Помоги проекту - поделись книгой:
Жанна после родов набрала килограмм этак тридцать, да так и осталась в этом состоянии. Ходила постоянно злая, смотрела по телеку «Песню Года», орала на Булю и шлёпала Малую почём зря. Единственной отдушиной был двор, где они с подругами сидели с колясками возле киоска, пили джин-тоник и бренди-колу. Малый после работы предпочитал пару пивка и любимый жанкин джин-тоник называл «химия-химия, вся печёнка синяя». Так прошло полтора года, девки сидели со своими бутылочками и колясками, курили длинные сигареты «Море», обсуждая своих мужиков и делая по любому поводу удивлённо-искренние лица.
Потом Дмитревна уволилась из киоска и Жанна заняла её место. Малая ползала в пыли сзади, где в теньке стояли ящики с водкой, а на них — магнитофон «Маяк» с неизменным концертом Владимира Асмолова. Жанна нормально зарабатывала, приторговывала самогоном, который брала у родственников в селе. Судить по деньгам — всё было нормально, но Жанка начала серьёзно закладывать за бигуди. Малый пару раз пытался её урезонить, но баба ему попалась хитрая и била на опережение: мол, мало денег, нахера было выходить за пахнущего краской маляра, для которого машина важней всего. То, что от неё самой разило убойной смесью самогона, джин-тоника и шоколадок «Виспа», на логику разговора не влияло.
Распорядок вечера теперь был такой: Малый приезжал с работы, забирал малую из киоска и шёл домой, кормить ребёнка и мыть говно из-под Були, которая к тому моменту окончательно поехала мозгами. Эфа говорил, что старушенции в маразме могут прожить ещё лет тридцать, но Малый в это верил слабо.
Похожая история приключилась с матушкой Михалыча, она сошла с ума, подпалила хату и задохнулась в дыму. Михалыча вообще-то звали Мишей, но один Миша во дворе уже был, и после шуток Петросяна о Михалыче, который всех угощает сигаретами, его тоже стали так называть.
Михалыч был знаменит тем, что, увольняясь с автобазы, вложил все сбережения со сберкнижки в запас сигарет «Флуераш» и две бочки медицинского спирта. Эфа шутил, что Михалыч — один из немногих в мире, по кому кризис не ударил. Морган, Рокфеллер и Михалыч. Он целыми днями сидел возле голубятни, курил и жаловался, что заканчиваются запасы. Причём жаловаться начал сразу. У Михалыча был старенький мотоцикл «Чезет», на котором он никогда никуда не ездил и вечно его чинил. Малый, как специалист, несколько раз ему помогал и говорил, что ещё лет пять такой работы, и мотоцикл поедет...
Буля всё время сидела в своей комнате, разговаривала с чертями на потолке. Иногда случались периоды просветления, она сама ходила в туалет и принималась стирать полиэтиленовые пакеты. Малый не раз и не два говорил, что пакеты стирать не надо, они одноразовые, но Буле всё было похер, она жила в своём мире и выходить из него пока что не планировала. Пакеты стали одним из первых доказательств торжества капитализма. С чем, с чем, а с пакетами теперь порядок. Малый особо уважал большие чёрные с логотипом БМВ. Почему они пользовались такой популярностью, почему БМВ, а не «Мерседес», к примеру? Ответов не было.
Жанка ходила с белым пакетом, на котором обычно была какая-нибудь сексуальная блондинистая кобыла в одних джинсах. У баб на улице был стабильный набор — в одной руке сумочка и белый пакет. Малый обычно брал два-три своих любимых, чёрных БМВ, и шёл на базар.
Он любил базар, там можно было поторговаться, поговорить и самый большой плюс — там не было очередей. Что характерно, с наступлением капитализма очередей меньше не стало.
В супермаркете же очереди были на постой. То ли те, кто рассчитывал количество касс, были пессимистами, то ли экономили на кассирах. Когда открылся первый на районе маркет, Малый сходил один раз, увидел толпу, развернулся и пошёл на базар. Подумал ещё: «Может, если бы напротив был ещё один супермаркет, очередей было бы меньше». Но через год открылся второй большой магазин, потом третий, а очереди были те же.
Батя маркет тем более не признал. С его ручищами расклеивать пакеты было сложно. Эфимберг тогда ещё издевался: «Может, вы — дворяне? Откуда в семье из хрущевки такая нелюбовь к очередям? Отвечаю, надо порыться в родословной, может, у вас полсемьи в Париже, на Елисейских полях гужуется, а вы тут последний хер без соли доедаете!».
В доли секунды Малый продолжил занос и сантиметров на десять разошёлся с обалдевшей велосипедисткой, потом бимер поймал задним левым колесом яму и взлетел в воздух...
Буквально вчера в новостях показывали аварию на водома-гистрали в Чикаго, так там дорога была в таких же ямах, как Партизанская. Малый ещё говорил Эфимбергу, что за кордоном такая же херня с дорогами, как и у нас. На что Эфа ответил, что когда в американских фильмах герои едут в машине и пейзаж за окном не дергается, значит, снимают на специальном лафете, на который ставят машину.
Никакой жизни перед глазами не пронеслось, была темнота. Малый закрыл глаза, проорал ещё одно «ёбтвоюмать» и воткнулся головой в стойку. Тройка легла аккурат серединой кузова на придорожный тополь, буквально обняв крепкое дерево.
Пока мусора телились, сметливые мужички из «Камаза» (Рафик и «Форд» быренько съебались с места аварии, но одна бойкая старушка запомнила номера микроавтобуса) монтировкой вскрыли бэху и вытащили Малого.
Он ещё дышал тогда. Дышал, пока ждали «скорую», дышал и в «скорой». В больничке его сразу повезли в реанимацию, но дежурный зафиксировал смерть и вышел быстренько на крыльцо, перекурить это дело, пока не подвезли кого-нибудь более живучего.
После больницы Эфимберг сел на «восьмой», доехал до круга и разменял сотку в киоске. Он взял полбанки «Холодного яра» и бутылку «Фиесты», которую с детства признавал за лучшую газировку. Сел на лавочку, одним глотком ополовинил белую, вылечил бодун и горько заплакал. Он плакал не так, как на похоронах, рыдал, блядь, чисто за себя. Ментовский патруль на опыте определил, что у парня настоящее горе и, не став докапываться, отканал к киоску разводить зверей на халявное пиво.
Эфа поплакал с полчаса, допил водку и пошёл домой. Во дворе уже всё знали. Жанка кричала в полный голос за столиком посреди двора, подруги утирали глаза платочками и разливали водку по гранчакам.
Эфимберг для приличия посидел с ними, выпил ещё грамм триста тёплого дыневого «Аркана». Рядом на лавочке всхлипывал Михалыч, он дрожал соплями и повторял одно и то же: «Кто ж теперича мотоцикл мне, а?»
Пипетка
(Пропуск скана стр 198, 199)
изменным — музыкальные пристрастия населения сделали классическую метафизическую петлю и снова вывели на свет божий группу «Ласковый май». Юра Шатунов на весь переход пел про ласковый вечер, и, казалось, все продавцы и покупатели ему подпевали, причём среди почитателей сиротского таланта преобладали те, кто в первую волну популярности «Ласкового мая» готовился к поступлению в ясли. С точки зрения бизнеса Андрей Разин был гением, укрепив и закрепив привязанность населения к сентиментальной дворовой манере пения...
Мама, не ругай меня, я пьяаааный, — выводил во дворе Макар Бабич из восьмой квартиры, —
Макар пел эту песню на заказ друзей почти каждый вечер, и Ваня знал, что дальше там будет про то, что «старшина создаст уют и ласку, старики салагой назовут». Бабич исполнял её в классическом пацанском стиле, но доверия при этом не вызывал. История о воинской службе в его устах выглядела фальшивкой, Макар в армию не ходил, потому как каждому советскому школьнику было известно, что тех, кто отмотал по малолетке (примечание переводчика: сидел в тюрьме для несовершеннолетних), в армию не брали. Такая вот небольшая компенсация от общества.
Если хорошо подумать, а тайный Крузенштерн, собственно, этим всю свою долгую тринадцатилетнюю жизнь и занимался, то мир был полон несоответствий. Так, например, ещё один сосед, Леонид Трофимович, совмещавший в школе должности завуча и учителя истории, был Ваней неоднократно замечен в гараже за распеванием сомнительной песни Александра Новикова про то, что «вышел родом из еврейского квартала и был зачат за три рубля на чердаке». Типичный блатной сюжет, но Леонид Трофимович, коммунист и историк, в тюрьме сидеть не мог по определению. А тем не менее, любил петь такую же ложь, как и Макар.
Завуч вообще был тот ещё жлоб. У него был любимый тост про «чтоб стояло в хате, в гараже, в кровати», который он вспоминал по поводу и без повода. Соединить воедино этого тупого мужика с преподавателем, который в пиджаке с орденом Трудового красного знамени рассказывал на уроке о битве на Курской дуге, было невозможно.
На лестничную площадку, как у всех, выходили четыре квартиры — трёшка, две двушки и однокомнатная. Леонид Трофимович с супругой жили, понятное дело, в трёшке. В двухкомнатных проживали Ваня с мамой и Макар со своим семейством, состоявшим из пяти котов, бати, матушки и младшей сестры. А в однокомнатной под номером пять значился всего один жилец — бородатый старик Михаил Робертович Вербицкий.
Из трансляции своей жизни, которую мать практически беспрерывно вела в телефонных разговорах с подругой детства Верой, Ваня знал, что Вербицкий когда-то был женат и руководил магазином обслуживания ветеранов. Пока бабушка была жива, Ваня раз в месяц ходил с ней в ветеранский магазин, в котором всегда были в наличии колбаса и сгущёнка. Потом Вербицкий разменял свою большую квартиру в центре и развёлся с женой, которая предала родину и эмигрировала в Израиль. По словам матери, он был единственным пьющим евреем, которого она видела в жизни. С определённой точки зрения он был счастливым человеком, потому что ничего не делал, только распродавал свою огромную библиотеку, а вырученные деньги пропивал.
Ваня любил старика, хотя и не понимал, как так можно жить. Симпатия зародилась в седьмом классе, когда Ваня заимел первые проблемы в школе. До того, как у них появилась химия, он был круглым отличником, а потом настали тяжёлые времена. Любой школьник знает, как важно закрепиться в сознании учителей. Если ты для них отличник, то всё у тебя будет хорошо, где надо подтянут. Если хорошист — возможны проблемы, хорошистов много, всем не поможешь. Ване светила во второй четверти по химии уверенная тройка, но однажды, когда он сидел во дворе и тщетно пытался с пятого раза уяснить смысл предмета, к нему подсел Вербицкий. В бухеньком состоянии Михаил Робертович становился болтливым, и это сыграло на руку — буквально за десять минут он неожиданно просто разъяснил Ване принцип подсчета валентности в химических уравнениях. С тех пор дед взял химию под личный контроль, а Ваня снова вернулся в безоговорочные отличники.
В свою очередь Ваня зимой следил из окна, чтобы Вербицкий не заснул пьяный во дворе и не замёрз насмерть, как немец под Сталинградом. Не раз и не два Крузенштерн слышал, как Михаил Робертович толкал луне свою любимую речь. Обычно это свидетельствовало о том, что дед готов (спустя много лет, когда к Ивану добавился Фёдорович, сослуживец с родины привёз в Москву запись замечательной группы «Брати Гадюкши», где похожее состояние описывалось гениальной фразой «Василь прийняв смертельну дозу ковбаси»). Стоя напротив подъезда, без шапки и в старом чёрном драповом пальто, Михаил Робертович, раскачиваясь, поднимал голову клуне и кричал всегда одно и тоже: «Заклинаю вас, дети мои, больше всего остерегайтесь бедности, ибо так живёт самый мудрый народ в мире, евреи!» Повторив свою речь два-три раза, Вербицкий обычно уходил домой, а Ваня покидал свой пост и возвращался к книгам, в которых жизнь была гораздо интересней настоящей.
(Пропуск скана стр. 103)
был уверен в обратном и утверждал, что, если дать людям работать по-человечески, можно поднять страну на ноги без повторного ГУЛАГа. Странно это было слышать из уст бывшего комсомольского вождя, сколотившего нехилое состояние на развалинах.
Тот разговор они закончили с большой взаимной симпатией. Контора с тех пор сделала гигантский скачок вперёд, начав с продаж эшелонов «Жигулей» и продолжив покупкой заводов и месторождений. Шеф умело обходил подводные рифы и ухитрялся оставаться на плаву при любых раскладах. Но, как известно, ничего не бывает навсегда: сегодня утром увесистый кусок взрывчатки исполнил своё предназначение, распылив шефа по лужайке перед его особняком, а Иван Фёдорович теперь пробирался сквозь толпу в метро, с трудом пытаясь осознать размеры пропасти, перед лицом которой он очутился.
Под Новый год, прогуливаясь с мамой, как обычно, взявшись за руки, они нашли на берегу местного карьера авоську, в которой были два крошечных белых щенка. Мальчик был уже мёртв, а девочку удалось выходить. Мама тогда ещё целую теорию развернула в разговорах со своей неизменной Верой — что вот она, доля женская, живём, как собаки, но выживаем. Щенка назвали в честь героя мультфильма Умкой, хотя это не совсем подходило её полу. Она начала вырастать в необычно крупную болонку, но через несколько месяцев тяжело заболела миелитом. Обратились к лучшим ветеринарам, хотя с деньгами было трудно. Лечение затянулось, и тогда мама стала в своём НИИ (примечание переводчика: научно-исследовательский институт, основное место работы мам того района и времени) оставаться после работы и мыть на полставки полы.
В борьбе за жизнь Умки закончился седьмой класс и началось лето, Ваня помогалкакмог и отказывался ехать в пионерский лагерь, но мама настояла на своём. Пять лет подряд она отправляла его в «Бригантину» сразу на две смены, июль и август.
В лагере оказалась неожиданно хорошая библиотека. «Бригантина» была от профсоюза и шефы на книжки деткам не скупились. Вот только пионеры наедались литературой за учебный год, и разноцветные тома пылились в большой комнате в торце столовой.
По выслуге лет самозваный Крузенштерн выцыганил у начальника лагеря, Зои Сергеевны, место библиотекаря. У Вани ушло три лета на создание картотеки, схему для которой он придумал сам. Он классифицировал книги не только по жанрам и авторам в алфавитном порядке, но и по названиям. Более того, любимец Зои Сергеевны создал дополнительную картотеку по именам главных героев.
Потому что приходит, к примеру, какой-нибудь юный следопыт и требует книжку про Чинганчгука или Жеглова с Шараповым. Ваня-то знает, что это Фенимор Купер и братья Вайнеры, и что книжка называется не «Место встречи изменить нельзя», а «Эра милосердия», но он в «Бригантине» только на два месяца, а лагерь-то работает почти круглый год. Какой-нибудь несознательный пионер-библиотекарь скажет, что такой книжки нет, и останется о на лежать ни разу не прочитанной. Почему-то подобная судьба литературного произведения страшила Ваню. Возможно, он боялся сам остаться непрочитанным данной конкретной жизнью.
Ещё одной причиной, по которой Ваня трудился в библиотеке, были люди из его школы. Когда он приезжал в пятом и шестом классе, то наравне со всеми участвовал в соревнованиях по плаванию на речке и в тяжком труде по прополке бахчевых культур, а также играл в КВН. Однако в связи с ранним началом полового созревания одноклассников репутация Коваля, как сначала прозвали его в классе, упала ниже плинтуса. Все школьные предрассудки и задрочки перенеслись в «Бригантину», потому что многие родители трудились вместе и детей отправляли в один лагерь.
В конце седьмого класса мало кто уже помнил о Ковале, все звали Ваню — Пипет, Пипета и редко — Пипетка. Летом унизительная кличка перекочевала в «Бригантину», и теперь Ваня выходил из библиотеки только в столовую и спальный корпус своего отряда.
...Это случилось сразу после дня рождения, в конце апреля, когда тёплое солнышко напоминало детям о скором финале ненавистного учебного года, который, надо отдать ему должное, заканчивался короткой четвёртой четвертью. Седьмой-A отправился на плановые занятия в бассейн «Пионер», сначала плавали по дорожкам, а потом физрук по кличке Айболит, получивший её за постоянные вопросы симулянтам — «Где болит?», в компании с тренером из бассейна построили класс у подножия гигантской трёхметровой вышки.
Как и следовало ожидать, главным посмешищем стал замыкающий строй Коваль, который был на полголовы меньше самой захудалой девочки (примечание переводчика: судя по всему, Ваня пошёл в школу в шесть лет, хотя периодически учебные заведения чинили препятствия хитрым родителям, желавшим обеспечить своему сыну перед армией лишний год для поступления в институт).
Сначала отпрыгали пацаны, все страшно боялись и нервно шутили, но прыгали, потому что нет ситуации страшней для пацана, чем прилюдная демонстрация собственной трусости. Ваня по этому поводу думал, что подобный страх характерен и для взрослых мужчин, но не у кого было спросить и не с чем сравнить.
Потом прыгали храбрые девчонки, которых в классе оказалось аж три — Лера Быковская по кличке Бычка, Алла Семенко и Марина Бабич, соседка по лестничной клетке и младшая сестра главного хулигана школы Макара Бабича.
С остальными девочками, которые визжали изо всех сил, прыгал тренер, держа их за плечи. А потом Ваня остался один. Пытаясь не обращать внимание на комментарии собравшегося на бортике класса, он начал подниматься на вышку, с трудом отрывая ледяные руки от блестящих поручней. Оба тренера подбадривали снизу, а класс улюлюкал, небезосновательно предвкушая удовольствие.
Ваня простоял на верхотуре пару минут, поддерживая себя воспоминаниями о персонажах Пикуля. Но ни храбрый Иван Беринг, ни мудрый Николай Миклухо-Маклай не учились в седьмом-А и никогда не были на месте крайнего в шеренге. Возможно, тогда бы они не совершили никаких подвигов.
Мозг понимал, что надо прыгать, но остальные части организма думали чем-то другим, из живота поднялся в горло холодный столб страха, Ваня начал одновременно плакать и спускаться вниз, лихорадочно перехватывая скользкие перекладины лестницы. Собравшиеся внизу были в полном восторге, и даже оба физкультурника из последних сил сдерживали смех...
Всего десятью минутами позже произошло второе событие, изменившее жизнь записного отличника Ивана Коваленко. Мама, называя его славным древнерусским именем (примечание переводчика: скорее, древнееврейским), наверняка представляла его Иванушкой-царевичем, но глупая рулетка остановилась на ячейке Ивана-дурака.
В душевой пацаны продолжили задрачивать героя дня, который ценой жутких усилий заменил слёзы и сопли глупой улыбкой. И тогда толстый Шиляев по кличке Шило обратил всеобщее внимание на микроскопический Ванечкин конец, вокруг которого, в отличие от большинства собравшихся, ещё не выросло ни волоска. Шило противно сложился в зверином хохоте и, используя свой указательный палец по прямому назначению, выдавил сквозь смех: «пацаны, сарите, пипетка!»
Вот так, не став Крузенштерном, Ваня Коваленко помимо воли переквалифицировался из Коваля в Пипетку. Кличка прижилась, только быстро сократилась до Пипеты. «Пипета-блядь, стоять!» (примечание переводчика: ударение в слове «Пипета» следует делать на второй слог) — обычно кричал Шило и вразвалочку подходил отпустить «ведмедика», «лобарика», «цікаво» (примечание переводчика — разнообразные формы притеснения, логичное продолжение лычек и шалбанов), а то и банальный подсрачник.
На районе был ещё один парень с унизительной кличкой — Микрон, но отпустить ему «лобарика» значило серьёзно рискнуть здоровьем, он был маленьким коренастеньким борцом-вольником и посему в законе (примечание переводчика: борцы кучковались отдельно от боксовых и практиковали коронный номер «воткнуть лоха в асфальт» приёмом «подъём прогибом»). Короче говоря, между Пипеткой и Микроном было больше различий, чем между Рейганом и Горбачёвым.
Аналитический ум, если надо, справится с любой задачей — простояв у щита со схемой метрополитена минуту, Иван Фёдорович сформировал и запомнил маршрут к Курскому вокзалу. О том, чтобы купить билет по предъявлению паспорта, не было и речи — в Конторе, которая отличалась от их конторы не только заглавной буквой, но и методами работы, его вычислят в два счёта. Эх, надо было в своё время озаботиться покупкой подложных документов. Надо было...
Два года назад, когда шеф в очередной раз потерял покой и сон из-за конфликта по месторождению на Камчатке, Иван Фёдорович наконец-то реализовал свой давний проект — купил в Испании виллу. Досталась она ему сравнительно дёшево, по цене трёхкомнатной квартиры в Бутово. Смешно, мир перевернулся с ног на голову — убитая квартира в подъезде, пахнущем человеческими отходами и кошачьей мочой, стоила приблизительно столько же, сколько небольшая вилла в Каталонии. Риелтор тогда помог с оформлением вида на жительство для четырёх человек — его самого, мамы, Елены Константиновны, жены Валентины и дочки Насти. Вилла большую часть года сдавалась в аренду, а шеф разрулил вопрос, и все успокоились.
По дороге Иван Фёдорович принялся анализировать ситуацию и искать точку выхода. Сразу после записки от Афони он решил, что поедет на родину. Там оставалось маленькое дело, которое нужно было уладить в любом случае. Судя по всему, ходить на свободе, а возможно, и жить, ему осталось несколько дней. Второго человека в конторе, через которого проходили все финансовые потоки, будут искать в первую очередь.
Семью нужно было переправить в Испанию, и почему-то теплилась надежда, что их не тронут. Возможно, к этому добавлялось нежелание им всё объяснять и вместе собирать вещи. Иван отправил жене СМС, в котором настоятельно рекомендовал срочно покинуть страну и ждать на дальней даче, так они между собой называли Испанию. Потом он сжег записку, сломал сим-карту, а разобранный телефон частями выбрасывал в урны по дороге к метро.
Страшно подумать, как человечество жило до появления мобильных телефонов. Сколько людей не смогло встретиться, сколько дел было не сделано. На данный момент жизнь латентного Крузенштерна тоже спас телефон, вернее, его любовь к гаджетам и тяга к оригинальности...
У шефа с незапамятных времён был водитель Афанасий. Не исключено, что он его ещё в райкоме комсомола возил, но уточнить этот факт не представлялось возможным. Хороший спокойный мужик, который ездил прямо, как линкор. У всех замов были настоящие боевые урукхаи, прошедшие кто горячие точки, кто с пяток курсов экстремальной езды вкупе с паранормальной стрельбой. Шефу много раз предлагали такого рода волков, но он лишь отшучивался и выезжал из дому пораньше, чтобы быть на работе вовремя.
День рождения у Афанасия был первого января, такое не забудешь. Иван Фёдорович чувствовал свою вину за то, что сам родился в юном месяце апреле, а человеку так не повезло, и он старался на Новый год подарить Афанасию что-нибудь особенное. В последний раз лично изготовил ему при помощи программы «Саундфорж» набор персональных рингтонов из фильма «Афоня». Водила от счастья чуть слезу не пустил и всем сбрасывал сигналы, чтобы ставили на его вызов. Не исключено, что именно этот подарок заставил его написать записку и подбросить её под дверь кабинета Коваленко. «Шефа взорвали беги». Три слова, шестнадцать букв и никаких знаков препинания. Равно как и надежд.
На вокзале не состоявшегося кругосветного путешественника ждал очередной щит со схемой направлений. Тут пришлось подумать дольше, но разумный результат всё равно был обеспечен. Орел-Курск-Белгород и переход границы пешком, а дальше должен был быть следующий щит.
Иван Фёдорович редко вспоминал детство, а его статус вообще не предполагал наличие каких-либо комплексов, но одно дело предположения, а реальность — совсем другое. Шансов было мало: могут убить, могут засадить надолго и пришить по-тихому в зоне, в любом случае его должны были плотно допросить и выбить те счета и оффшорные цепочки, которые, по мнению Конторы, могли быть ей неизвестны. Первым делом закроют границу, поищут в Подмосковье, потом в Испании, и, параллельно или последовательно, прочешут родину. Но день-два должен был остаться.
Но перед этим он бы хотел встретиться с Шилом, чья фамилия была Шиляев, и Чалым, чья фамилия вполне могла бы быть Чалый.
Когда-то давно, в библиотеке пионерлагеря, в сборнике рассказов о латиноамериканских революциях Ваня напоролся на чудный колониальный сюжет: злого капиталиста-плантатора убивает юный внук когда-то загубленного им конкурента. Там былхитрыйход — чтобы внедрить парня в обслугу, жена погубленного, которую, естественно, звали Розой, заимела ребёнка от чернокожего. Вырастила мулата, который всю свою жизнь посвятил мести — в свою очередь скрестился с негритянкой и заимел собственного сына, практически чёрного. Сей храбрый отрок стал прислуживать на конюшне и убил злобного старикашку на прогулке, произнеся гневную обвинительную речь, после которой последовал выстрел.
На Ванечку, который тогда уже несколько месяцев пребывал в шкуре профессиональной жертвы по кличке Пипетка, тот рассказ произвёл неизгладимое впечатление. Засыпая в шумной спальне под многосерийные рассказы соседей о Чёрной руке и крики «Отдай моё сердце!», он смаковал свою месть. С годами боль и сопутствующая ей сладость поутихли, но в этот в пиковый момент Иван Фёдорович неожиданно ощутил только одно живое сильное желание — вернуться и отомстить, а там будет видно.
Штирлицу было легче, в самом крайнем случае он мог достать табельный пистолет «Вальтер», застрелить Бормана и считать свою миссию выполненной. Ване было гораздо тяжелее... В конце восьмого класса существовала надежда на то, что Шило с Чалым отцепятся во взрослую жизнь — ПТУ или технарь. В девятый класс они, конечно, не остались, но в школу всё равно заходили регулярно, висели на спортплощадке, и в любой момент можно было ждать повелительного крика: «Пипета-блядь, стоять!» Младшие блатняжки, наследники хулиганской славы, тоже не упускали случая зацепить терпилу из девятого-А. Не жизнь, а натуральный ад. Дошло до того, что новый военрук решил, что Ванина фамилия не Коваленко, а Пипеткин...
По вечерам, выгуливая толстую Умку, которая так до конца и не очухалась от своих детских болячек, Ваня мечтал о том, что придёт час, и он наберёт авторитет. Самый простой путь лежал через спорт: пару лет постучать по «груше», отоварить кого-нибудь попроще на людях и приподняться по уличной шкале. Но Ваня чувствовал, что это не для него, он уверенно шел на золотую медаль и дальше должен был работать головой.
В журнале «Наука и жизнь» он вычитал о Кремниевой долине (примечание переводчика: у нас называемой Силиконовой), в которую собирали самых талантливых ученых со всего мира. Вот бы ему туда попасть... Однако чаще всего в своих мечтах отличник становился гениальным водителем и возил кого-нибудь из королей района — Секу или Француза, или же благодаря математическим способностям превращался в местного кон-сильери Тома Хагена из «Крёстного отца», опять-таки при участии кого-нибудь из крутых.
Следующий год был выпускным, Ваня пошёл на подкурсы в университет, на экономфак. В группе на подкурсах было одно неприятное мажорище (примечание переводчика: мажор, сладкий — ребенок богатых родителей) поганое, некий Стёпа, сын экспедитора с плодово-овощной базы. Уже в сентябре он носил куртку «ройс», а при первых признаках заморозков натянул длинную, до колена, дублёнку и норковую шапку.
Ваня решил навести на него, чтобы пацаны сняли с него кишки (примечание переводчика: одежду).
На перемене он вышел за угол школы, где курили самые блатные и, сплюнув для протокола, с независимым видом завёл разговор о Стёпе. Он так вошёл в роль, что приписал потенциальному потерпевшему все грехи мира и, увлекшись, не заметил Чалого, который катался на ангажированном у кого-то из малолеток велосипеде «Орлёнок». Резко затормозив, Чалый причалил и подключился к разговору, который к тому моменту уже приобрёл конкретный оттенок.
— Где живёт? Кто родители? Так он сладкий? Он лох, его мама одевает?
Тема мамы смутила Пипету, как бывалого уголовника в блатной песне. Во-первых, его самого одевала мама на свой вкус, а во-вторых, что скажет она, если узнает о том, что сынок Ванечка наводит преступников? Ситуацию спас школьный звонок, который сработал как нельзя вовремя. Ваня ушёл в школу, а тема замялась сама собой.
Тогда центром Вселенной являлся базар, все что-то перепродавали, реализовывали и предлагали. Коваль остро ощущал необходимость хотя бы в чём-то быть похожим на сильных района сего и взял у Макара Бабича рулон модных финских обоев, якобы для того, чтобы предложить знакомым барыгам. Дело было в ноябре, и, по дороге домой, напротив гастронома, его выловил Шило с парой незнакомых корешей. Они вываляли Ваню в грязи, и обои вместе со сменкой и подаренным мамой на прошлый день рожденья дипломатом (примечание переводчика: сменная обувь и портфель «дипломат»). Чтобы вернуть Макару деньги за рулон, пришлось продать полное собрание сочинений Джека Лондона...
Но это были ещё цветочки. Перед Новым годом в школе была дискотека. Раньше Ваня наверняка бы на неё не пошёл, но, в-третьих, перед её началом выдавали табеля, во-вторых, мама купила ему новый крутой серый свитер «Каппа», а во-первых, он хотел увидеть при полном параде Леру Быковскую, которую никто уже не называл Бычкой.
Лера теперь называла себя Лорой и считалась первой красавицей школы, а то и всего района. Баня же считал, что она — лучшая в мире. Сознаться в этом было некому, да и незачем. И так понятно, что все пацаны ближе к вечеру старательно восстанавливали в памяти её образ. К последнему уроку частенько подъезжали серьёзные парни на машинах и ждали её.
...Классуха Анна Николаевна выдала табеля и подвела итоги последней в их школьной карьере второй четверти, после чего все поднялись на третий этаж в столовую. Шли последние приготовления к дискотеке — два десятиклассника тестировали цветомузыку, а малолетки сдвигали столы и стулья поближе к раздаче (примечание переводчика: «барная» стойка столовой). Ваня сразу занял классическое место задроты — дальний левый угол. Там уже потихоньку скапливались и остальные непопулярные ученики...
Грудь горела истеричным огнём, он был одновременно возбуждён, счастлив и испуган. Однако счастье быстро испарилось — когда он повернулся ко второму потенциальному медалисту школы, Зое Слуцкой, обсудить предстоящие выпускные экзамены, мимо проходила шарага из седьмых классов — Чечен-даев, пара незнакомых и Шило-младший. Последний не мог упустить такой шикарной возможности и отпустил Пипете сочный подсрачник.
Ваня врезался головой в костистую грудь Слуцкой и сбил её с ног. Обернувшись, он ринулся на малолеток и храбро соединился со встречным кулаком младшего Шиляева. Зал встретил произошедшие громкими криками, дискотека обещала быть хитовой. Подоспевшие Анна Николаевна и Леонид Трофимович разделились по половому признаку и принялись поднимать с намастиченного пола каждый своего претендента на золотую медаль. Ваню душили слёзы, которые вперемешку с соплями и кровью из носа капали на новый свитер. Он вырвался из рук завуча и побежал к выходу. Это был конец.
Как же, как же...
Ваня допрыгал по пролётам до фойе, раздевалка была почему-то закрыта, но искать техничку с ключом было некогда — он физически чувствовал, что нужно срочно покинуть это здание. Однако, выскочив на крыльцо, он всего лишь начал второй акт балета «Пипета».
Чалый, Шило, Скорик и другие хулиганы, естественно, явились на дискотеку, но директриса по кличке Жаба наотрез отказалась пускать их по причине явного опьянения. Кто-то из малолеток сгонял в гастроном и принёс им три бутылки сурового тридцативосьмиградусного «Казацкого напия», который они пили, стоя напротив крыльца. И тут такой подарок — Пипетка.
Ваня попытался с ходу прорваться к школьным воротам, но поскользнулся на утоптанном снегу и упал. Поднявшись, он увидел перед собой Чалого и попробовал прорваться справа. «Стоять, сука!» — выдохнул Чалый перегаром, в котором винчестер (примечание переводчика: винище, чернила и т.д.) наложился на самогон и выбросиллевую ногу навстречу. Подножка сработала, Ваня снова завалился и уже падая, сделал то, на что в здравом уме никогда бы не решился — выкрикнул накипевшее: «Пошли нахуй!».
В хороших фильмах храбрые герои всегда обладают мужественным голосом. Ванин оказался плаксивым и тонким. Он снова начал плакать, но это спасает только маленьких детей, и то не всегда. Большие дети любят, когда оппонент плачет, а они — нет. Это доставляет удовольствие, ты видишь, что кто-то отстал по дороге во взрослую жизнь и почему бы тебе в таком случае не позабавиться над отстающим.
Сначала его били ногами, потом приподняли и по очереди шлифовали апперкоты по пузу. Живая «груша» просто пыталась дышать, всё тело горело, а в левую руку каждый удар по корпусу отдавался такой болью, о которой большинство живущих узнает нескоро.
Алкоголь и физические нагрузки на зимнем воздухе в сумме вымотали аудиторию минут через десять. Пацаны стали полукругом, подобрали «казацкий напий» и продолжили пить из горла. Один Шило никак не унимался и вставлял носок за носком в тушу, свернувшуюся на грязном снегу в позе зародыша. «Пипета-блядь, ты кого нахуй послал?», — орал он, тяжело дыша. Спустя некоторое время и он угомонился. Ваня пытался отдышаться, а пацаны начали хихикать.
Он приоткрыл глаза и увидел, что Шиляев стоит над ним в позе Гулливера и расстёгивает ширинку. «Сосать заставят!» — решил Ваня и, завыв, попытался отползти к забору. Впрочем, Шило всего лишь решил обоссать Пипету и вполне мог делать это на ходу. Пацаны ржали во весь голос, Ваня уже шипел, отворачиваясь от струи и полз на правом боку со скоростью смертельно раненой черепахи. Шило, казалось, ссал не меньше часа. Потом поток начал ослабевать, Ваня, цепляясь за забор, поднялся на ноги и побежал к воротам. Никто за ним не погнался.
Прячась в тени у забора, он добежал до дома. Сел на детской площадке за горкой-слоником, отдышался, поплакал с полчаса и попытался умыться снегом. Аевая рука набухала с каждой минутой, Ваня понял, что она сломана и пошёл домой.
Мама кричала так, что, казалось, во всём микрорайоне закачались праздничные ёлки с гирляндами и разноцветными шарами. Умка сначала лаяла, а потом спряталась на кухне под столом.
Мама одновременно звонила в скорую, милицию и Вере, а Ваня решил придерживаться такой версии: поругался на дискотеке + пошёл домой + напали взрослые незнакомые хулиганы.
Приехала скорая, пришёл участковый. Он не записал никаких показаний, а, устало выдохнув, пошёл на улицу искать нападавших. Скорая отвезла Ваню и маму в травмопункт, где руку вправили и забетонировали в гипс. Доктор сказал, что Ваня храбрый мальчик, даже не пикнул, когда кость ставили на место. Но Крузенштерн подумал о том, что лучше бы ему тысячу раз вправили руку при условии, что сегодняшний вечер был бы стёрт резинкой и забыт.
В незнакомыххулиганов мама не поверила, Ваня регулярно возвращался из школы побитым, но на то он и мальчик, говорила в телефоне Вера, они дерутся по дороге в мужчины, так было и так будет. Но одно дело царапины и синяки, а сломанная рука и множественные ушибы по всему телу — совсем другое.
После каникул она пошла в школу, где Жаба стояла на своём — был небольшой конфликт в актовом зале, вовремя пресечённый преподавательским составом. В школе после этого Ваня так и не появился. Вообще. Ни разу.
Через неделю при помощи маминого начальника по институту, Глеба Сергеевича, удалось перевестись в центр, в математический лицей. Дорога туда занимала 50 минут в один конец, но там таких, как Ваня, было большинство. Его снова прозвали Ковалем, а в конце третьей четверти он даже выиграл городскую олимпиаду по алгебре, на которой университетские преподаватели заговорили о его поступлении, как о свершившемся факте.
Поделиться книгой: