает носовым платком руки и начинает через свитер гладить ее груди.

— …Ну, скажи, Коити, ты правда не против ангорки?

Тамаки слегка отводит взгляд.

«Что же есть на самом деле ее тело?» спрашивает сам себя Миясэ.

Стоя за спиной Тамаки, он продолжает ласкать ее груди. Спереди широкий ворот свитера собирается складками, поднимаясь к самому лицу, и обнажает белоснежную кожу ее плеч. В мерцающем свете лампы полоски от лифчика на ее спине кажутся келоидными рубцами.

— И левую тоже, — слышится через свитер сдавленный голос Тамаки.

Пальцы левой руки Миясэ нежно поглаживают ее теплый сосок. В неярком свете лампы ложбинка ее позвоночника подобна тонкому стеблю бамбука лунной ночью.

Миясэ отстраняет руки и сосредотачивает свой взгляд на попке. Крепкая как орех, того и гляди, лопнет от напора скрытой в ее недрах плоти.

В самом начале их романа Миясэ часто впивался зубами в ее зад и проникал языком в самую глубь. Тогда он забывал о Тамаки, он жаждал лишь женского тела. Ему даже хотелось, чтобы это тело принадлежало совсем другой, незнакомой, женщине.

Миясэ раздвигает две половинки. В темной щели между ними похлюпывает слизь — вот так намокла, думает он, затаив дыхание. Пальцы скользят от горячего нетерпения. На мгновение ему кажется, что он потрошит скользкую каракатицу.

В искусственном свете лампы тускло отражаются бесчисленные царапины в раковине, которую чистила Тамаки.

«Первая стадия окукливания шелкопряда… — говорит про себя Миясэ, разглядывая царапины на нержавейке. — Как же я сейчас далеко отсюда», — думает он.

— Да чего уж тут такого интересного, ерунда одна… — где-то в глубине сознания раздается голос Савамуры.

Миясэ плотнее обнимает Тамаки за узкую талию. Как-то фальшиво звучат эти слова из уст мужчины средних лет, держащего в руке только что отпечатанный номер газеты «Свастика». Сам-то он, небось, трахнет девчонку, вытрет ей пипиську салфеткой и завалится навзничь с сигаретой в зубах, раздумывая в постели об очередном заказе.

Тамаки, постанывая, скребет металлическое покрытие мойки. Окинув взглядом ее волосы, забранные в пучок, и белизну нежной шеи, он еще крепче хватает ее за бедра. Запах ее тела, смешанный с ароматом цитрусовых духов, волной обдает Миясэ.

Ее голова склоняется то влево, то вправо, следуя ритму его движений, в такт им поскрипывает вставная рама в окне на другом конце комнаты. Не убирая рук с ее талии, Миясэ оборачивается. В перекрестье света двух ламп по стене и потолку причудливо извиваются их тени. «Это моя поясница», — думает он, глядя на ритмично двигающуюся тень.

— Коити, ну, давай же…

Тело Тамаки извивается, вторя каждому его толчку. Левой рукой она выхватывает заколку и встряхивает головой. Волна ее длинных волос устремляется вниз, и тяжелый их запах добавляется к аромату ее тела и духов.

Живое существо в теле женщины. Миясэ вспомнилась планария — маленькое плоское существо, материал о котором он как-то собирал для своей статьи. Живет оно в пресной воде, размером около двух сантиметров. Отрезанная часть легко вырастает вновь, как хвост у ящерицы. Еще вдруг пришли в голову ассоциации с индийским плосколобом[10], или с фантастическим «сыном земли» — змеей, обитающей в горах. Все это представлялось чем-то гладким, скользким, наподобие человеческого эмбриона. И такое крохотное животное живет в теле Тамаки и управляет ее движениями. Представив во время соития, что он обладает самой планарией, которая забралась в матку Тамаки, Миясэ почувствовал, что силы его иссякают.

Тяжело сопя носом и сложив губки бантиком, Тамаки оборачивается назад. Начавший плавать в океане ее тела, Миясэ скользит взглядом по спине выпятившей перед ним зад женщины.

— Коити, ты о чем-то другом думаешь?..

Тамаки специально говорит слащавым голосом, как будто ничего не замечает. Взяв свой член в руки, Миясэ пытается проторить дорожку внутрь ее тела. Ее пропитанные любовной влагой жесткие черные волосы щекочут пальцы. Миясэ кажется, что Тамаки осознанно выбрала путь обычной домохозяйки. Она, конечно, понимает, что семейная жизнь пока еще его особенно не прельщает, но уверена, что, когда брак будет заключен и ему придется играть роль мужа или отца, он выбросит из головы студенческие мысли. И не важно, где он будет работать — в «Компанимару» или в газете «Свастика». Она думает, мужчины не понимают, в чем заключается счастье.

Кошка бродит среди книг… Кажется, это Аполлинер[11].

Аполлинер… Когда впервые за десять лет он произнес имя этого поэта, холодок пробежал по его коже. И одновременно покраснели кончики ушей. Он подарил сборник его стихов девушке по имени Юка, которую любил в студенческие годы. Вспомнив картинку на обложке, Миясэ подумал, что только ему одному могло прийти в голову такое воспоминание в момент, когда он прижимался своим поникшим членом к заднице стоявшей перед ним раком женщины.

Под мостом Мирабо тихо Сена течет, такая вот была картинка.

«Не опоздание, а просто поздний выход на работу», — успокаивал себя Миясэ.

Каждый раз, когда в начале одиннадцатого он входил в метро на линию Тодзайсэн, в воздухе чувствовалась какая-то расслабленность, как будто здесь заблудилась весна. Усевшись на краешек сиденья для пожилых и инвалидов и устремив неподвижный взор на непрерывно скользящие за окном крыши домов, Миясэ всегда вспоминал свои первые впечатления о воздухе Токио.

Это был запах плесени, Миясэ снимал комнатушку в четыре с половиной татами в районе Асагая. Его соседом был старик, который каждое утро начинал с дешевого сакэ. В комнате у Миясэ имелись: купленный у друга за десять тысяч иен магнитофон с поломанной правой колонкой, тумбочка немыслимого оранжевого цвета, тостер, покрытый сантиметровым слоем свалявшейся пыли, использованный презерватив с прилипшими к нему черными волосинками, завернутый в розовую салфетку, и др. Когда Миясэ вспоминал свою каморку, в нос ему ударял запах плесени. Этот запах был повсюду вблизи его жилья, и, только выйдя на солнышко, он чувствовал смену воздуха, принюхиваясь к своему телу, хранившему этот запах.

На полу вагона вздрагивают тени редких пассажиров. Глядя на них, Миясэ издает ка-кой-то утробный звук. Вчера ночью, расставшись с Тамаки, он вернулся в свою квартиру, которую снимал в районе Мусаси-Коганеи, и самоудовлетворился. После этого он принялся обдумывать схему рассадки гостей и, плеснув в стакан из бутылки, махнул виски со льдом. У него было такое чувство, что в голове беспорядочно раскачиваются две огромные гири. Когда же в своем движении они описывали крутую дугу, его тянуло на рвоту. Начал вспоминать лица важных гостей, которых необходимо было во что бы то ни стало пригласить. Образы некоторых из них непроизвольно вызывали обильное слюноотделение, отчего Миясэ пришлось несколько раз сглотнуть.

От входной двери редакционного офиса на Такаданобабе слышится визгливый голос Нисикавы. Миясэ, не затягивая галстук, непринужденно входит внутрь помещения, попутно он прихватывает со стеллажа свежий номер газеты.

— Эй, Миясэ, Миясэ!

В голову ударил острый запах чернил. В этот миг ему вспомнились первые дни работы и вечная усталость в пальцах от перелистывания шершавых страниц. Обыденность.

— Ой, какая беда-то случилась, ой, беда-а-а-а!

В поле зрения Миясэ — расстроенные лица сидящих за серым стальным столом его коллег, Найто и Мурой. О трагедии красноречиво говорят опущенные уголки рта Мурой, Найто тупо уставился в одну точку, ведающий распространением Кавабэ озабоченно запихивает газету в бумажный конверт. Миясэ переводит свой взгляд на захваченную со стеллажа газету, машинально выискивая опечатки, и в этот момент слышит:

— Ты что-то всегда опаздываешь. Уже час, как должен быть на работе. В чем дело?!

Это кричит Нисикава, тыча ему в нос черной ручкой.

— …Извините… а в чем, собственно, дело? Что за беда такая? — говорит Миясэ, убедившись, что нет опечаток на полосе, за которую он отвечает.

— Да Ламос этот, ну, собака господина Игараси из Мегуро. Может, оставим все как есть?

Ламос? А, это собака, про которую напечатали некролог с сообщением о месте похорон. Миясэ снова переводит взгляд на Найто, ответственного за эту статью. Тому всего двадцать четыре года, только закончил экономический факультет университета, одет в аккуратный серенький костюмчик, но есть в нем гниль какая-то. Наверное, бабы у него еще нет, вот семя и застоялось, как в глухом пруду. Уставившись в одну точку на столе, Найто пальцами левой руки загибает и разгибает уголки новых гранок.

Можно было без лишнего шума напечатать статью Найто как есть. Это все вина Нисикавы.

— На следующей неделе опубликуем статью с исправлениями и извинениями. Больше ничего не остается.

— Дело-то в том, что господин Игараси известный человек в Обществе любителей мелких животных. Что там ни говори, а в скверную мы попали историю.

— Пожалуй, больше всего не повезло кинологу Игараси, который сам отдал концы.

Нисикава на мгновение перестал теребить подбородок и укоризненно посмотрел на Миясэ. Слышно его дыхание, и губы только шевелятся.

— Ну и попали… — сварливым тоном говорит Нисикава, почесывая ручкой затылок, затем швыряет ее на стол. Живо представив себе вытекшие в колпачок чернила, Миясэ несколько раз сглатывает скопившуюся во рту слюну.

— Да, похоже, попали.

Я временно приостановил рассылку газеты, но на перепечатку день-то уйдет, как ни крути, и те, кто живет вдали от Токио, могут не успеть на похороны. Что они тогда скажут о нашей газете?!

«Если бы сейчас случилось землетрясение, мы бы, как-нибудь выкрутились», — подумал Миясэ, но вовремя спохватился и промолчал.

Тяжело сопя, Нисикава с Найто направились к небольшой ширме в глубине комнаты, и, как только они скрылись из виду, Миясэ скривил рот в беззвучной улыбке. Периодически из-за ширмы доносился голос Нисикавы — вот так влипли! Наверное, он с десяти утра твердит это Найто и Мурой. «Нудный тип… Но пусть талдычит, им еще повезло — мог бы вообще уволить!»

Запоздалая стрекоза с отвисшими лапками, в которых запутались грязные пушинки, бьется о принтер.

С характерным звуком пружинит продавленный, но сохранивший упругость резиновый коврик на полу, и открывается входная дверь.

Миясэ складывает и засовывает в карман пиджака свой галстук, который держал в руке. В корректорской на четвертом этаже не изменилось вчерашнее расположение столов, однако сегодня здесь совсем другие люди. Миясэ кивает головой Окуде, распорядителю программ типографии «Тайё». Тот поворачивает свою с проседью, коротко подстриженную голову и слегка посмеивается. Наверное, всем уже известно об анекдотическом происшествии в газете «Компанимару» — перепутали, кого хоронить будут, собаку Ламоса или ее хозяина.

Разминувшись с сотрудником, державшим обеими руками пустой чайник, Миясэ неторопливо осматривается. «Да, в четверг-то поспокойнее было, сегодня, в пятницу, даже присесть негде», — думает Миясэ в поисках свободного места. Как и вчера, в типографию приехали люди из разных газет, разного возраста, по-разному одетые, а воздух тяжелый, как в вагоне метро.

— …Требования по регистрации в сети отелей «Серебряная звезда»… Видите ли, это гостиницы для престарелых, следовательно, необходимо обеспечить им диету с уменьшенным содержанием соли, создать условия для передвижения инвалидов, ну и все остальное…

«Похоже, это говорит сотрудник газеты с ориентацией на владельцев отелей или же на престарелых», — думает Миясэ, стоя рядом с длинным столом.

На него посматривает сидящий за столом человек лет за тридцать с телефонной трубкой в руках. Миясэ отводит взгляд и устремляет его в глубь помещения. Тут-то он и замечает помахивающего ему рукой Савамуру в темных очках из газеты «Мёдзё», расположившегося за деревянным столом.

— Чегой-то ты вдруг сегодня пожаловал? — доносится до слуха Миясэ, когда он садится на указанное Савамурой свободное место. А сосед Миясэ, очевидно из газеты, обслуживающей ювелирные салоны, красной ручкой правит верстку рекламы колец с жемчугом, занявшей все пять столбцов.

— Да ничего особенного, перепечатка части тиража. Отложили на день распространение…

Упершись локтями в стол, Савамура беззвучно смеется, не изменяя геометрии своего рта. Темно-коричневый твидовый пиджак, под ним — черная водолазка, с которой, по мнению Миясэ, совершенно не гармонируют темные очки в золотой оправе.

— Ты как-то неважно выглядишь, устал, что ли?

«Да за кого ты меня принимаешь?» — проносится в голове у Миясэ, но все же он кивает в ответ головой. Алкоголь-то уж точно выветрился, а может, это усталость от вчерашнего онанизма? В самый разгар секса с Тамаки конец безнадежно опал, и как он ни реанимировал его — все без толку. Так и вернулся восвояси и перед тем, как залезть в ванну, кончил на журнальную картинку. Это была фотография девушки в кафе на фоне красных осенних листьев.

— Савамура-сан, а вы-то почему сегодня?..

— Да я почти половину недели здесь бываю. Я тебе раньше не говорил, что ли? Покойничков поджидаю. Вот за этим столом. Открою тебе служебную тайну: у меня в каждой больнице есть свои люди, чуть что — сразу мне звонят. Я пишу данные, а если нужна фотка башки покойного, то нанимаю рассыльного на мопеде — одна нога здесь, другая там, — и в набор. Как два пальца об асфальт!

Савамура снимает очки и аккуратно кладет их на стол. В его остром взгляде из-под нависших век затаилась усталая улыбка. Когда наблюдаешь за ним, создается впечатление, что он отрешен от остального мира. Возникают ассоциации с травой, с бумагой или какими-то растениями, чье присутствие в этом мире выражено очень слабо. Но это не так… Возможно, к пятидесяти все такими становятся, а может быть, эта мудрость есть следствие его необычной работы. Или, наконец, такова излучаемая этим человеком аура, размышляет Миясэ.

Он вынимает из кармана пиджака сигарету и вставляет ее в слегка поджатые губы. Прищурив один глаз, он прикуривает от одноразовой зажигалки и швыряет ее на стол. Заметив, что взгляд Савамуры следует за скользящей по столу зажигалкой, он делает быстрый вздох. Тамаки всегда ругала его за манеру бросать вещи. Будь то зажигалка, шариковая ручка, пакетик с аспирином или же компьютерная дискета — все слетало с кончиков его пальцев.

— Одно дело — в сердцах швырнуть деньги или телефонную трубку, а когда ты так поступаешь с обычными вещами, ты как бы пренебрегаешь мнением окружающих, — говорила Тамаки.

— Что мне каждый раз задумываться над такой ерундой? — со смехом парировал Миясэ, но вдруг посерьезнел, подумав об опасном своеволии своих пальцев. В такие минуты Тамаки всегда глядела на него искоса, фокусируя свой взгляд где-то у него за головой. Миясэ даже нравилось такое выражение ее лица.

— Миясэ, ну и длинные у тебя пальцы. Прям, как лапы большого паука…

Выпуская дымок тонкой струйкой, Миясэ поднял глаза на следящего за его пальцами Савамуру.

— Да, в самом деле… Мне это многие говорят, — отвечает Миясэ и чувствует, как потеют его руки под пристальным взглядом Савамуры — словно тот подглядывает за чем-то неприличным.

— Пожалуйста… Не смотрите так. Мне, право, стыдно, — говорит Миясэ, стараясь избавиться от завораживающего взгляда Савамуры, и чувствует, как краснеют кончики его ушей. Ему показалось, что на мгновение он заглянул в бездонную пропасть сознания собеседника, и его взгляду открылся поражающий воображение сгусток чужой памяти. Конечно же, Миясэ не мог проникнуть ни в образ мыслей Савамуры, ни в тайны его памяти, он лишь почувствовал, как внутри его головы разлилась черная и горькая смола. «Да, Савамура уже прожил долгую жизнь, не то что я», — думает Миясэ.

Пожевывая фильтр сигареты, он делает затяжку. И в этот момент:

— «Компанимару», третья линия, «Компанимару», третья линия, — хрипит динамик телефона внутренней связи.

— Да, пожалуйста, — говорит Савамура, указывая на стоящий рядом с ним телефон, но Миясэ предпочитает воспользоваться аппаратом журналиста из газеты, связанной с ювелирными салонами.