Саммерленд, или Летомир

— Я просто заметил, молодой человек, что ты окажешься в игре быстрее, чем тебе кажется.

Этан решил, что старикан шутит — или думает, что шутит. Неофициальное исследование, проведенное Этаном, показало, что семьдесят три процента всего, что говорят ему взрослые в течение дня, является, с их точки зрения, шутками. Но тон, которым говорил старичок, чем-то обеспокоил Этана — поэтому он прибег к своей обычной стратегии относительно взрослого юмора и сделал вид, что не расслышал.

В первой половине четвертого иннинга Дженнифер Т. снова вышла отбивать. Тонкую светлую биту она несла на плече, как удочку. Став на площадку дома, она уставилась на свои башмаки. Сразу было видно, что человек относится к задаче вдумчиво. Дженнифер Т. одна во всей команде, а может, и на всем Клэм-Айленде, любила бейсбол по-настоящему. Любила яркие мазки травы на штанинах и звон, который производит бита, когда бьет по мячу. Она умела отбивать вполсилы и в полную силу, умела обратить простой базовый хит в тройной, а тройной — в хоум-ран внутри поля. Она никогда не хвастала своим умением, никогда не выставлялась перед другими игроками, но при этом требовала, чтобы ее называли Дженнифер Т., а не просто Дженнифер или, хуже того, Дженни.

Бобби Блейден, питчер «Энджелс», подал мяч низко и далеко, но у Дженнифер Т. руки были длинные и она любила дальние подачи. Она взмахнула своей тонкой битой и снова послала мяч через голову шорт-стопа на левую сторону. Левый игрок перехватил мяч и ловко передал его игроку у второй базы, но когда пыль улеглась, Дженнифер Т. была уже в безопасности.

— Вот оно, парень, — сказал старик. — Готовься.

Этан снова обернулся, чтобы выразить взглядом то, что он думает о надоедливых болельщиках, но за ограждением, как ни странно, никого не оказалось. Бита снова хлопнула по мячу, и все игроки «Рустерс» вместе с родителями дружно взревели. Дженнифер Т. явно удалось переломить игру. Сингл Троя Кнейдела позволил ей заработать очко, после чего, как позднее выразился мистер Фельд, у Бобби Блейдена «отвалились колеса». Игроки «Рустерс» выходили отбивать один за другим. Дженнифер Т., когда снова пришла ее очередь, заработала прогулку и украла вторую базу. Когда на Кайле Олафсоне случился наконец третий аут, «Рустерс» вел со счетом 7:2.

— Мистер Уигнатт, станьте у третьей базы, — гаркнул мистер Олафсон. Он раскраснелся, и его светлые глаза приобрели слегка безумное выражение. Перевеса в пять очков команда «Рустерс» добилась впервые за весь сезон.

— Папа, ведь это я третий, — возразил Кайл.

— Третий-то ты третий, вот только в чем? Присядь, сынок — ты в ауте. Давай, Уигнатт, выноси свою искусственную задницу на поле. — Мистер Олафсон подтолкнул Тора к третьей базе, но взглянул на Этана и заколебался. — И это… загрузи свою полевую программу.

— Есть, сэр, — бодро ответил Тор.

У Этана забилось сердце. Что, если «Рустерс» удержит свой перевес? И добавит к счету еще несколько ранов? Если мистер Олафсон со спокойной душой вводит Тора в игру с разницей в пять очков, сколько очков понадобится ему, чтобы ввести Этана? Этан ничуть не сомневался в своей способности свести на нет преимущество в шесть, семь и даже восемь очков.

Его опасения крепли при каждом взгляде на трибуну, где сидел его отец с широченной улыбкой на лице. В своей половине пятого иннинга они добавили к счету еще два рана, и Этан начал тихо паниковать. Мистер Олафсон то и дело посматривал в его сторону. За два иннинга до конца игры «Энджелс» ввела нового питчера, и Дженнифер Т. снова вышла отбивать. На этот раз она впечатала мягкий драйв глубоко в траву на левой стороне и в мгновение ока домчалась до базы. Еще два рана — и счет стал 11:2. Этан снова бросил взгляд на трибуну и увидел, что странный старичок сидит теперь рядом с мистером Фельдом и смотрит не на поле, как все нормальные болельщики, а прямо на него, Этана. Старичок кивнул ему, сжал кулаки так, точно держал в руках биту, и взмахнул этой воображаемой битой. Потом указал на Этана пальцем и ухмыльнулся. Этан отвел глаза, и его взгляд, обойдя поле и автостоянку, перешел на опушку леса. Там на поваленной березе мелькнуло что-то рыжее с пушистым хвостом.

Этан, сам себе удивляясь, пробурчал непонятно в чей адрес, что ему срочно надо в туалет, — а потом, не задумываясь и не оглядываясь назад, устремился в лес за бушменчиком.

Поле Джока Мак-Дугала занимает только нижнюю часть Зуба — ту, где Зуб смыкается с кабаньей челюстью. Весь остаток длинного зубчатого мыса занимает лес, пятьсот акров высоких берез — бумажных берез, по определению мистера Фельда. Еще, как объяснил Этану отец, их называют челночными: из внутренних слоев их коры индейцы строили свои каноэ, а тонкую белую бересту использовали для письма и рисования. В дождливые зимние дни, когда березы стоят голые, березняк на самом конце Клэм-Айленда кажется неуютным, призрачным — и даже в такой вот ясный летний день, когда деревья покрыты зеленой листвой, шорох в его кронах и белые стволы создают особую, таинственную атмосферу. Деревья плотным кольцом окружают бейсбольное поле, автостоянку и травянистый склон с флагштоком, где устраиваются свадебные приемы. Они стоят рядами, как зрители, за самой зеленой изгородью внешнего поля. Каждый мяч, ушедший в лес, считается хоум-раном и пропадает там навсегда.

Этан пробежал через стоянку и перескочил через дерево, где мелькнул рыжий хвост. Прямо оттуда начиналась тропинка на северную сторону Зуба. Сначала Этан бежал по ней, надеясь увидеть в лесу бушменчика, но потом слабый зеленый свет, проникающий сквозь листву, стал давить на него, опутывая его тенями. Этан перешел на трусцу, а потом и на шаг, все время прислушиваясь к какому-то мягкому, ритмичному звуку. Сначала он говорил себе, что это его собственное дыхание, после сообразил, что это, должно быть, волны, набегающие на берег Саммерленда. Именно туда и вела тропинка — на берег, к Хотел-бич. Туда любили ходить в основном подростки, но Этан с отцом тоже побывали там как-то раз. Во время устричного бума там было что-то вроде курорта, который так и назывался: Саммерленд. На пляже до сих пор можно видеть руины пляжных кабинок, полуразрушенный танцевальный зал и скелет старого пирса.

Теперь это место представлялось Этану самым что ни на есть подходящим. Он пересидит там пару часов, мучаясь сознанием своего позора и ненавидя себя самого, а когда его найдет полиция, отец уже так разволнуется, что забудет и простит ему и его трусость, и его провал в качестве бейсболиста. Он поймет наконец, сколько огорчений и страхов приносит Этану эта игра. «Как же я раньше не догадывался? — скажет он. — Конечно, ты можешь уйти из команды, сынок, о чем разговор. Я ведь хотел как лучше».

Дойдя до Хотел-бич, Этан начал прямо-таки упиваться своими переживаниями, а про бушменчика и думать забыл. Лес кончился, и Этан вышел на пляж. Плотный песок поскрипывал под ногами. Этан сел на большую суковатую корягу, где они с отцом завтракали в свой первый приход сюда. Это была громадная коряга, обломок какого-то древнего, реликтового дерева. Этан внезапно ощутил холодное дуновение ветра, которого прежде не замечал, и увидел тучи, идущие на остров с Олимпийского хребта, а потом услышал голоса. Он юркнул обратно в лес и стал прислушиваться. Голоса были мужские и показались Этану какими-то недобрыми, даже враждебными. Пригнувшись, он осторожно пробрался к разрушенным кабинкам.

Рядом с танцзалом стоял большой «рейнджровер» с надписью «Трасформ Пропертиз». Четверо мужчин в деловых костюмах рассматривали на его капоте какие-то планы. Несмотря на ясный солнечный день, они все надели поверх костюмов ярко-желтые дождевики и прорезиненные сапоги с металлическими носами. Ничего, казалось бы, такого — ну, стоят себе люди в дождевиках и при галстуках, — но Этан сразу почувствовал, что они затевают недоброе.

Мужчины о чем-то спорили. Один из них, указав на землю, взмахнул руками и достал из багажника лопату. Под неодобрительными взглядами трех остальных он отошел к танцзалу, сильно заросшему лесом за последние сорок лет, снова ткнул пальцем вниз, как будто самый веский его довод заключался именно там, и вогнал лопату в ковер из травы и желтых цветков.

У самого локтя Этана раздался горестный, тяжкий, протяжный вздох — так вздыхают люди, когда то, чего они боялись больше всего, наконец осуществляется. Этан услышал это яснее некуда и оглянулся, но позади никого не было. Волоски на руках и на затылке Этана поднялись дыбом. Холодный ветер вонзался в него, как край лопаты. Человек с заступом, вскрикнув, схватился за шею, и что-то — похоже, галька — упало в траву позади него. Этан поднял глаза и увидел на ветке ближней березы рыжего зверька с насмешливыми глазами, куда больше похожего на лису, чем на бушменчика, — и все-таки это была не лиса. Во-первых, у него были руки, как у енота, и в одной из них зверек держал рогатку. Во-вторых, лицо у него было совершенно человеческое, хотя и заостренное по-лисьи. Усатое и длинноухое, оно выражало веселое удовлетворение. Увидев Этана, зверек отсалютовал ему рогаткой, потом посерьезнел, шмыгнул вниз по стволу и был таков.

У Этана, должно быть, вырвался какой-то удивленный возглас, потому что все четверо мужчин повернулись в его сторону. Этан замер на месте, и сердце у него заколотилось так, что он ощутил это корнями зубов. Глаза этих людей скрывались за узкими темными очками, рты были тонкие, почти безгубые. Сейчас они его схватят! Этан повернулся, чтобы дать стрекача в лес, и тут же наткнулся на старичка с индейским хвостом. Для своего возраста и малого росточка тот оказался удивительно стойким. Этан отлетел от него и шлепнулся наземь, а старичок, кивая головой, остался стоять, как стоял.

— Говорил я тебе, — сказал он.

— А что там — правда моя очередь? Меня вызвали на поле?

— Вызовут непременно, если ты сам захочешь.

Этану хотелось одного — убраться подальше от людей из «Трансформ Пропертиз».

— Я тебя за это не упрекаю, — сказал старичок. (Этан так перепугался, что лишь много позже сообразил, что тот прочел его мысли.) — Отсюда и правда лучше убраться.

— Кто они такие? — спросил Этан, шагая следом за стариком. Тот был тоже в костюме, но мешковатом и сшитом из какой-то оранжевой клетчатой ткани — совсем как обивка старой кушетки на веранде Райдаутов.

— Самые плохие люди на свете. Меня, кстати, зовут Хирон Браун. Когда я был питчером в «Хоумстед Грейс», меня прозвали Безымянником.

— Потому что у вас большой безымянный палец? — догадался Этан.

— Нет — потому, что у меня его вовсе нет. — Старичок поднял морщинистую правую руку. — Ты не поверишь, какие безумные полеты совершал мой мяч из-за отсутствия этого пальца.

— Вас послали меня искать? — спросил Этан, когда они дошли до автостоянки. Ему уже слышались выкрики зрителей, насмешливые голоса мальчишек и скрипучие уговоры тренера Олафсона.

— В общем-то да, — сказал Безымянник Браун, — и давно уже.

Это был самый странный момент за все это странное утро. Когда Этан вернулся на скамейку, никто к нему даже головы не повернул — никто как будто даже и не заметил, что он уходил. Но не успел он плюхнуться на твердое сосновое сиденье, как мистер Олафсон посмотрел на него и многозначительно подмигнул.

— Ну, Большой Этан, готовься — сейчас будешь играть.

Оказалось, что дела у команды обстоят уже не так замечательно, как в момент Этанова бегства. Соперники отыграли шесть ранов, и счет стал 11:8. Но начался последний, седьмой иннинг[3], и спортивная этика лиги «Мустанг» обязывала мистера Олафсона выпускать на поле каждого боеспособного игрока своей команды — хотя бы на половину иннинга. Пока что у «Рустерс» имелось два аута, двое бегущих, ни одного рана, и Этану предстояло подкрепить преимущество своей команды.

— Ступай, — сказал ему мистер Олафсон, как говорил всем. — Ступай и лупцуй.

«Лупцевать» Этан отнюдь не собирался. Этан Фельд, выходя на площадку, старался махать битой как можно реже. Он держал ее на плече и дожидался прогулки. По правде сказать, он просто боялся предпринимать что-либо еще, боялся, что в него попадет мяч, а больше всего, до смерти боялся заработать страйк, замахнувшись понапрасну. Может ли быть что-нибудь позорнее того? «Пролетел» — так говорят всегда, когда человек терпит неудачу, когда он напортачит в чем-то, и не только в бейсболе. Блестящими питчерами лига «Мустанг» не могла похвалиться, и тактика Этана, который просто стоял и ждал четырех плохих подач вместо трех хороших, часто оправдывала себя. При этом она не прибавляла ему уважения в глазах других игроков. В лиге «Мустанг» Этан, все время ждущий прогулки, заслужил себе прозвище Песик.

Он поплелся к площадке «дома», волоча за собой биту, как пещерный человек в мультике — дубину. Вскинув ее на плечо — оно еще болело после того, как мистер Фельд затормозил, чтобы не переехать зверюшку, то ли лисичку, то ли обезьянку, — он посмотрел на отца. Тот поднял большие пальцы вверх. Этан перевел взгляд на Пера Дэвиса, подающего в команде соперников. Появление Этана явно не доставило Перу положительных эмоций. Он поморщился, вздохнул, проделал потяжку, и что-то всколыхнуло воздух у самой руки Этана.

— Страйк ОДИН! — выкрикнул судья, мистер Арч Броди, аптекарь. Он всегда объявлял болы и страйки смачно и четко.

— Давай, Песик, — завопил Кайл Олафсон, — снимай свою биту с плеча!

— Давай, Пес! — подхватили другие мальчишки.

Что-то снова пронеслось по воздуху между Этаном и Пером.

— Страйк ДВА! — объявил мистер Арч Броди.

— В следующий раз лучше приготовься отбить, — посоветовал скрипучий голос Безымянника Брауна, но среди зрителей Этан старичка не нашел, хотя голос прозвучал у самого его локтя. Зато Дженнифер Т. смотрела прямо на него.

— Дыши, — беззвучно, одними губами выговорила она, и Этан осознал, что задерживает дыхание с того самого момента, как мистер Олафсон посмотрел в его сторону.

Он сошел с площадки, подышал и встал обратно, решив, что на этот раз врежет. На риск идти можно, когда счет у тебя нулевой, но поскольку он уже заработал два страйка, лучше, пожалуй, все-таки сделать взмах. Когда Пер Дэвис откинулся назад для подачи, Этан, перехватив рукоять, поднял и опустил плечи. К сожалению, перед тем как размахнуться, он сделал нечто не совсем подобающее, а именно зажмурился.

— И ТРИ! — провозгласил мистер Броди, решив его судьбу.

— Ничего, — сказала Этану Дженнифер Т., когда они вместе вышли на поле. — Мы их удержим. Главное, что ты пробил.

— Ага.

— И размах у тебя был хороший.

— Угу.

— Только ты немного рано замахнулся.

— Я зажмурился, — сказал Этан.

Дженнифер Т., встав у своей первой базы, потрясла головой, давая понять, что терпение ее на исходе, и повернулась лицом к «дому».

— Ну хоть на поле-то не жмурься, ладно?

На поле (тренер всегда ставил Этана во внешнем секторе справа, где игроков, желающих остаться невидимыми, помещали со времен изобретения бейсбола) он, однако, всегда играл еще хуже. Где уж там ловить мяч — Этан даже не видел этот самый мяч, когда тот летел к нему. Даже когда флай падал в траву и катился к ограждению, подскочив не меньше трех раз, Этану стоило труда отыскать его. Потом он находил-таки мяч и бросал! Ой! Все отцы, следившие за игрой из-за спины кэтчера, в отчаянии ударяли себя по лбу. Этан ни разу не вспомнил, что мяч следует бросать отсекающему, который стоит между ним и «домом» специально для того, чтобы передавать мячи кэтчеру. Нет, он метал сплеча, крепко зажмурившись, и мяч даже близко к «дому» не попадал. Он улетал на стоянку за третьей базой, а один раз угодил прямо в зад спящему лабрадору.

Этан занял свое место, надеясь всем сердцем, что на этот раз, пока он там стоит, ничего не случится. Рука в новой, жесткой полевой рукавице вспотела и начинала неметь. Холодный ветер, который он ощутил на Хотел-бич, дул теперь и на поле, и тучи заслонили солнце. Этан щурился от серого, вызывающего головную боль света. Голос Хирона Брауна звучал в голове к немалому раздражению Этана. Интересно, задумался он, есть ли для мозга какая-то разница между тем, что ты слышишь, и тем, что ты вспоминаешь из слышанного? Затем он перебрал в уме несколько версий, объясняющих присутствие на Клэм-Айленде редкого африканского примата. Его мысли, таким образом, были весьма далеки от бейсбола. Он смутно отмечал, как другие игроки болтают, хлопают рукавицами, дразнят или ободряют друг дружку, но чувствовал себя очень далеким от всего этого. Как одинокий воздушный шарик на дне рождения, который отцепился от стула на лужайке и улетает в небо. Мяч хлопнулся поблизости и покатился к изгороди целеустремленно, словно по важному делу.

Как выяснилось позднее, Этану полагалось этот мяч поймать. Противники сделали четыре рана, и финальный счет стал 12:11 в их пользу. Иными словами — восемь поражений подряд. Игрок «Энджелс», отбивший мяч, который Этану полагалось поймать, — Томми Блюфилд, — разозлился на Этана: этот мяч, хотя он принес победу всем трем бегущим и самому Томми, не был засчитан как крупномасштабный хоум-ран, потому что Этан допустил ошибку. Этан должен был поймать этот мяч.

— Вонючка, — сказал ему Томми Блюфилд.

Все вокруг только и думали что о позоре, которым покрыл себя Этан, — так, во всяком случае, казалось ему, когда он тащился к трибуне, где ждал его отец с помятым цветком улыбки на лице. Товарищам по команде следовало бы прогнать Этана сквозь строй, лупцуя его рукавицами. Следовало бы сорвать командную наклейку с его плеча, сломать его биту и не взять его с собой на послематчевую пиццу в Клэм-Сентер. Вместо этого они, как-то сразу утратив интерес к постыдной саге Этана Фельда, обратили свои лица к небу. На поле Джока Мак-Дугала, на Зубе, где небо каждое лето на памяти островитян оставалось синим и безоблачным, пошел дождь.

Глава вторая

ПЕРСПЕКТИВНЫЙ КАДР

Всю ночь Этану снился жуткий вариант бейсбола, где было семь баз, двое питчеров, а внешние поля простирались в бесконечность. Проснувшись, он увидел, что на груди у него сидит рыжая обезьяна-лисичка. Густая шерстка аккуратно причесана, косички на голове заплетены голубыми лентами, в зубах трубка. Этан открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Зверек давил ему на грудь, как мешок с гвоздями. Существо это, даже хорошо вымытое, с бантиками в косах и надушенное розовой водой, все равно воняло лисицей, илом и сырым мясом. Блестящие черные глаза на умной мордочке смотрели на Этана с любопытством и легким сомнением. Этан несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба на песке, тщетно пытаясь позвать отца.

— Спокойно, поросенок, — сказала лиса-обезьяна. — Дыши глубже. — Голос у нее звучал, как старая пластинка в граммофонной трубе. — Вот так, — продолжила она успокаивающе, — знай дыши и не бойся старого мистера П.: он ничего тебе не сделает, даже волоска на твоей безволосой поросячьей шкурке не тронет.

— Ч-чего? — выдавил из себя Этан.

— Меня зовут Пройдисвет, я волшебный лис, и мне семьсот шестьдесят пять лет. Меня послали, чтобы предложить тебе неувядающую славу и фантастическую судьбу. — Лис поскреб черным когтем свою белоснежную меховую манишку и наставил на Этана черенок своей трубки. — Так что дыши глубже.

— Ты сидишь… у меня… на груди.

— Хо-хо! — Лис перекувыркнулся назад, показав себя во всей красе и спереди, и сзади. Раньше Этан как-то не замечал, что Пройдисвет ходит голый, потому что считал его (теперь стало ясно, что лис именно «он») животным, но теперь — дело другое. Штаны бы надел, что ли. Исполнив свое сальто, лис приземлился на длинные задние лапы, куда более лисьи, чем его проворные черные ручки. — Прошу прощения.

Этан сел и попытался дохнуть полной грудью. Часы на тумбочке показывали 7.23. Отец того и гляди войдет в комнату и застанет его за разговором с этим пахучим рыжим созданием. Пройдисвет заметил, что Этан смотрит на дверь, и сказал:

— Насчет родителя не беспокойся. Соседи снабдили меня сонным заклятьем. Твоего папашу сейчас даже Рваной Скалой не разбудишь.

— Рваная Скала? Где это?

— Это не место, — сказал Пройдисвет, заново раскурив трубку. Трубка у него была выточена из кости («Не иначе как из человечьей», — подумал Этан). Чашка сделана в виде головы Авраама Линкольна с бородкой — ну надо же. — Это время, точнее говоря, день. День, когда все спящие пробудятся, включая и мертвых, — только не твой старик. Даже если Рваная Скала случится, он будет крепко спать, пока ты не вернешься благополучно после разговора с Соседями и я не уложу тебя обратно в твою поросячью постельку.

В книжках или в кино люди, когда с ними случаются странные вещи, часто говорят: «Наверное, мне это снится». Но ведь во сне ничего не кажется странным. Этан думал, что видит сон, не потому, что к нему явился волшебный лис с нелепым предложением, и не потому, что этот лис курил трубку, набитую явно не табаком, а как раз потому, что ничто из всего этого не казалось ему особенно странным.

— Что это за фантастическая судьба? — спросил он. Ему, непонятно с чего, вдруг подумалось, что судьба эта как-то связана с бейсболом.

Пройдисвет встал и зажал в зубах трубку с очень лисьим выражением лица.

— Ага, интересно? Тебе представляется редкий шанс получить уникальные знания.

— Какие это? Скажи толком!

— Я тебе все расскажу по дороге. — Пройдисвет пустил струю голубого дыма, пахнущего горелой мебельной обивкой, спрыгнул с кровати, развалистой походкой прошагал к окну, подтянулся и вскочил на подоконник. — Надень свитер, — сказал он. — Шмыгать будет холодно.

— Шмыгать?

— Ну да, по Древу.

— По Древу? — Этан снял со спинки стула свитер с капюшоном. — Какому еще Древу?

— По Древу Миров, — нетерпеливо бросил Пройдисвет. — И чему тебя только в школе учат?

Волшебные лисы любят поучать — это давно известно. Пройдисвет, шагая по Фельдовской подъездной аллее, прочел Этану целую лекцию об истинной природе Вселенной — это было одной из его излюбленных тем.

— Можешь ты представить себе бесконечное дерево? — спросил он. У почтового ящика с надписью «Фельд Эйршип» они свернули налево, пролезли под проволочной оградой и пошли на запад вдоль пограничной линии, отделяющей Фельдов от Юнгерманов. — Дерево, корни которого змеятся до самого дна великой бездны, а концы ветвей тянутся в недостижимое?

— Я все могу представить, — ответил Этан, цитируя мистера Фельда, — кроме отсутствия воображения.

— Сильно сказано. Что ж, вот и представь. Если ты когда-нибудь смотрел на большое дерево как следует, ты знаешь, что от земли идет сначала ствол, потом развилки, которые в свою очередь делятся на сучья, а те на ветки, а те на веточки и так далее, до самых тонюсеньких побегов. Все это разрастается во все стороны, изгибается и переплетается. На самых концах помещается миллион миллионов зеленых отростков, раскиданных по небу, как вспышки от фейерверка, но если ты спустишься от тысячи миллиардов зеленых пальцев по веточкам, веткам и сучьям, то попадешь в так называемую осевую точку и увидишь, что вся эта кружевная масса сводится всего к четырем большим ответвлениям, отходящим от главного ствола.

— Да, понял, — сказал Этан.

— Теперь допустим, что дерево это невидимо. Нематериально. Ты не можешь потрогать его.

— Допустим.

— Единственная видимая его часть — это листья.

— Ясно.

— Листья этого нескончаемого дерева — это миллион миллионов мест, где происходит жизнь, где случаются разные истории, где появляются и исчезают живые существа.

Этан подумал немного.

— Клэм-Айленд — он тоже как лист?

— Не «как», а просто лист. Древо — не какая-то там метафора, поросенок. Оно реально. Оно существует. Оно всех нас держит на себе, и нас с тобой, и Болгарию, и планету Плутон, и все прочее. Если что-то является невидимым и нематериальным, это еще не означает, что его не существует.

— Ну да, понятно.

— Так вот. Четыре больших ответвления, каждое со своими сучьями, ветками и листьями, — это четыре Мира.

— Ясно. Четыре Мира.

— А их ветки — это мириады путей, соединяющих листья: дороги, тропы и космические маршруты. И есть во Вселенной такие существа, которые способны перескакивать с листа на лист и с ветки на ветку. Они называются тенехвостами, и я тоже принадлежу к ним. Путешествие вдоль ветки называется шмыгней — это самое мы сейчас и делаем. Далеко таким манером не уйдешь, это очень утомительно, но можно путешествовать очень быстро.

Лис взобрался на низкую межевую бровку, вызвав фонтан сухих листьев и гальки, а потом нырнул головой вперед в заросли ежевики. Этану ничего не осталось, как последовать за ним. В гуще было темно, холодно и сыро, как будто они залезли не в ежевичник, а в глубокую пещеру, — и что-то тихо позванивало, точно обледеневшая хвоя на ветру. Миг спустя Этан без единой царапины очутился на знакомом лугу, за которым начиналась белая тайна берез.