Отдельный 31-й пехотный

— Это будет сладкая смерть! — тут же нахожусь я: — я немедленно начинаю пить чай! С сахаром!

— Паяц ты Уваров… шут, скоморох и паяц — качает головой полковник, придерживая шинель на плечах: — но не думай, что ты сможешь избежать своей горькой участи. Я изнасилую тебя так, что ты и думать о женщинах забудешь… ты еще не знаешь кто такая полковник Мещерская. Я не отступаю ни на поле боя ни в любовных утехах. Готовься… гвардии лейтенант. — дверь за ней закрывается с тихим шелестом, а я кидаю в остывающий чай несколько осколков колотого сахара. Мне нужно много энергии!

Глава 7

Глава 7

— И о чем ты сейчас думаешь? — раздается в полутьме голос полковника Мещерской. Я хмыкаю про себя. О чем можно думать, прижимаясь к совершенной груди своего непосредственного начальника? О том, что природа несправедлива и кому-то все, а кому-то ничего и что если бы барышня Лан из рода Цин увидела формы полковника не затянутые в плотную ткань мундира — она наверное удавилась бы от зависти? Пожалуй, и валькирия Цветкова бы удивилась такому. Все-таки в одежде Мешерская производит впечатление крупной женщины, но чертов мундир недостаточно облегает ее фигуру, для того, чтобы понять, что на самом деле у нее есть талия, что эта самая талия делает ее похожей на песочные часы… а еще что грудь непосредственного начальника и по совместительству — трофея, взятого в бою — очень мягкая, упругая, но мягкая. Такое вот сочетание несочетаемого. И еще — от нее пахнет фиалками. Едва уловимый цветочный аромат в полутьме купе спального вагона… и это едва слышное «тудунн-тудунн», которое издают колесные пары, проезжая очередной рельсовый стык.

— Я думаю о том, сколько у нас еще осталось дней — отвечаю я: — дни, наполненные негой и блаженством. Кстати, не такая уж ты и страшная в постели… а говорила, говорила…

— Это я тебя пожалела — откликается она и ее голос журчит словно прозрачная вода горного ручья, переливаясь через камни: — ты, Уваров, даже на «удовлетворительно» не отработал.

— Да? А мне показалось что ты сознание потеряла… разок. Или два?

— Это я от скуки заснула. Эй! Ты куда⁈

— Если ты все равно спишь, то я…

— Не, не, не! Убери свои лапы, Уваров! Все, на сегодня все! У меня ресурсы на самоисцеление ограниченные, ты и так меня заездил… лапы убрал, кому говорю!

— Ага, все-таки значит теряла сознание…

— Это нечестно — отзывается она: — ты используешь Родовой Дар. Конечно, ты у нас человек-паровой двигатель. Ты бы всю чжурскую конницу перетрахал вместе с лошадьми.

— Странные у тебя фетиши, полковник… но если ты так хочешь…

— Отстань! — она бьет меня по руке: — отвали! Вон, иди в соседнее купе, свою Лан окучивать. Сколько можно! Лучше скажи как ты свой Дар чувствуешь? Куда энергию направляешь? Как управляешь вообще?

— Управляю? — я приподнимаюсь на локте и смотрю на Марию Сергеевну Мещерскую, а сейчас — просто Машеньку, которая прижимает простыню к груди и выглядит донельзя соблазнительно, словно такая… обычная и беззащитная девушка.

— Да не управляю я ничем — признаюсь я: — просто… дерусь и все.

— Серьезно? — она прикусывает ноготь на большом пальце, и простыня сползает вниз, обнажая один спелый плод с торчащим темным соском: — у тебя так?

— Ну да. А у тебя как? В смысле — как ты исцеляешь людей и себя? Разве не просто — руку приложила и все?

— Что? — простыня окончательно спадает с ее груди, но она не обращает на это внимания: — ты серьезно⁈ Ты… ты даже себе не представляешь, как тебе повезло! Ты… тебя же обучать срочно надо!

— Так я не против учиться. Учение свет, неученье тьма, кто владеет информацией владеет миром. Но… почему всех так занимает факт что я ничего не делаю для реализации своего Дара? Это ж просто… я просто неуязвим. И силен.

— И глуп. — припечатывает меня полковник, которая сейчас — со съехавшей на живот простыней совсем на полковника не похожа. А похожа она на женщину, которая вот только что стонала подо мной, впивалась ногтями в спину и просила еще… пока не стала умолять прекратить. Хм… а я быстро восстанавливаюсь. Интересно, это тоже Дар?

— Даже не вздумай — отодвигается от меня она и, заметив, что простыня сползла на живот — тут же прижимает ее к груди: — вот даже не вздумай, Уваров. Давай поговорим.

— Конечно — соглашаюсь я с ней, стягивая простыню: — конечно… я обожаю с тобой разговаривать…

— Уваров! Нет! Не… а… да пес с тобой… — кожа Машеньки покрывается зеленоватым сиянием, и она мотает головой: — подумать только, из-за озабоченного кобеля откат слила! А если что случится… ох… да…

— Если что — то я тебя защищу. И тебя и всех, кто в этом поезде едет — успокаиваю я ее: — я Прорыв закрывал. Можно сказать Закрывающий теперь.

— Ты слишком много разговаривающий, Уваров… о… — ее теплое дыхание обжигает меня и я снова погружаюсь в исследование впадин и холмов, долин и изгибов, чтобы пастись среди лилий и лепестков лотоса до одурения женщиной…

Я снова лежу на спине и гляжу в потолок. Спальный вагон уровня комфорта «люкс» оборудован новейшими электрическими лампами… вернее — одной лампой. Которая видимо работает от генератора, который в свою очередь барахлит. И эта лампочка светит азбукой морзе — то поярче сделается, то снова потускнеет.

— Теперь-то ты в состоянии говорить? — спрашивает меня полковник, которая сейчас Машенька. Простыни на ней нету вовсе, где-то на полу сейчас простыня валяется, никакого желания ее искать нету, жарко нам. Она лежит совершенно голая, не стесняясь своей наготы, забросив на меня ногу и проводя пальцем по груди.

— Угу — отвечаю ей я. Хорошо, что в перерыве всех этих языческих ритуалов плодородия — к нам постучалась красная как варенный рак валькирия Цветкова и принесла ужин. Обед мы с полковником пропустили, потому как я продолжал пастись среди лилий и лотосов, считая каждый изгиб ее тела, вдыхая ее аромат и обладая женщиной…

— Ну так вот, господин Стальной Стержень и Паровой Двигатель. Хм… вот чжурские всадники тебя назвали Неуязвимый Отшельник, а надо было — Неутомимый Ебака. Видели бы они твои настоящие подвиги — размышляет она, выводя пальцем у меня на груди какие-то узоры: — хотя, справедливости ради надо заметить, что этот титул — самое страшное твое оружие. И если бы ты перетрахал всю чжурскую конницу — принц Чжи нипочем тебе пайцзу не пожаловал бы. Всех коней бы им испортил. И принца. Или, например эту девицу из СИБ. Признавайся, хотел ее завалить? Чтобы она на коленях перед тобой стояла, вся такая покорная и на все согласная?

— Интересные у тебя фантазии — замечаю я: — но мне нравится, продолжай. Я так понимаю ты тут про эксперименты в постели?

— Пфф… — фыркает она и переводит тему, не отрывая своего пальца от моей груди: — вот ты говорил что я — лечить умею, да?

— Разве не так? Ты и себя и остальных… — начал было я, но тут ее палец уткнулся мне в грудь и застыл.

— Пятое ребро — говорит она: — коста, сердечная мышца, кардиа, легкое, пулмо… соединительные ткани — текстус коннективус… позвоночник… колумна вертибралис… я знаю все, что у человека внутри и я могу управлять этим. Смотри — она поднимает свою руку и в мерцающем свете электрической лампочки под потолком — я вижу, как у нее под кожей начинают бугриться мышцы, преображая женскую руку в конечность, которой сам Халк не постыдился бы. Она сжимает пальцы, разжимает их и я вижу, как ее ногти — растут, превращаясь в острые лезвия. Лезвия блестят в тусклом свете и кажутся очень и очень острыми. Волнительно… волнительно видеть как женщина, с которой ты лежишь в постели — превращается в такое.

— Я не умею просто лечить. Я управляю организмом. Своим. А если прикоснусь и получу внутреннее согласие на вмешательство — то и чужим. — говорит она и ее рука снова принимает прежний вид.

— Очуметь — говорю я и сажусь на кровати: — Это просто… я слов не могу подобрать! Это же…

— Да, да, я знаю, что я невероятна — отмахивается она: — Высший Родовой Дар, как-никак. В отличие от этих, которые заклинания у Церкви клянчат, я могу…

— Да! Ты можешь! Ты… ты же можешь сиськи больше сделать⁈ Или меньше? Или попу? А… и остальное!

— Уваров!

— Давай сперва с сиськами попробуем! О! А щупальца? Ну, как у осьминога? Не, не, не… хвостик. Ушки! Как у котенка! И глаза! И…

— Уваров!

— А если скажем… ну вот говорят, что в постели — нет границ. Я в теории… теоретически. Ведь ты можешь, скажем… дополнительные отверстия и… эй! Ты чего дерешься!

— Уваров, ты невозможен! Я тебе про Высший Родовой Дар, а ты!

— Так и я про то же! Его же использовать можно! Это ж какие возможности открываются! Маша, Машенька, я тебя научу, я тебе все покажу, у меня столько идей…

— Отстань! Все! Нет, я сказала! Как старшая по званию… оох… я же еще чувствительная после прошлого раза! Прекрати…

— Твой ротик говорит «нет»…

— Я убью тебя, Уваров!

— Хорошо. Твой ротик говорит «я убью тебя, Уваров», а твое тело…

— Клянусь, я тебя убью… подушкой во сне задушу… аах… ну… пожалуйста… оох… нежнее… пожалуйста нежнее…

Я снова гляжу в потолок, но на этот раз тусклая электрическая лампочка едва видна. Курить в купе, наверное, нельзя, но табличек я нигде не видел, а Мещерская твердо заявила, что в тамбур она сейчас не пойдет, потому что вообще ходить в ближайшее время вряд ли сможет.

Потому я смотрю вверх, вглядываясь в клубы дыма, которые выдувает полковник из своей трубки. Она сидит рядом со мной по-турецки и курит.

— Имей в виду — говорит она мне: — я на твои увеселения уже третье тотальное исцеление использовала. Это как если бы я в общевойсковом бою трижды человека с того света вытаскивала.

— Это потому, что ты меня не слушаешь — отвечаю я: — ты же не лекарь. Ты — метаморф. Ты умеешь телом управлять. Вот и измени соответствующие органы у себя. Сделай все там более крепким, упругим, способным выдерживать нагрузки и конечно же добавь нервных окончаний.

— Чтобы я с ума сошла? Ну нет. И потом… мне кажется, что это тебя только спровоцирует. Ты ж как ребенок — если стало прочней, то обязательно на разрыв проверить надо. Нечего. Просто будь нежнее. И осторожнее, это со мной ты так… а если с обычной девушкой? Ты ж ее порвешь. Или сотрешь.

— Ты совершенно зря отказываешься экспериментировать. О! Мне в голову мысль пришла… — я окидываю ее подозрительным взглядом: — если ты умеешь управлять своим телом… значит ли это что я твоего настоящего тела и не видел? И что ты себе Высшим Родовым Даром такие вот формы сделала? А может у тебя… хм…

— Что⁈ А ну возьми свои слова обратно! — кидает в меня подушкой полковник: — ты чего⁈ Я такая, какая есть! Это… ну выросло, само. А я бы… — она закрывает глаза и сосредотачивается, ее грудь мгновенно надувается на размер…

— Ого! Так и оставь! — тут же подскакиваю я: — а дай потрогать!

— Отстань!

— Ну пожалуйста!

— Ну… разве что разок…

— Можно так и оставить?

— Как я потом в китель влезу?

— Китель можно новый купить…

— Уваров! Нет! Я сказала нет! Ты вообще слова понимаешь, кобель озабоченный⁈

— Но, Машенька!

— Надо тебе любовниц завести. Надо сюда эту Лан притащить, пусть тоже страдает, чего я одна отдуваюсь…

— А это мысль! А ты можешь щупальца при этом вырастить? Мы ее будто изнасилуем щупальцами! Смотри, есть такая штуковина как тентакли…

— Уваров!

— Ай! Нет, мне не больно, но обидно! В постели и на войне нет правил, нет границ! Пуританка!

— Вот тут граница и с этой стороны никаких тебе щупалец или кошачьих ушек! Отстань! Извращенец! Нет и нет!

— Твой…

— Еще раз услышу про «твой ротик говорит нет» — клянусь, я найду способ тебя убить, Уваров! Я тебя мухоморами отравлю!

Когда я открываю глаза в очередной раз — я сразу понимаю, что все не так. Холодно, пар идет изо рта, холодно и темно. Сперва я не понимаю, что произошло и почему рядом нет теплого тела и цветочного аромата, а потом. Потом я вскакиваю на ноги. Глаза привыкают к темноте, и я вижу, что не так уж и темно, что светит луна и что в свете полной луны на заснеженном поле идет бой. Грохочут выстрелы и вверх ударяют столбы пламени. На поле, под светом луны — грузно ворочается темная туша, изрыгающая огонь.

Но не эта странная картина приковывает мой взгляд. Пышущий огнем дракон и темные тела вокруг него, полная луна в небе, грохот выстрелов и рев пламени — это все сразу уходит на второй план, как только я понимаю, что я сижу в остатках разодранного словно лепестки цветка спального купе вагона люкс, что у меня в ногах — смятые простыни, а среди простыней — белая, шелковая ночнушка, которую я видел на шее у полковника Мещерской.

Маша! Мария Сергеевна! Я вскакиваю на ноги и оглядываюсь. Где мой полковник⁈ В мгновение ока я собираюсь и выстреливаю в небо, оглядываясь в прыжке. Вижу ниточку железной дороги, вижу наваленные деревья на железнодорожном полотне, вижу развороченные вагоны, тела возле них. На поляне — отбивается от группы вооруженных людей и парочки огненных магов — самый настоящий дракон! Марии Сергеевны нигде не видно, ни в кителе, ни без него. Или я просто ее не вижу?

Падаю вниз и бегу по направлению к голове состава, по дороге вглядываясь в лица людей, который собрались у вагонов, некоторые из них лежат без сознания, некоторые — на ногах. Я бегу вдоль рельсов, не находя никого… ага! Знакомые лица!

— Пахом! — кричу я, с ходу вбивая ноги в смерзшийся гравий. Краем сознания замечаю что я босой… да что там босой, на мне одежды совсем нет, но и времени рефлексировать у меня тоже нет.

— Вашблагородие! — мой денщик тотчас накидывает мне на плечи свою шинель: — замерзнете же! А где Мария Сергеевна?

— Значит ты ее не видел — констатирую я: — а где барышня Лан? И… пацан твой?

— Булат? Так тутой где-то был… — оглядывается Пахом: — а… так вон он, по полю бежит! — он тычет пальцем в сторону заснеженного поля. Я прищуриваюсь туда, вижу как к группе, теснящей дракона — бежит, высоко поднимая колени фигура в темном дэгэле и меховой шапке. Ни полковника Мещерской, ни барышни Лан из рода Цин я не вижу. Черт.

— Что случилось? — спрашиваю я у Пахома, который торопливо развязывает свои узелки и достает оттуда пару сапог и форменные брюки.

— Так чертовы хунхузы засаду сделали — поясняет Пахом: — они на КВЖД последние полгода лютуют, никакой управы нет. Уж и карательные экспедиции отправляли, а они ограбят состав и в тайгу… не найти. Вы главное Марию Сергеевну найдите и барышню эту, которая с сабелькой. — он помогает мне натянуть сапоги и штаны. Лезет с кителем.

— А это что — там на поле? — спрашиваю я, кивая на дракона, который поспешно ретируется в лес.

— А… это Лунг. — отвечает Пахом, накидывая на меня китель: — он у хунхузов за главного. За его голову награду в Разбойничьем Приказе назначили… или как сейчас говорят — в Департаменте Внутренних Дел.

— Ясно. — говорю я. Информацию о происходящем я получил, пусть не полную, но все же… все же. Сейчас догоню этого дракона и потолкую с ним по душам, где черт возьми мои женщины и что это за цирк тут происходит⁈ Скорее всего и полковник, и барышня Лан там, где-то — на поле с драконом бьются, где еще им быть?

Я ускоряюсь с места, бегу к группе, которая продолжает преследовать дракона, он взвивается вверх, застывая на месте темной скульптурой, покрытой блестящей чешуей, падает вниз и в мгновение ока — всю заснеженную поляну накрывает огнем! Бегу вперед, вижу упавшие на снег тела, сердце немного заходит в беспокойстве, все-таки говорила мне Маша, что нельзя все откаты использовать на веселье постельное, не послушал я ее… не дай боженька она тут вот лежит, на талом снегу темным пятном…

Переворачиваю первое попавшееся тело и в глаза бросается распяленный рот и выпученные глаза, кожа лохмотьями слезает с лица и запах… запах горелой плоти, так пахнет во дворе, когда свинью опаливают перед разделкой.

Нет. Еще тело — тоже не то. И… снова пламя! Чертов дракон мешает мне проводить поисковые работы! Придется сперва с ним разобраться. Мимо меня проносятся секирки «Север-Юг», проносятся и на обратном движении — вспарывают дракону кожу на шее, оттуда бьет кровь, но секиры слишком маленькие, а шея у дракона побольше чем у быка, царапина, не более.

— Лан из рода Цин! — я оглядываюсь. Если секиры «Север-Юг» со мной на поле боя, значит и барышня Лан тоже где-то неподалеку. Секундочку… а откуда у нее эти секиры? Они же сломались?

— Не стой на месте! — кричит мне паренек в темном дэгэле, взмахивая руками и ловко ловя на лету одну из секирок: — он сейчас атакует снова!

Глава 8

Глава 8

Чертов дракон улизнул. Как и куда? Вот только что он ворочался на снежной равнине, отплевываясь огнем и устраивая огненное шоу, а вот — и нету его. Все. Я мечусь по снежной равнине в поисках, выпрыгиваю вверх, в надежде увидеть что-нибудь с высоты. Тщетно. Сразу за кромкой белого полотна поля — кромка леса. И, дальше, куда не кинь взгляд — тайга. Макушки высоких деревьев, одетые в снежные наряды. Здесь нужен следопыт… просто потому, что следы нападающих — заканчиваются у этой самой кромки. Как они умудрились уйти, не оставив следов? Впрочем, да, все логично, Пахом говорил, что некая шайка хунхузов орудует тут уже полгода, быть не может чтобы по их душу карательный отряд не высылали, вот быть не может. Значит и остаться в живых эта группа может только при одном условии — если они мастера в хит-энд-ран, если он умеют не только стремительно появится ниоткуда и удар нанести, но и так же стремительно смотать удочки и скрыться, не оставив следов.

Уходить в тайгу прямо сейчас смысла нету, только заблужусь без толку. Мне нужно направление, мне нужно знать кто противник. Кроме того, быстрый анализ показывает, что даже если Мещерскую и барышню Лан похитили — то в ближайшее время с ними ничего не случится. Никто не похищает женщин только для того, чтобы перерезать им глотку на ближайшем привале. Да и сами эти женщины за себя постоять в состоянии… и как это все так вышло? Почему я не проснулся? Вернее — почему я проснулся так поздно?