Помоги проекту - поделись книгой:
На Южный вокзал Иван Фёдорович на всякий случай решил не соваться, сошел из электрички на подъезде к городу и поймал частника на копейке. Помнится, в детстве их называли грачами или иванами, но Ковалю по понятным причинам такая классификация не нравилась. Водила по дороге привычно жаловался на отсутствие дорог и цены на бензин — хоть что-то оставалось неизменным. Привычно пропуская водительское нытьё, гендиректор с новой приставкой «экс» смотрел в окно и вызывал из памяти образ своих врагов...
У Чалого были светлые, почти белые глаза, оказывавшие гипнотическое воздействие на большинство представителей обоих полов, исключая бабушек и боксеров с борцами весом выше среднего. Его дважды принимали за кражи со взломом ликёроводочного на базачике у метро, ещё говорили, что, забеременев от него, одна девочка из соседней школы удавилась.
Проведя небольшое погружение в глубине себя, Иван Фёдорович неожиданно выяснил, что, наверное, с тех времён панически боится людей со светлыми глазами. А вот бородатые всегда внушали ему безграничное доверие, тут уж спасибо Михаилу Робертовичу Вербицкому.
Цвет глаз Шила не припоминался, да и вряд ли кто-нибудь пытался их рассмотреть внутри жирных щелей, сквозь которые Шиляев-старший презрительно обозревал район. Он уже в восьмом классе весил больше ста килограммов, единственным его конкурентом в этой номинации был известный жирдяй Бяша, которого мучили за безобидный нрав ничуть не меньше Пипетки.
Водила нагло припарковался на пешеходном переходе и начал старательно изображать уставшего обманутого жизнью человека, у которого нет сдачи с двадцати долларов. На полустанке поменять деньги было негде, но вечнозелёные портреты мёртвых президентов США спасли и здесь. Иван Фёдорович с лёгким сердцем отдал двадцатку и лишний раз порадовался своей безалаберности — все сотрудники пользовались пластиковыми карточками, а он по старинке отдавал приоритет наличке. По карточке проследить было бы намного легче, чем по приметам: худой шатен 30-35 лет, среднего роста, с залысинами, в очках.
Без мобильного телефона узнать реальный курс доллара к гривне было трудно, и ещё неизвестно, работает ли здесь GPRS. Вспомнив, что никто из разумных гражданских лиц на родине прилюдно деньги не пересчитывает, Иван Фёдорович на ощупь, в кармане, отделил сверху пачки три сотенных бумажки и отправился к обменному киоску, который теперь располагался на месте старинной «Союзпечати», в которой Пипетка регулярно приобретал еженедельник «Футбол-Хоккей».
В этой жизни мясо в жаркое кладут сверху, человек регулярно притягивает к себе все свои негоразды и, не начав даже обдумывать пути убийства хотя бы первого из своих недругов, Иван Федорович столкнулся лицом к лицу с Чалым. Он практически не изменился, такой же худой ковбой с пронзительными глазищами и едва заметными оспинами на лице. Чалый стоял в нескольких метрах от киоска в чёрной кожаной куртке, синих брюках со стрелочками от классического спортивного костюма «Адидас» и белых кроссовках того же братца Дасслера.
Иван Федорович был о себе лучшего мнения — участие в миллиардных сделках и множестве бизнес-конфликтов должно было закалить гендира. Но нет, он встал, как столб и вылупился на человека, к которому по всем канонам должен был подойти в темноте и со спины. Чалый не мог не обратить внимание на странного мужика, застывшего на подходе к «обменке», он зримо насторожился, пробыл в этом состоянии секунд пять, после чего одновременно начал улыбаться и шагнул навстречу.
«Коваль, ё-моё, какие люди без охраны!» — закричал он, не стесняясь базарной толпы и через мгновение обнимал человека, в котором как-то под Новый год любовь к людям была убита прямой наводкой из мочеиспускательного канала. Пипетка молчал, а Чалый дальше тараторил: «Коваль, пиздец-блядь, я смотрю, ты — не ты, красавчик вообще, приехал на район». И так далее.
Иван Фёдорович не вымолвил ни слова, а Чалый уже потянул его в сторону близлежащего кафе с крошечной витриной, на которой было написано «Ромашка». Чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений по поводу значения этого слова, справа от вывески, под грязным стеклом был нарисован большой одноимённый цветок, в сфере которого не хватало одного лепестка. Наверное, это должно было означать начало гадания о любви.
Кафе оказалось наливайкой, всего два крошечных столика слева и длинная очередь из типичных доходяг и работяг справа. Чалый с ходу растолкал собрание и буквально вытолкнул героя дня к прилавку, за которым опухшая мадам с вызывающим макияжем двигала пластиковыми стаканчиками, как напёрстками в известной игре.
«Лора, дыбани, кого привёл!» — перешёл на тон вверх Чалый и театрально распростёр руки в направлении Ивана Фёдоровича. «Бывают в жизни злые шутки, сказал петух, слезая с утки», — ответила женщина, которая никак не могла быть Быковской, и в припадке радости разомкнула алое пятно, призванное подчеркнуть края рта, засветив при этом два-три зуба из жёлтого металла.
Ступор нарушился, и Ваня сам собой произнёс — «Привет, Лера». Чалый тем временем повернулся к очереди, которая начинала формировать в своём эпицентре недовольство происходящим. «Так, тер пилы, отканываем по-тихо му, у нас тут встреча одноклассников» (примечание переводчика: слово «встреча» тут следует произносить как в оригинале, т. е. «встрэча»).
Лера, по-прежнему улыбаясь дорогими резцами, откинула крышку стойки и освободила проход. Чалый с ходу цепанул со стеллажа бутылку коньяка, которая, судя по виду, содержала в себе пищевой спирт второй категории и изрядную порцию красителя. Лера пропустила их вглубь узкой кулисы, а сама вышла выгонять клиентов. Один высокий хмурый мужик начал гневную речь, налегая на причастия «хуйня» и «херня», но был прерван на полуслове — Чалый рванулся к стойке, моментально перегнулся через неё и метко залепил харчок прямо в лицо революционеру. На обратном движении он отклонился вниз и подхватил в косой витрине тарелку с котлетами, присыпанными вялой петрушкой.
Он закончил этот потрясающий пластический этюд, от которого прослезился бы сам Марсель Марсо, разворотом к ошарашенному Ковалю, обняв его рукой, в которой был коньяк, и потянул к приоткрытой задней двери.
Чалый подвинул ногой стул, поставил на него блюдо с котлетами, одним движением сорвал крышку с коньяка (судя по бутылке и этикетке, она вряд ли скручивалась, только срывалась), хлебнул из горла и неожиданно поцеловал одного из лучших топ-менеджеров Москва-Сити в губы. «Коваль, пиздец, я так рад, отвечаю!» Со словом «пиздец» Иван Фёдорович был, в принципе, согласен. Иначе происходящее не назовёшь.
В проходе нарисовалась по-прежнему улыбающаяся Лера, и тут Ваня наконец-то узнал имя Чалого: «Серёня, не заёбывай гостя», — сказала она и начала разбирать пирамидку прозрачных пластиковых стаканов. Иван Фёдорович лихорадочно пытался придумать, что делать дальше, и в паузе выпил. Пойло было резким и тошнотворным, но Лера поднесла пухлой рукой ломоть лимона, он зажевал его и стало проще...
Чалый, в отличие от своего гостя, имя «друга» знали пронёс через годы — «Ваня, как хорошо, что ты приехал!» Выпили по-второй, теперь уже с Лерой и тостом — «За встречу». Потом Чалый сделал серьёзное лицо, налил по третьей и сказал, что надо выпить за Шило, который не дожил до такой радостной встречи. Из комментариев Быковской Иван Фёдорович понял, что старший Шиляев умер из-за сердца три года назад. Задача сама собой упростилась ровно на пятьдесят процентов.
Известие о безвременной кончине Шила стало не единственным откровением. Как выяснилось, оба одноклассника были в курсе жизненных достижений Коваленко — Москва, бизнес, женитьба, дочь. Мир тесен, и мамина подружка Вера оказалась тёткой Чалого. Век живи, век удивляйся.
Выпили две бутылки, после чего отправились к кинотеатру «Жовтень», где в кафе встретились с Саней Васильченко и Севой Домановым, которые тоже учились в классе «А». Дальнейшее развитие событий спрессовалось, Иван Фёдорович начал говорить и поднимал тосты, Бычка опять плакала по Шилу и завучу Леониду Фёдоровичу, который умер на прошлые майские, подавившись куском шашлыка. К разговору присоединились ещё какие-то смутно знакомые личности, среди которых Коваль опознал только Чечендаева.
Потом кафе закрылось и пошли на школьный двор. Была глубокая ночь, и Чалому кто-то из окружающих вынес из дому гитару. Пели «Гоп-стоп» и «Марусю Климову», громко смеялись и снова пили, теперь уже водку. А потом Чалый отодвинул гитару, которая, дзвенькнув, упала на асфальт, и обнял Ивана Фёдоровича. «Ваня, на два слова», — сказал он. Отошли под турники.
— Я, блядь, вспомнил ту хуйню тогда.
Иван Фёдорович попытался держаться прямо и неумело сыграл этюд «непомнящего»:
— Ты про шо?
— Да когда отпиздили тебя под дискотекой. Я извиниться хочу за ту хуйню. Малые были, дурные. Не понимали, какой ты человек. Ты ж шо по физике, шо по химии лучший был. Как Ленин, блядь.
Темнота, дай ей бог здоровья, скрывала лицо потерпевшего, и, икнув, он сквозь сжавшееся горло сказал:
— Да забудь, Серёга, мало ли чего было.
— Ваня, Ваня, пиздец. Слушай, а чего я тебя по имени, как твоего пахана звали?
— Фёдор.
— Ваня, — начал Чалый и закачался ещё сильнее. — Я тебя так люблю, так люблю, Ваня, Иван ты Фёдорович, — потом закашлялся и добавил, — бля, как Крузенштерн в мультике прямо...
Чалый снова поцеловал его крепко, по-цыгански, в губы и потащил в круг. Опять пели старые песни, потом к школьному двору подъехала «десятка», из которой громко пел Юра Шатунов. Чистая метафизика, ничего нового.
Чечендаев и Чалый, шатаясь, отошли к машине и после краткого разговора, который Ваня не расслышал, потому что гитару подхватил Сева и запел «Таганку», фрайера по-быстрому рассосались между хрущёвок...
Иван Фёдорович стоял посреди перекрестка у базарчика. Его шатало из стороны в сторону, но внутри было светло и легко. Начинался новый день, в котором не было Пипетки, он умер сегодня ночью. Зато наконец-то родился Крузенштерн, человек и пароход. И целый мир плавно покачивался под палубой на своих спиралях и орбитах.
Толян
Говорят, что в городе Базеле, на швейцарской границе, считается мотовством, если человек не живет на проценты с процентов.
Толян гонял коляски в Борисполе. Обычно люди называли их багажными тележками, но сами пацаны проходили в аэропорту как колясочники и называли своё орудие труда колясками. Работёнка простая — собрать коляски, разбросанные по стоянкам, сделать паровозик и пригнать их на базу.
В принципе, это что-то типа грузчика в магазине, но только в очень блатном магазине. При совке были «Берёзки», так вот, если там были грузчики, они могли сравниться по престижу с колясочником в Борисполе. А товаровед из «Берёзки», наверное, мог сравниться с грузчиком из Борисполя. Всё наоборот, короче — те, кто грузил багаж, в этом мире ездили на собственных машинах и курили импортные сигареты с фильтром. Причем не просто импортные, а импортные-импортные, без пагубного участия родной табачки, которая могла под конец квартала испортить всё, как это не назови, хоть «космосом», хоть «мальбором».
Кроить буржуйские чемоданы — на такую работу просто так хрен устроишься... Толяну, чтобы встромиться хотя бы в колясочники, пришлось действовать через четыре головы. Дядя Витя, который на самом деле был двоюродным дядькой, но за неимением одноюродных был просто дядей, работал гаишником. Он попросил своего сотрудника, тот попросил старшего по району, тот нагрузил мусоров из Борисполя, а те были в хороших с Шиляевым, главным среди колясочников. Такая вот длинная арифметика привела Толяна на неплохую работку.
Тем не менее, задерживаться тут Толян не собирался, Бори-споль был одним из пунктов задуманной программы — собрать штуку денег (примечание переводчика: тысячу долларов США) и через дядю Витю самому стать гаишником. Можнс было пойти в менты после армии, так можно было пройти бе: капусты, но, во-первых, в таком случае на нормальное местс не поставят и будешь гужеваться лет пять, пока не поднимешься а, во-вторых, Толян в армии не служил.
Самое интересное, что закосить удалось вообще без денег по уму. Не то чтобы денег было жалко на вопрос, просто
Когда впереди замаячило восемнадцать лет, главврач больнички старый Роман Меерович Кацман, предложил косить на энурез Все вокруг тогда носились с модной статьёй 7-6, но Кацмаг сказал, что спрос рождает предложение и психиатры тепері берут дорого, а энурез — он и в Богодухове энурез.
Толян залёг в местный госпиталь, Роман Меерович обещав позвонить кому надо, но сделал ли он это или нет, осталось неизвестным — старый жид в пиковых вопросах только усме хался жёлтыми зубами и никогда не говорил ни да, ни нет Тут, возможно, сказывалось прошлое — как говорила мать Кацман по молодости отмотал пятнашку за политику, по том был реабилитирован, но интерес к любым острым углаїу утратил наглухо.
Строго придерживаясь инструкций, Толян добросовестн ссался в койку, а когда армейские лепилы кололи усыпительное - клал в рот спичечный коробок и несколько часов изображал спящего (примечание переводчика: с коробком во рту заснуть трудно), а потом тихонько ссал в постельку и тогда уже радостно отрубался. По мурыжили его пару недель и отпустили навсегда.
Если кто спрашивал, на что Толян закосил, он обычно говорил, что на сердце — уж больно стыдной и непрестижной была энурезная статья. А на сердце косили те, у кого были деньги и связи. Быть таким в глазах окружающих — всё равно что носить рыжую кожаную куртку с ремнями и собирать деньги на восьмую модель «Жигулей».
Через год мать вышла на пенсию и они переехали к бабушке в бориспольский район, ещё через два года старый Кацман умер и выяснить, закосил Толян по его звонку или по собственной гениальной актёрской игре, теперь уже было невозможно.
Сначала Толян работал водителем, хлебушек возил, но никакой перспективы подняться не было. Потом покантовался полтора года на заправке — та же херня, пока выйдешь в минимальное начальство и начнёшь бодяжить бензин — поседеешь. Тогда-то он и решил пойти в гаишники, а для того, чтобы собрать вступительный взнос, временно стал колясочником. Блатной эта должность считалась из-за клиентов, которые не желали лично везти коляску до машины. В аэропорту были и свои до-возщики, но колясочники жили с этого наравне с ними.
Хорошего клиента видно издалека. Он обычно утомлённый, белый верх, белый низ, сплошная парусина из непростого магазина. При делах, двумя словами. Сосед, дядя Жора, лет двадцать оттрубил в самом Киеве, грузчиком в хлебном на Крещатике, и называл таких клиентов быками. Странность была в том, что Толян с детства думал, что бык — это что-то типа чёрта, лох, иначе говоря. А дядь Жора говорил, что при союзе быками называли серьёзных людей, в длинной дублёнке, норковой шапке, на новых «Жигулях» и с печаткой на пальце. Такой вот собирательный образ.
Посему Толян называл клиента быком, но только про себя. Такой выйдет из машины или из выходного зала (примечание переводчика: зал, из которого прибывшие пассажиры поступают в страну) и сразу смотрит — алё, человек, сюда.
Самый сладкий — средний бык или иностранный. Потому как у серьёзного быка для мелочей есть водитель, да и дорога ему на ВИП-ворота, а средний даст полтишку за то, что ты отвезёшь его вещи. Если такой сладкий попадался на входе, можно было попытаться при хорошей смене поспособствовать скорейшему прохождению паспортного контроля. За соточку.
Толяну в первый же рабочий день объяснили, что хернёй тут заниматься нельзя, для этого есть другие люди и они ему яйца быстро открутят, если что. Он сразу понял, что пробивать херню через кордон он мал ещё, а вот подмигнуть на контроле, что, мол, человек на рейс опаздывает, пропустите, граждане, это можно.
Хороший клиент попадался редко, в основном Толян катал паровозы на шару, но в среднем выходило долларов семьсот на месяц. Рассудить арифметически, по математичке Надежде Ильиничне, можно через два месяца уходить и реализовывать План. Но Надежда Ильинична, царствие ей небесное, крякнула ещё при уэсэсэре и нынешней жизни не пробовала.
В реальной жизни достойному колясочнику надлежало прибывать и отбывать строго на такси, а также выпивать коньяк. Толян обычно накатит со всеми первый стопарь, а больше — нет, пора домой. Но, хочешь — не хочешь, полбанки выставить обязан, потому как молодой.
Потом на должность молодого заступил Юрка, которого за лопоухо сть и непроходящую юность называли Юрка-блядь, только так и никак иначе. Выставлялся теперь он, но у Толяна всё равно получалось отложить в лучшем случае соточку в месяц — матушке помочь, за хату заплатить, на такси прокатиться и... всё. Благо дело, таксист дядя Леша Майков жил рядом и на работу приноровились ездить вместе.
У таксистов в Борисполе была своя мафия. Справедливость тут восстанавливалась быстро — в посадочке при помощи монтировок. Дядя Леша почти весь день торчал возле терминала, ждал своего сладкого лоха. Опытный таксист может в засаде долго просидеть, но на одном клиенте поднять столько, сколько молодняк за три дня выкатывает. Главное — выцепить лоха, который тут в первый раз, который цен не знает и привык к забугорным тарифам.
У дяди Лёши было своё хобби — он узнавал, где в какой стране почём километр и постоянно при этом сокрушался, что у нас всё дешёво. Его младший брат работал на лимузине в Нью-Йорке, купил дом и чувствовал себя царём. Когда он прилетел на родину, в отпуск, Толян вёз его вещи к машине Майко в а-старшего. И чемоданы, и сам братец выглядели круто, по-депутатски. Вот тебе и разница между Америкой и тут...
Ещё одним товарищем был тоже Леха, сын хозяина оружейной конторы. Выходил чувак постоянно покурить, разговорились, со временем подружились. Выяснилось, что это серьёзный бизнес. Люди прилетают, заказывают оружие, в плане купить или в аренду под залог, и прямо в аэропорту получают, потому как провезти ствол через границу очень сложно. Лёхин батя был генералом в какой-то секретной конторе, вышел на пенсию и замутил такой бизнес. Сам в Борисполе не появлялся, сидел, по рассказам Лёхи, напостойу бассейна и читал иностранную прессу. Бизнесом заправлял Лёха. Богатый, судя по всему парень, но нормальный.
На перекурах он рассказывал о ночных клубах, о пьяных футболистах и о бандитах. Эти истории Толян очень любил и слушал, раскрыв рот, рассказы о дорогих блядях и переворотах в казино. На прошлой неделе Леха рассказал, как с братвой случайно внедрился на одно закрытое мероприятие, где гостей обслуживали голые проститутки. Работали они по паролю. То есть знаешь пароль — ведёшь её хоть в туалет...
Это был совсем другой мир, где люди просто купались в деньгах. Леха говорил, что в основном гуляют мажорища (себя он таким не считал, потому как был мастером спорта по дзюдо и работал каждый день с семи утра), которым на самом деле страшно скучно, а деловые люди пашут, как посудомойки, потому как самое сложное — удержать деньги, не потерять и преумножить. Толяну не то что преумножать, ему удерживать было нечего, но он запоминал все детали. Это было как интересный фильм по телевизору, только без рекламы.
Самым главным приколом, который возбуждал всё постоянное население Борисполя, был дютифри. Одна только мысль о том, что в двадцати метрах от тебя стоит магазин с импортным бухлом и хорошими сигаретами по низким ценам, сводила всех с ума. Толян в дютифри никогда не был, потому что не летал в этой жизни, к синьке относился равнодушно, а курил «приму» с фильтром (закурив только здесь и потому, что все курили и надо было поддерживать разговор), но магия дютифри цепляла и его.
Вечером, когда уже казалось, день так и останется на уровне двадцатки, полученной рано утром от опаздывавшего барыги, на выходе показался чистый барин. Очередь была Толяна, он быренько загрузил два чемодана, пять больших белых пакетов и поволок эту халабуду за чёрной от загара блондинкой. Она шла, разгоняя таксистов, а хозяин остался сзади, страховать пакеты.
«Сынок, я отблагодарю нормально, только не ебани ничего, я тебя прошу». Толян на работе держался не хуже капитана «Боинга-737» и ответил достойно: «Начальник, нормально всё будет». Но тот не унимался и шёл то справа, то слева, придерживая пакеты, в которых цокались друг с дружкой большие тёмные бутылки. Как известно, в Борисполе, в отличие от многих других аэропортов, на выходе дютифри не было, значит, дядя затаривался на вылете и видать, порядком запарился с багажом.
Командира ждал большой мурзик (примечание переводчика: «Мерседес»), от которого короткими перебежками уже ломился водила. К счастью, ничего не разбили, весь багаж запаковали в багажник, Толян скромно откатил коляску в сторону и стал ждать капусты с достойным выражением лица. Хозяин лично подошёл и отблагодарил по-царски, соточкой. А когда отдавал, сказал зачем-то: «На, купишь своей девушке подарок».
Толян кивнул, развернул коляску и понял, что к чему — прямо над его головой двое работяг натягивали по частям новую картинку на рекламный щит. На нём было написано: «Подарите своей любимой незабываемое пу». Коротко спрыснув, Толян быстро допёр, что дальше пацаны довесят картинку со словом «тешествие» и покатил на базу — смена закончилась.
Юрка-блядь по молодости остался сводить паравозики и наливать ветеранам, а Толян пошёл к Майкову, который сидел две маршрутки, между ними метро и бухой пахан по концовке.
Но она держалась. Жизнь никого не баловала, часть отламывалась по дороге, но большинство держалось, уповая на то, что Бог — не Яшка и видит, кому тяжко. Анжела верила, что настанет другой день, пластинка сменится, какой-нибудь загорелый седой француз влюбится в неё и увезёт. О дальнейшем мечты умалчивали, что единило их со сказками. Там тоже после гибели всех драконов и соединения любящих сердец никаких подробностей не следует. Жили они долго и счастливо. И пиздец.
Мечты Анжелы о Париже были размытыми. Чёрт его знает, что у них там, но наверняка всё по-другому. Анжела слышала, что бабы там страшные, но ухоженные, а мужики хорошо пахнут, пьют строго шампанское и обязательно доставляют женщинам удовольствие. Для них это принципиально.
Из-за надежд на француза все заработанные деньги Анжела тратила на одежду и косметику. Пахан, бывало, возмущался, но мать её поддерживала. Женская интуиция, материнский инстинкт... А больше и нет ничего в этой жизни. Кроме надежды.
По одежде выбрыкнуться было сложно — фирма настаивала на форме — жилетка, блузка. Оставались ноги и фейс. Ноги были не худые, не такие, как у Клавдии Шиффер, но достаточно стройные и крепкие, всю дорогу занималась народными танцами. А фейс у Анжелы был свежий и задорный. Вот тут с этой бабушкой-лошадушкой Клавой можно было и поспорить.
Каждое утро Анжела вставала в 4.05 (чтоб поспать больше, все вещи собирала с вечера), обязательно мыла голову и топала на метро пешком, потому что маршрутки ещё не ходили. Встречные таксисты давили на клаксон, а загулявшие со вчерашнего фрайера оборачивались и свистели вслед.
Из-за чистых флюидов и запаха сегодня-утром-вымытых-волос Толян и запал на неё. Но статус колясочника не позволял подъехать нормально. Тем не менее, в жизненный план было внесено важное дополнение:
а) заработать денег побыстрее;
б) выйти в гаишники;
в) жениться на Анжеле;
г) зажить с ней долго и счастливо. И...
Вчера был выходной, Толян весь день помогал матушке, которой припекло разобрать хлам на чердаке. Болела спина, но тревожило что-то другое. По дороге на работу слушали гороскоп, у водолея Майкова — всё путём, у девы Толяна — опасность. Никогда не верил в эту галиматью, а тут аж руки затряслись. Пока дядя Лёша высматривал место, где бы стать поприличней, Толян открыл дверцу и длинными скачками понёсся к терминалу. Анжелы на месте не было, на её точке было пусто.
Следующие два часа были страшными — Толяна трясло, как на высоком проводе, и нечему было помочь. Потом открылся мороженный киоск и опухшая от сна Алка разъяснила, что к чему... Анжела вчера уехала в Ливан по линии своих народных танцев — там был стабильный спрос на танцующих блондинок, пусть даже крашеных и почти одетых. По словам Алки, там платили круто — полторушка плюс жильё и хавчик. Анжела типа передавала привет и обещала через три месяца вернуться и отметить это дело.
В том, что Анжела не вернётся, никаких сомнений не было. Уж там-то она себя покажет. Толян отпросился у Шиляева, закосив на матушкино здоровье, и пошёл пешком домой. Идти было прилично, но кто об этом думает, когда жизнь поломалась.
Матушка продолжала что-то делать на чердаке, Толян тихонько вытряс из третьего тома Майн Рида все деньги, вынул из шухлядки паспорт и так же тихо вышел на улицу. С этим горем нужно было срочно что-то делать. Он засел в стекляшке на углу и начал пить коньяк. Потом взял бутылку красного шампанского «Крым» и пошёл. Пил из горлышка, то злобно улыбался всем встречным, то плакал, не таясь. Народ только просыпался и в разговор не встревал.
Сделав пару колец по району, Толян снова вышел на дорогу и поймал за пятёрик первого попавшегося грача до аэропорта. Обойдя по длинной дуге площадь, чтоб не напороться на своих, он зашёл в аэропорт и направился сразу к кривой Валентине в кассы. После короткой консультации выяснилось, что без загранпаспорта сегодня можно попасть только в Москву. На 13.20.
Оставалось ещё много времени, Толян купил для конспирации на лотке дешёвые тёмные очки и пошёл в дальнюю стекляшку, где колясочники обычно не сидели — дорого там было, а в ближней — все свои. Он сел слева в углу и заказал кофе, бутылку шампанского и вареники с картошкой. Продавщицу такой продуктовый набор не удивил—и не такое видела. Толян не притронулся к шипучке, съел вареники и его одновременно пробило потом и потянуло в пьяный дневной сон.
Он положил голову на стол, подстелил руки и вырубился. Сон, как часто бывает в пиковых ситуациях, пересекался с действительностью. В нём Анжела не возвращалась из Ливана, а Толян шёл в гаишники. Во сне он задерживал, рискуя жизнью, банду беспредельщиков с Кавказа и получал награду от министра — поездку с руководством райотдела в Ливан купаться, отдыхать и всячески зализывать боевые раны. Там он встречал Анжелу в ночном клубе, выскочив на сцену, брал её за руку и забирал с собой. За ними бежал какой-то поклонник, новый русский с толстенной золотой цепью, а ливанцы, во сне похожие на афганских душманов, в панике разбегались от грозного Толяна в парадной белой форме. Далее был красивый спарринг во дворе ночного клуба, закончившийся четкой двойкой в голову и нокаутом. Они взялись за руки и вышли к морю, Толян развернул Анжелу лицом к себе, и тут, падло, официантка начала дёргать его за плечо и спрашивать, не проспал ли он свой рейс и не надо ли чего повторить.
Ловя ускользающие обрывки прекрасного и справедливого сна, пытаясь всё это не забыть и сохранить навсегда, Толян увидел, что уже начало первого и действительно пора идти на регистрацию. Он рассчитался, накинув сверху чирик, и вышел на улицу, держа горлышко бутылки шампанского по блатному, между указательным и безымянным пальцем. Пассажиры расступались, видя бухого вусмерть парня, который садил на ходу из горла.
Шипучка отдавала в нос, но он выпил до дна, потому что заплатил. На контроле была малознакомая смена, и Толяну пришлось стоять в очереди. Стоять было тяжело, но он держался. Получив билет и показав паспорт, Толян поднялся на второй этаж и впервые в жизни зашёл в дютифри. По рассказам бывалых, магазин был просто огромный, но Толян был немного разочарован — ожидал большего.
Походив минут десять среди стоек с заграничным бухлом, Толян окончательно запутался — что взять? Единственным
Кастет, которого забыли
Ну и планетка.
Кастет опять проспал. Ни с первыми, ни с третьими петухами в жизни по своей воле он не вставал, нормальный подъём в районе обеда, но как жить, если ты не то старший курьер, не то младший менеджер. Двадцать девять лет в обед, никаких дворян среди предков, сплошные рабоче-крестьяне и на тебе — проспал второй раз за неделю.
Дворянская тема всплыла сама собой, она сейчас была актуальной — бухгалтерша, Зоя Афанасьевна, запалила полтора штукаря на прояснение родословного древа. Видите ли, бабушка ей когда-то говорила, что её бабушка была дворянкой. Зоя Афанасьевна положила два года на поиски голубой крови, зато теперь ходит по городу гордо, настоящей столбовой дворянкой и называет самую большую комнату залой. А то, что в этой зале семнадцать метров, на шум вокзала не влияет.
Кастету лично было по барабану, кто у него в предках. Негров нет и ладно. После того, как бухгалтерша реализовала мечту своей жизни (хорошо ей при муже-депутате райсовета такими глупостями заниматься, денег-то немеряно), весь офис начал плавно на этой теме съезжать с катушек. Сначала секретарши и остальная бухгалтерия, все, как одна, обнаружили в своих предках дворян, потом злобный пёс Иващенко, чтоб ему гик-нуться на повороте, принёс фотографию прадедушки на фоне собственного поместья. Кастет ещё подумал, что предки должны были бы удавиться, узнав о том, какое у них жлобское потомство уродилось, но никому об этом не сказал.
На то, чтобы собраться и выскочить на остановку тридцать четвёртого автобуса, было минут пять. В целях экономии времени кофе пить не стал, а в ванной одновременно писал в раковину и чистил зубы. «Только покойник не ссыт в рукомойник», — шутил по этому поводу папаша. Он-то теперь как раз покойник, а сынок, лузер несчастный, опять проспал. По этому поводу была ещё какая-та неплохая шутка, Кастет пытался её вспомнить, лихорадочно натягивая джинсы и выбирая на нюх непротивные носки. И только захлопнув дверь, прыгая по полпролёта вниз, он вспомнил анекдот — «Юлий Цезарь мог одновременно делать три дела: срать, ссать и курить».
Шутка припомнилась, но веселей не стало. На улице висела ноябрьская мряка, под которую такхотелось развернуться и пойти домой. Но не в этой жизни Кастету судилось следовать своим желаниям, он пришпорился и догнал автобус, который как раз собирался отчаливать от остановки. В «тридцать четвёртом» царило похожее настроение — какая-то тётя, протискиваясь к двери, простонала: «Да когда ж я уже сдохну», народ понимающе кривился, а смешной дедок-кондуктор, который, видимо, был сегодня единственным оптимистом на посёлке, просипел ей вслед какой-то старинный припевчик: «Ох, ох, ох, ох, шо ж я маленький не сдох» и засмеялся, потому как рабочее место у него было в тёплом автобусе.
У метро бус вырыгнул недовольную массу, Кастет автоматически засунул руку в карман с портмоне и телефоном, потому что для карманников подобное утро было идеальным. Хотя чего там охранять: старый, убитый в хлам «Siemens С-25», десять гривен плюс немножко мелочи и жетоны. Перед тем, как спуститься в метро, он принял вправо и начал набирать спасительный СМС Иващенко: «Сорри, опаздываю, лысый пидор подождёт, буду в 11».
Поделиться книгой: