Покопайтесь в моей памяти

— Я тут исторической литературой стал интересоваться, — сообщил он, предварительно даже не поздоровавшись, — так что интересно. Оказывается, перед революцией был такой военный министр — генерал Сухомлинов. Распутин называл его «Старикашкой на веревочке». Не твой ли предок?

Лиза ответила не сразу — раздумывала, стоит ли говорить правду. Но потом призналась.

— Дальний родственник, — сказала она, — только при чем здесь его прозвище. Некоторых вообще «эректусами» называли.

— Да я это к слову, — не обиделся Охотников, — я вообще удивляюсь, что мы встретились. Не случайно, видать. Но ты знай: если после того генерала осталось что… Ордена, антиквариат, воспоминания, письма… Короче, все мне тащи — я теперь это все покупаю. Заплачу честь по чести: чай, не чужие люди.

Не чужой и не посторонний, Юрка был неплохим парнем, да и сейчас, когда он так возвысился, остается прежним. И дурой он ее назвал не со зла.

Глава пятая

Елизавета Петровна сидела в своем скворечнике и размышляла о том, что совмещать две работы хорошо, конечно, но стоит ли это делать сейчас, когда все так складывается? В аукционном доме она занимается любимым делом. То есть почти любимым, а здесь она как прислуга — вроде привратника. Быть прислугой не зазорно, но все-таки… Охотников непрозрачно намекнул ей, чтобы она бросала работу консьержки, потому что ему это не нравится. Видимо, придется так и сделать. На адвоката все равно не хватит, его услуги недешевы. Сухомлинова посетила адвокатскую контору, где ее хорошо приняли и даже назвали цену на свои услуги. Адвокат попросил почти семьдесят тысяч рублей и сказал, что в случае выигрыша дела деньги эти вернутся полностью, потому что судебные расходы в полном объеме оплачивает проигравшая сторона.

— А если дело проиграем мы? — спросила Елизавета Петровна. — Мне тогда оплачивать их расходы? А что, если они своему адвокату заплатят миллион? Нам с дочкой в таком случае квартиру продавать?

Адвокат задумался и потом произнес уже не так уверенно, как прежде:

— Не думаю, что дойдет до этого. Но сами понимаете, что Федор Степанович человек со связями, знаком со многими высокими людьми и, если потребуется, сможет достучаться до еще более высоких. Тем более что дело касается его сына и внука.

Он выложил это с такой проникновенностью, словно забыл, что маленький Федя — внук не только Первеева. А ведь Елизавета Петровна тоже бабушка, а в решении суда о ней вообще не было сказано ни слова. Вполне может быть, что бывший муж дочери за что-то обижен на Аню и потому не хочет, чтобы ребенок общался с матерью, но бабушка здесь при чем?

Сухомлинова думала об этом, когда подняла глаза и увидела склонившегося к ее окошку директора ТСЖ. Александр Витальевич улыбнулся ей приветливо и произнес участливо:

— С вами ничего не случилось? А то у вас такое лицо…

Елизавета Петровна пожала плечами и решилась:

— Хочу уволиться, нашла другую работу.

— Какой удар для меня! — воскликнул начальник. — А иначе как-то нельзя? Может, совместить получится?

— Я уже совмещаю. Только новое начальство против совместительства. А там зарплата значительно больше.

— И начальство моложе, — предположил Александр Витальевич.

— Да что вы! — возмутилась Сухомлинова, хотя, по существу, так оно и было.

— Печально, печально, — вздохнул директор ТСЖ. — Где же я достойную замену возьму? И вы еще небось хотите уйти без отработки?

— Я бы хотела сразу. А то еще две недели совмещать — тяжело для меня.

Бывший полицейский посмотрел на часы.

— Я сейчас спешу. А вечером вы заходите ко мне, всё и обсудим. Вы же давно обещали. А заодно мою небольшую коллекцию картин посмотрите.

И тогда Елизавета Петровна согласилась. Но еще было самое начало дня — вернее, утро, — через полчаса придет смена. Придется ехать домой, а вечером спешить на встречу с Александром Витальевичем.

Но, вернувшись домой, она сразу легла на диванчик, чтобы поспать немного, потому что после бессонной ночи чувствовала себя разбитой… А когда открыла глаза, было уже два часа дня. Надо было что-то делать по дому. О приглашении Тарасевича она забыла, а когда вдруг вспомнила, то поняла, что надо бежать на эту встречу, хотя делать этого не хотелось вовсе. Но пришлось. Она тряслась в маршрутке с ощущением чего-то неизбежного, что должно случиться непременно, но чего она пытается избежать. Потом маршрутка попала в ДТП — не сама попала, а в нее въехал большой черный внедорожник, который, как сразу выяснилось, почти не пострадал — у него лишь немного треснул передний бампер, а у автобусика была огромная вмятина в боку. Но все равно из черного автомобиля вышли молодые люди, смахивающие на подростков. Они обматерили пожилого водителя маршрутки, а потом стали снимать всё на камеры своих айфонов, комментировать всё происходящее и весело материться.

Остаток пути Елизавета Петровна прошла на своих двоих. Спешила, но успокаивала себя тем, что ничего страшного с ней сегодня уже не случится.

Глава шестая

Квартира-студия оказалась огромной. И окна были во всю стену. А на других стенах висели картины, что делало помещение еще больше похожим на мастерскую художника. Александр Витальевич, очевидно, подготовился к ее приходу. Посреди комнаты стоял накрытый стол. Хозяин, встретив гостью, тут же усадил ее в кресло возле стола, а сам метнулся к холодильнику, откуда тут же вытащил бутылку шампанского. Такая поспешность не понравилась Елизавете Петровне. Она поднялась и попросила разрешения посмотреть картины.

— Что за вопрос? — удивился хозяин. — Смотрите все, что хотите.

Картины были так себе. Холсты старые, но, скорее всего, в большинстве это были очень старые работы студентов Академии художеств. Этюды и эскизы к дипломным работам. Лежащая с закрытыми глазами девушка — скорее всего, это эскиз к работе «Воскрешение дочери Иаира»: на курсе, где учились Репин и Поленов, это была дипломная тема. Но рука явно не того и не другого.

И вдруг Сухомлинова замерла. Александр Витальевич, поймав направление ее взгляда, подошел и встал рядом.

— Жемчужина моей коллекции! — с гордостью произнес он. — Знаменитый художник Саврасов «Грачи прилетели». Та, что в музее висит, размерами побольше будет, но зато в моей больше солнца. Так мне специалист сказал.

— Охотников, — уточнила Елизавета Петровна.

— Какой? Ах, вы про того, что в нашем доме живет. Да я с ним практически не знаком. Другой специалист это сказал. Мало, что ли, у нас искусствоведов.

— И в самом деле, — согласилась Сухомлинова и поинтересовалась, откуда здесь это полотно.

— Я повесил, — пошутил хозяин, — картина у меня уже много лет. С нее, к слову сказать, и началась моя коллекция. Лет тридцать тому назад зашел я как-то в комиссионный магазин, увидел эту картину и приобрел. Правда, торговаться долго пришлось. Время такое, что ни у кого денег не было. Кто-то свои вещи у метро продавал, кто-то сдавал картины в комиссионку, а старинные серьги в ломбард. Потом уже, когда я хозяину магазинчика свое служебное удостоверение показал… Просто для того, чтобы он знал, с кем имеет дело, и не накручивал цену, он мне пообещал, что будет для меня оставлять, если что-то интересное появится.

— Мне кажется, что я уже видела эту работу прежде, — призналась Сухомлинова.

— Вряд ли. Хотя чего в жизни не бывает. Давайте-ка лучше за стол сядем.

За стол Елизавета Петровна не стремилась. Она продолжала рассматривать картины, особенно ту — теперь она не сомневалась в том, что это была та же самая работа Саврасова, которую она видела в квартире Охотниковых, и, разумеется, не подделка — тот же широкий мазок и проработка деталей тонкой кистью, так же пробиваются сквозь кроны голых деревьев лучи почти белого весеннего солнца…

— У меня еще была картина Перова, — прозвучал за спиной голос Александра Витальевича, — но я ее удачно реализовал. Нашелся настоящий ценитель. Хватило Диме на домик в Черногории. Хотя тот домик и пятой части этой студии не стоит. Разве что море рядом.

— Года два назад в Лондоне на аукционе была продана картина неизвестного на Западе художника Перова. Кто-то выложил за нее полмиллиона евро. Это посчитали сенсацией. Прежде там лишь Айвазовского ценили. Да и то после того, как одну его работу купил папа римский.

— Надо же! — удивился директор ТСЖ. — А что на ней было изображено?

— Жанровая сцена. Двое помещиков в кабаке на купеческой ярмарке. Купцы после удачных сделок гуляют, а помещики к ним подсели, чтобы выпить за чужой счет.

— У одного помещика грязные сапоги, а второй в рваных башмаках?

— Кажется.

Александр Витальевич побледнел, а потом, покачав головой, выдохнул:

— Вот ведь гад какой! Надул меня все-таки. Ну да ладно: бизнес есть бизнес.

— Так это все-таки Охотников? — спросила Сухомлинова шепотом, как будто начальник мог находиться где-то поблизости и слышать их разговор.

Александр Витальевич не ответил, он смотрел на картину Саврасова, а потом обратился к полотну:

— А тебя я никому не продам.

Потом повернулся к гостье:

— Прошу к столу!

Теперь уж Сухомлинова отказываться не стала. Она не отказалась и от бокала шампанского. А хозяин выпил коньяка. Причем осушил пузатый бокальчик залпом, как водку. Закусил кусочком сыровяленой колбаски и без всякого предисловия перешел к главному, для чего, очевидно, и пригласил в гости Елизавету Петровну.

— Я, как вы, наверное, знаете, вдовец. Уж скоро десять лет, как это случилось. Я на службе в тот день был. Она позвонила, сказала, что ей плохо. Я посоветовал вызвать врачей — кто ж знал, что там все так серьезно. Бригада прибыла, врачи в дверь звонят, а никто не открывает. Не сразу, но решили дверь взломать. Вызвали специалистов, открыли замок… Жена уже не дышала. Лежала в коридоре, видимо, хотела дверь открыть заранее… Тромб оторвался. Похоронил я ее, а потом написал рапорт об увольнении по выслуге. Зачем мне все, когда для нее жил и работал. Ну, на пенсию жить — сами понимаете, как оно. Пошел в строительную фирму начальником службы безопасности. Фирма как раз этот жилой комплекс и построила. Организовали здесь товарищество собственников и назначили меня директором. И с тех пор тружусь здесь. О новом браке не помышлял даже. Но когда увидел вас… Вы не поверите, Лиза… Можно я вас так буду называть, а то с отчеством как-то официально получается, как на допросе подозреваемого.

— Честно говоря… — смутилась Сухомлинова, не решаясь отказать сразу.

— Ну вот и хорошо, — обрадовался директор ТСЖ, — а вы меня можете звать Сашей… Или лучше Саней. Мне второе предпочтительнее: как будто мы с вами знакомы лет двадцать или тридцать. А мне именно так и кажется. Не с первого раза так стало казаться. Если честно, я, когда вас увидел, решил, что вам лет сорок от силы. Подумал даже, зачем эта фифочка к нам устраивается. А когда пенсионное удостоверение ваше посмотрел, так даже самому стало стыдно за свои первоначальные упаднические мысли. Вы уж простите, ради бога.

— Я не в обиде, — потрясла головой Сухомлинова, которой этот разговор нравился все меньше. — Но, может быть, мы поговорим на эту тему в другой раз?

— Какой еще раз? — удивился Александр Витальевич, наполняя ее бокал шампанским.

Он держал бутылку склоненной очень долго, дожидаясь, когда всплывут все пузырьки и бокал наполнится до самых краев.

— Другого раза может и не быть, — говорил он при этом, — вы уволитесь, а потом ко мне вас и силком не затащишь. До вас тут работала одна. Так она сама напрашивалась ко мне, хотя и замужняя.

Он наконец наполнил ее бокал, а потом плеснул себе коньяка. Наполнил пузатый бокальчик тоже доверху, чему удивился.

— Ну это на два раза, — успокоил он себя, — давайте за то, чтобы не терять друг друга в этой тяжелой и не всегда справедливой жизни.

Елизавета Петровна едва пригубила, мечтая поскорее исчезнуть из его квартиры. А директор ТСЖ опять выпил залпом, не оставив ни капли. Он поморщился, взял рукой кусочек колбаски и, разжевывая его, продолжил:

— Я это к тому, что та сотрудница за всеми жильцами следила. Кто с кем, когда, к кому кто приходит… Тетрадочку вела своих наблюдений. Вот она передала свои записи, а я взял, даже не думая, что загляну туда. А сегодня утром открыл просто так, без всякого любопытства. Начал читать и обомлел. Все по датам, по часам расписано. На каждого жильца — отдельный раздел: связи, встречи… А у нас ведь разные люди. Ну ладно, если актер или режиссер — их жизнь разве что папарацци интересует. Но ведь есть банкиры, чиновники, бывшие криминальные авторитеты. Казалось, что может простая консьержка? Но та дамочка не простая — она в недавние времена трудилась в полиции в отделе наружного наблюдения. Так что грамотная в этом отношении…

— Может быть, сменим тему, — предложила Сухомлинова.

— Как скажешь, Лиза, — согласился Александр Витальевич, — но тетрадочка эта просто бомба. Если заинтересованному человеку в руки попадется, то тут столько голов полетит! Я эту тетрадочку под стиральную машину спрятал. То есть под резиновый коврик, что под стиральной машиной. На всякий случай спрятал: вдруг ко мне бухгалтер ТСЖ по делу зайдет, а тетрадка на столе. Бухгалтерша заглянет туда ненароком, а еще хуже — утащит, и пошла писать губерния. Сами понимаете… то есть сама понимаешь. Или Михеев зайдет — директор управляющей компании. Такую тетрадку надо прятать или в сейфе держать.

— Что такого может узнать обычный консьерж? — удивилась Сухомлинова.

— Ничего, — согласился директор и повторил: — Обычный консьерж — ничего. Но специалист может многое. Она сама наблюдала, подслушивала, разнюхивала, узнавала всякие сплетни, проверяла информацию… Вы такого жильца по фамилии Пряжкин знаете, наверное?

Елизавета Петровна кивнула.

— Пряжкин-то он Пряжкин, — усмехнулся директор, — это сейчас он Анатолий Ефимович. А в незапамятные времена отметился как Толя Напряг. Две ходки… Простите, две судимости. Оба раза освобождался по УДО, что само по себе удивительно. Наглый был до безумия. Он и сейчас никого не боится. На третьем этаже банкир Сопаткин. Так вот у него с Напрягом и сейчас какие-то дела. Встретились они в квартире Сопаткина, обсуждали там что-то, потом спустились вниз, а разговор не закончили, вышли на крыльцо и базарили еще минут пять. А микрофон-то в переговорном работает. Так вот эта наша бдительная…

— Честно говоря, — остановила его Сухомлинова, — мне до их разговоров никакого дела. Я пришла к вам из уважения, а не для того, чтобы узнать что-то о людях, которых не увижу больше никогда.

— И это правильно, — согласился Александр Витальевич, — меньше знаешь — лучше спишь.

Он снова потянулся к шампанскому, но Елизавета Петровна остановила его руку.

— Мне надо идти, — сказала она, — у меня у дочери большие проблемы.

— Проблемы? — удивился директор. — Так давайте я их решу все разом. Не забывайте, что я отдал органам почти тридцать лет. Связи кое-какие сохранились.

Он наполнил свой бокальчик коньяком, посмотрел на Сухомлинову и спросил не вполне внятно:

— Эм?

Видимо, он таким образом предлагал выпить еще.

— Я вообще-то не пью вовсе, — предупредила его Елизавета Петровна.

— И это правильно, — согласился Александр Витальевич и тут же выплеснул себе в рот полный бокальчик коньяка.

— Вы подписали мое заявление? — поинтересовалась Сухомлинова.

— Долго, что ли? Раз — и всё как в ЗАГСе. Теперь вы свободная женщина.

— Тогда я пойду.

Он проводил ее до лифта, а когда двери кабины открылись, полез обниматься и шепнул в ухо, дыша коньяком и колбаской:

— Надеюсь, завтра побеседуем более содержательно.

Что он имел в виду, Сухомлинова не поняла, но понадеялась, что ничего конкретного. Впрочем, она приходить к нему завтра не собиралась вовсе.

Глава седьмая

Она сидела на своем рабочем месте, когда в комнату заглянул Охотников. Поинтересовался ее настроением.

— Вчера уволилась из ТСЖ, — сообщила она. — Александр Витальевич не хотел меня отпускать. Кстати, была у него в гостях и видела этюд Саврасова, который до того был в вашем доме.

Юрий Иванович напрягся и ничего не сказал.

— Как картина Саврасова могла попасть к нему? — спросила Сухомлинова.

— Не знаю. Мой отец в те годы под следствие попал. Он же был директором районного треста столовых и ресторанов. А тогда как раз приватизация началась… Короче, взяли его за какие-то нарушения мнимые. Вот мы с мамой и начали распродавать все наше добро, чтобы хватило на адвокатов, на взятки и прочее. Дали ему условный срок. Но он даже до конца его не дожил. Сердце не выдержало испытаний, бесчестья, того, что все друзья от него отвернулись. Кстати, некоторые из них потом легко вписались в новую жизнь. Разбогатели так, что… И вряд ли делали все по-честному.

— С трудов праведных не добудешь палат каменных, — подтвердила Елизавета Петровна.

Она еще хотела поинтересоваться у Охотникова, будет ли он выкупать у директора ТСЖ принадлежавшую когда-то его семье картину, но, увидев лицо Юрия Ивановича, не решилась.

— Тот же самый этюд, что и у вас был, можно не сомневаться, — сказала она, — ваш я на всю жизнь запомнила. И к тому же зачем художнику несколько раз повторять один и тот же, пусть даже удачный сюжет.

— Даже если и так, — махнул рукой бывший сокурсник, — что с того? Нашей семье эта картина счастья не принесла. Надеюсь, ему повезет. А что касается…

Юрий Иванович не договорил, потому что в помещение вошел мужчина, прижимающий двумя руками к своему боку что-то завернутое в плотную ткань. Он покосился на Охотникова, а потом шагнул к окошку, продолжая держать свою ношу.

— Я это… — начал было он, но снова покосился на Юрия Ивановича, а потом продолжил: — Тут я часики принес. Хотел бы их это самое…

— Выставить на аукцион или продать через магазин? — поинтересовалась Сухомлинова.

— А где больше дадут? Да и побыстрее чтоб.