Эра Адмирала Фишера. Политическая биография реформатора британского флота

Вскоре Фишеру представилась хорошая возможность продемонстрировать блестящую выучку канониров «Уорриора». Это произошло в апреле 1864 г., когда корабль посетил один из известнейших людей XIX столетия — Джузеппе Гарибальди. Гарибальди находился в зените своей славы. Его имя и деяния приковывали к себе внимание всей Европы. Весной 1864 г. он побывал в Англии, и Адмиралтейство любезно предоставило ему возможность осмотреть некоторые корабли британского флота. Гарибальди ненадолго задержался на «Эдгаре»- флагманском корабле адмирала Дакреса и попросил доставить его на «Уорриор», которым больше всего интересовался.

Этот визит Фишер подробно описал в письме к своей тетке Катрин Уимпер от 28 апреля 1864 г.: «Затем он поднялся на борт к нам, адмирал представил его, он пожал руки лейтенантам, поклонился остальным офицерам и направился к месту, изрядно возвышавшемуся над палубой. Когда он поднялся туда, старший офицер взмахнул рукой, и все матросы корабля промаршировали вокруг по четыре в ряд строевым шагом под музыку гимна Гарибальди. 750 марширующих моряков, упитанных и хорошо экипированных, представляли собой внушительное зрелище. Гарибальди очень понравилось, и он сказал, что моряки маршируют прямо как солдаты… Полковник Пирс (сопровождавший Гарибальди) запел гимн Гарибальди, и все присутствующие итальянцы присоединились к нему, все они были очень возбуждены»[66].

Это письмо Фишера опровергает довольно распространенную легенду, будто моряки «Уорриора», которые в тот знаменательный день стройными рядами продефилировали перед именитым гостем, все как один пели гимн Гарибальди. С точки зрения здравого смысла обучить за несколько часов сотни матросов новому гимну было бы довольно проблематично.

Далее в распоряжение Гарибальди поступил лейтенант Фишер, который должен был продемонстрировать высокому гостю корабельную артиллерию. Канониры «Уорриора» не ударили лицом в грязь и блестяще продемонстрировали все возможные эволюции с орудиями. Фишер отметил, что его подчиненные работали с небывалым подъемом: «Мне кажется, если бы я сказал им, что Гарибальди желает, чтобы они столкнули все орудия за борт, они в несколько минут выпихнули бы все до одного, несмотря на то, что каждое весило 5 тонн»[67].

У читателя может сложиться впечатление, что служба на «Уорриоре» сплошь состояла из показухи, и парадных приемов. Это было не совсем так. Фишеру пришлось совершить несколько длительных походов в европейских водах. Континент в то время сотрясали политические катаклизмы. Бисмарк приступил к выполнению своей политики объединения Германии «железом и кровью». События в Шлезвиг-Гольштейне показали неспособность Великобритании самостоятельно предотвратить агрессию сильного континентального государства, не имея надежного союзника в Европе. Конфликт 1864 г. продемонстрировал порочность доктрины Пальмерстона манипулировать балансом сил на континенте и положил начало политике «блестящей изоляции» Великобритании от европейских дел. Фишер стал свидетелем того, как Англия, будучи в зените славы и могущества, не смогла эффективно воздействовать на развитие событий на континенте.

Фишеру приходилось решать в то время не только служебные проблемы, по и некоторые вопросы личного свойства. Его младший брат Фредерик Уильям также решил связать свою судьбу с военным флотом. Фишер устроил ему удачное назначение через капитана Шэдуэлла, с которым продолжал поддерживать отношения. И еще одно важное событие происходит в жизни Фишера— он женится. Когда он познакомился со своей невестой Кэтрин Дельвиг-Брафтон — вопрос спорный. Бэкон считает, что Джек впервые встретил свою будущую жену, когда служил на «Уорриоре»[68]. Другой авторитетный биограф Фишера — Раддок Маккей — утверждает, что их знакомство произошло гораздо раньше — в 1862 г., когда он служил на «Экселленте»[69].

Свадьба Джека и Кэтрин, дочери приходского священника из Блетчли, состоялась 4 августа 1866 г. Им обоим было по 25 лет. Они проживут вместе 52 года. После помолвки Кэтрин не уставала повторять, что ее Джек обязательно достигнет больших вершин на служебном поприще, и что она ни в коем случае не будет ему в этом препятствовать. И Кэтрин действительно всю жизнь строго придерживалась своего намерения. К сожалению, ни одно из ее писем к мужу не сохранилось, хотя имеется более сотни писем Фишера к ней. Часть из них была впоследствии опубликована. Тем не менее, этого достаточно, чтобы понять, что она была не только хорошей женой и матерью, но также и большой поддержкой своему мужу в его продвижении по службе. Нельзя сказать, чтобы она была очень умна, но определенный уровень познаний у нее был и она всегда держалась с достоинством. Фишер ее очень любил, причем эта любовь пробуждала в нем даже какие-то религиозные чувства, чего раньше за ним не замечалось.

По современным стандартам 25 лет, пожалуй, самый подходящий возраст для вступления в брак. Однако на британском флоте прошлого столетия придерживались другого мнения. Обычно морские офицеры не женились до получения ими чина не ниже капитана 3-го ранга, чтобы иметь достаточное жалование для содержания семьи. То сеть средний возраст вступления в брак был 35–40 лет. Некоторые ждали еще дольше. Сослуживец Фишера, впоследствии командовавший флотом в водах метрополии в 1914–1916 гг., Джон Джеллнко женился в 40 лет, будучи уже капитаном 1-го ранга[70]. Другой сподвижник Фишера, Артур Уилсон, сменивший его на посту первого морского лорда в 1910 г., был глубоко убежден, что морскому офицеру вообще не следует жениться, считая, что настоящий моряк должен быть «обручен со службой»[71].

«Уорриор» Фишер покинул за два года до своей женитьбы в марте 1864 г. На сей раз, его назначили командиром небольшого посыльного судна «Сторк», приписанного к «Экселленту», которое также служило в учебных и экспериментальных целях. «Сторк» был канонерской лодкой, специально приспособленной к условиям Крымской воины, в свое время принимавшей участие в бомбардировке Свеаборга. Его вооружение состояло из одной 68-фунтовой и двух 24-фунтовых гладкоствольных пушек. Это было совсем небольшое суденышко водоизмещением 232 т. и длиной 32 м. На «Сторкс» имелась паровая машина мощностью 60 л. е., позволявшая развивать скорость до 8 узлов. Команда состояла из 36 человек. Фишеру, как командиру посыльного судна, полагалась надбавка к жалованью.

К тому времени, как Фишер был назначен командиром «Сторка» «Экселлент» превратился в настоящую экспериментальную лабораторию флота, прежде всего благодаря Астли Куперу Кею.

Кей, совмещавший в себе глубокие теоретические знания с опытом достаточно продолжительной службы на флоте, был, без сомнения, одним из интеллектуальных лидеров нового поколения прогрессивно мысливших офицеров британского флота 60-х гг. прошлого столетия[72]. Астли Кей принимал самое активное участие в Крымской войне и в «опиумных» войнах в Китае. Еще с 40-х гг. Кей стал убежденным сторонником внедрения паровых машин на флоте. Его служба в качестве командира «Экселлента» продолжалась около двух лет, до сентября 1866 г., когда он получил должность начальника отдела морской артиллерии при Адмиралтействе.

За время совместной службы Кен оказал бесспорное влияние на Фишера, на его подготовку как технического эксперта. Типичный английский морской офицер викторианской эпохи, помешанный на занятиях спортом и плавании под парусами, весьма скептически относился к изучению сложных технических дисциплин. Таким людям путь на «Экселлент» был закрыт. Но даже и эта инертная масса начала осознавать, что эпоха, когда британская морская мощь определялась количеством парусных кораблей, уходит в прошлое. Появилась острая необходимость в освоении военными моряками новых сложных видов техники. Фишера никак нельзя назвать человеком, который держался компромиссного курса, выбирая между новым и старым. В этом у него было много общего с Астли Кеем. Он совершенно определенно отдавал себе отчет о своем интеллектуальном превосходстве над сослуживцами и, по крайней мере, к 1870 г., начал рассматривать себя в качестве наследника и продолжателя дела Кея на британском флоте.

В апреле — мае 1866 г. Фишер проходил инструктаж по стрелковой подготовке в Хите. На этом любопытном эпизоде следует остановиться подробнее, поскольку именно тогда Фишеру впервые пришлось иметь дело с армейскими чинами, и он надолго определил его отношение к армии. Фишер считал, что занятия не принесли ему никакой пользы с профессиональной точки зрения: «Я оказался в составе небольшой группы офицеров; справа от меня сидел генерал, слева — полковник. Полковник убивал время, рисуя генерала… Когда нас экзаменовали по „теории“, мы должны были вставать, отвечая на вопрос (как маленькие дети в воскресной школе)… Естественно, нам задавали всякие устрашающие вопросы. Один из тех, которые достались мне, звучал так: „Как вы заливаете воду в ствол винтовки, когда чистите его?“ Мой ответ был неправильным. Я сказал: „С помощью жестяной воронки“. Правильный ответ был — „аккуратно“»[73].

Впоследствии Фишер всегда приписывал армейским чинам особую тупость. Занятия в стрелковой школе Хита, по-видимому, только укрепили его в этом убеждении. «Тем не менее, — вспоминал он, — я провел там время прекрасно; английская армия, была ко мне снисходительна, и я также полюбил ее»[74]. Излишне упоминать, что Фишеру было выдано свидетельство об успешном окончании этих курсов.

В 1867 г. он познакомился с замечательным молодым офицером, служебный путь которого впоследствии весьма тесно переплетется с карьерой Фишера. Лейтенант военно-морского флота Артур Уилсон был на год моложе Фишера. Оба впоследствии станут крупными авторитетами в области морских вооружений, оба поочередно будут занимать пост главного инспектора флота, а в 1910 г. Артур Уилсон примет у Джона Фишера пост первого морского лорда. Что касается знаний и профессиональной подготовки, то здесь они были почти равны, хотя впоследствии интересы Уилсона сосредоточились на военно-морской тактике, а Фишер занялся управлением флота и административными функциями. Однако по характеру они были полной противоположностью друг другу. Если Фишер был энергичным и темпераментным, то Уилсон, напротив, олицетворял викторианскую самодисциплину и самоограничение. Словно член некоего монашеского ордена, Уилсон был настоящим фанатиком своего дела. Служба и военный флот были его единственной любовью и привязанностью. С полным безразличием воспринял он известие о награждении его высшей наградой Великобритании — Крестом Виктории. Уинстон Черчилль, у которого не было причин испытывать расположения к Уилсону, все же дал этому моряку высокую оценку: «Он был, вне всякого сомнения, наиболее самоотверженным человеком, какого я когда-либо встречал»[75].

1867 г. открывает весьма важный этап в службе Фишера. С этого времени он приступает к систематическому изучению электротехники и минного дела. Период его карьеры, который условно можно назвать «торпедный», продолжался до 1876 г. Информация о деятельности Фишера в указанной области весьма скудна и следствием этого явилось множество недомолвок и ложных представлений, встречающихся в трудах позднейших исследователей.

В те годы торпедное дело было совершенно новым и неизведанным. Если английский морской офицер в 1867 г. употреблял слово «торпеда», он отнюдь не имел в виду самодвижущуюся торпеду, устремлявшуюся к цели в подводном положении. Он подразумевал либо морскую мину, либо взрывное устройство на конце длинного шеста, крепившегося к носовой части небольшого катера. Принимая во внимание, что к 1869 г. Фишер, несмотря на молодость и небольшой чин, стал крупным авторитетом по торпедам, его деятельность на этом поприще заслуживает более пли менее подробного описания.

Мемуары адмирала Киприана Бриджа содержат емкую характеристику того состояния дел на флоте, при котором Фишеру предстояло начать знакомство с новым видом морского оружия: «Следует упомянуть, что я был первым офицером на флоте, которого экзаменовали по морскому минированию, контрминированию и торпедному делу. Признаюсь мне было очень жаль, оставлять „Экселлент“, поскольку я заинтересовался артиллерийским делом и всем, что с ним связано. Происходили большие перемены. На военном флоте начали применять электричество; морское минирование начало рассматриваться как практика ближайшего будущего; защита кораблей броней и применение бронебойных приспособлений было предметом ежедневных экспериментов. И в то же время мы придерживались старых принципов и методов. На кораблях по-прежнему держали абордажные пики и топоры. А упражнения по абордажу, хотя и не в таком количестве как в прежние времена, продолжали отрабатываться»[76].

До середины 60-х гг. на флоте проявляли мало интереса к минному делу, которое было целиком отдано на откуп инженерам и ученым. Инициатива о необходимости выделить морских офицеров для обучения «торпедному делу» по-видимому, исходила от профессора Фредерика Эйбела, который был специалистом-химиком в королевской лаборатории в Вулвиче. В Адмиралтействе сочли это предложение разумным.

В октябре 1867 г. в Вулвич прибыла группа офицеров, в составе которой был и Фишер. Фишер взялся за дело с присущей ему энергией и, по свидетельству Эйбела, зарекомендовал себя как самый способный из всех обучавшихся. К январю 1868 г. он подготовил учебное пособие, в основу которого легла серия лекций, прочитанных профессором Эйбелом. Эта небольшая книжка, объемом 128 страниц, называлась «Краткий курс по электротехнике и обращению с электрическими торпедами». Пособие было первым опытом, и когда Фишер работал над ним, ему фактически не на что было опереться. Кей, ознакомившись с содержанием учебника, определил, что информация, содержащаяся в нем, не является секретной и при отсутствии возражений со стороны Эйбела, дал добро на публикацию. Адмиралтейству было рекомендовано приобрести учебник из расчета, чтобы иметь по два экземпляра на «каждом военном корабле действующего флота»[77].

С точки зрения нового, что было внесено самим Фишером, наибольшего внимания заслуживает краткое приложение на восьми страничках, озаглавленное «Осуществление орудийного выстрела посредством электричества». Здесь была описана схема централизованного управления артиллерийским огнем корабля тридцать лет спустя принятая на всех флотах мира. Практическая детализация схемы Фишера произвела на Эйбела благоприятное впечатление. Но когда проект был представлен на рассмотрение специальной комиссии военного министерства (в то время в Англии морская артиллерия находилась в ведении военного ведомства, а не Адмиралтейства), его отвергли. Каких-либо документальных свидетельств о реакции Фишера на решение комиссии не сохранилось. Скорее всего, этот случай еще более усилил его неприязнь к армии и послужил дополнительным доказательством непроходимой глупости «солдат королевы». Адмиралтейство, со своей стороны, не сочло нужным каким-либо образом повлиять на решение комиссии.

Что касается основного текста учебника, то здесь необходимо поставить точки над «i» относительно довольно распространенного заблуждения по поводу отношения Фишера к самодвижущейся торпеде Уайтхеда. Некоторые места в пособии были расценены позднейшими исследователями, как пророческое предвидение автором самодвижущейся торпеды[78]. Но при внимательном прочтении «Краткого курса», не остается сомнений, что Фишер под термином «электрические торпеды» имел в виду только морскую мину с электрическим детонатором.

Фишер не имел непосредственного отношения к созданию самодвижущейся торпеды Уайтхеда, и смог познакомится с ней только в августе 1869 г., во время поездки в Германию. Первые испытания торпеды состоялись, как известно, в 1866 г. в Фиуме. Информация об этих испытаниях была получена в Адмиралтействе только в январе 1867 г. и с ней был ознакомлен очень узкий круг лиц.

Таким образом, едва ли Фишер мог что-либо знать о торпедах до 1869 г., когда он, благодаря своей высокой репутации технического специалиста, был включен в состав делегации, направляемой в Германию по приглашению прусского короля. Там должна была состояться церемония открытия военного порта, призванного служить базой флота Северогерманского союза, впоследствии названная Вильгельмсгафеном. 12 июня Фишер прибыл на линейный корабль «Минотавр», который должен был доставить представителей Великобритании к месту проведения церемонии.

Торжества состоялись 17 нюня. Фишер имел возможность хорошо рассмотреть Вильгельма I. На торжественном ужине он сидел через одного человека от прусского короля. Мольтке и Бисмарк также присутствовали, оба в серых шинелях и остроконечных шлемах. Бисмарк даже обменялся с Фишером каким-то едким замечанием по поводу торжественной речи бургомистра города. Можно предположить, что канцлер высказался по-английски, поскольку Фишер так никогда и не освоил ни французского, ни немецкого. Впоследствии Фишер утверждал, что даже прусский король спросил его, почему он был включен в состав делегации и правда ли, что он является единственным специалистом по морским минам (к тому времени, когда старый адмирал писал мемуары, ему уже казалось, что в 1869 г. он был единственным специалистом по морским минам). В своих «Воспоминаниях» Фишер дал несколько кратких характеристик руководителей прусского государства, присутствовавших на церемонии. Фон Роон показался ему веселым и жизнерадостным человеком. Мольтке, напротив, «был замкнутым и неразговорчивым с непроницаемым выражением на лице, но по-английски он говорил также хорошо, как и я»[79]. Фишер также досадовал, что не оказался в числе англичан, получивших немецкие награды: «Наверное, они сочли меня слишком молодым»[80].

Здесь, пожалуй, уместно обратить внимание на некоторые характерные особенности мемуаров Фишера. Оба тома — «Воспоминания» и «Записки» — содержат записи, продиктованные им в 1918 и 1919 гг. Многие характеристики и описания в мемуарах содержат известную долю преувеличения или искажения, поскольку Фишер, диктуя текст, подчас имел намерение еще и развеселить присутствующих. И тем не менее, его «Воспоминания» остаются ценным историческим источником. В возрасте 78 лет Фишер сохранил прекрасную память и замечательную ясность мысли и там, где дело касалось цифрового материала, фактов, он давал информацию поразительной точности.

Тогда же руководство флота приняло решение просить Форин Оффис о ходатайстве перед прусским правительством позволить лейтенанту Фишеру ознакомиться с состоянием дел на военном флоте Северогерманского союза и присутствовать на испытаниях самодвижущейся торпеды в Киле. Первому морскому лорду адмиралу Сиднею Дакресу казалось, что это самый дешевый способ заполучить какую-либо информацию о торпедах.

По такому случаю, Фишер в возрасте 28 лет был произведен в капитаны 3-го ранга и 11 августа 1869 г., согласно разрешению, полученному от прусского правительства, прибыл в Киль. Он должен был присутствовать на испытаниях торпеды в Кильской бухте, затем ему была предоставлена возможность посетить арсенал в Шпандау и артиллерийский полигон военно-морского флота неподалеку от Берлина.

Однако поездка в Киль разочаровала Фишера. Сопровождавший его прусский морской офицер сообщил, что испытаний торпеды в Киле пока не предвидится, и что ничего похожего на это там никогда не проводилось. В течение трех дней Фишер пробыл в этом городе в обществе немецких офицеров: «В Киле была восхитительная гостиница, и они принимали меня по-королевски»[81]. Там он получил возможность ознакомиться с немецкой стационарной морской миной Герца. Устройство этой мины было гораздо более совершенным, чем той, которая использовалась на британском флоте. В своем докладе Фишер настоятельно рекомендовал английскому морскому командованию принять на вооружение мину Герца.

Конструкция немецкой мины, разработанная доктором Альбертом Герцем, оказалась настолько удачной, что она применялась фактически без изменений вплоть до 1919 г. Но английское командование оставило рекомендацию Фишера без внимания, хотя он неоднократно возвращался к этому вопросу впоследствии. Англичане на протяжении многих лет безуспешно пытались внести какие-то улучшения в конструкцию своей морской мины. Первая мировая война со всей наглядностью продемонстрировала превосходство немецкого образца, и с 1917 г. британское командование вынуждено было принять на вооружение морскую мину, являвшуюся точной копией системы Герца.

Во время посещения артиллерийского полигона военно-морского флота под Берлином Фишер познакомился с доктором Шайменсом. Вернер Шайменс, продемонстрировал ему свое замечательное изобретение — фонарь особого устройства, который будучи соединен с мощной динамомашиной, мог давать сильный луч света, позволявший даже в сплошной темноте в дождливую погоду осветить объект на расстоянии до 3000 м. Фишер сразу оценил значимость этого изобретения, особенно в связи с возможностью обнаружения морских мин в ночное время. Первым английским кораблем, на котором был установлен прожектор, стал «Минотавр»[82].

В докладе о посещении арсенала в Шпандау, Фишер большое место уделил описанию запальных трубок для артиллерийских снарядов, которые использовались немцами. Особенно им было подчеркнуто значение стандартизации. Немцы пользовались только двумя видами запальных трубок, в то время как англичане обременяли себя девятью. На Фишера также произвела впечатление дисциплина, царившая на заводах арсенала.

За время своего непродолжительного пребывания в Берлине Фишер завел немало знакомств с прусскими морскими и армейскими офицерами. Одним из самых полезных оказалось знакомство с капитаном 1-го ранга Хассеннфлугом, недавно принятым на службу. До этого он служил на австрийском флоте и в феврале 1868 г. состоял в комиссии, присутствовавшей на очередных испытаниях торпеды Уайтхеда. К огромной радости Фишера капитан 1-го ранга позволил ему ознакомиться со своими копиями документов работы комиссии австрийского военного флота по торпедам, начиная с июля 1867 г.[83]. Фишер тщательно скопировал чертежи и записи и включил информацию в очередное послание Адмиралтейству.

Наверняка доклад Фишера содержал данные, которые должны были заинтересовать британское морское командование. Однако умы их превосходительств в тот момент были заняты предвкушением получения информации от группы морских офицеров, возглавляемой вице-адмиралом Александером Милном, которая была допущена на испытания торпеды в Фнуме.

II все же отчеты Фишера не были оставлены без внимания. К тому времени значение нового морского оружия получило достаточно высокую оценку у военных моряков многих стран. Стало известно, что в составе военно-морского флота США бы то сформировано специальное подразделение, которое занялось изучением вопросов, связанных с применением морских мин и торпед. Осенью 1869 г. было решено создать аналогичное подразделение в составе британского флота. Предполагалось что оно будет укомплектовано специалистами самого различного профиля: гидрографами, военными инженерами и т. д. Задачей вновь созданной организации, была разработка планов защиты главных баз флота и крупнейших морских портов с помощью минных полей, а также изучение возможностей осуществления наступательных операций силами кораблей флота с применением торпед. К концу октября 1869 г. состав подразделения был окончательно утвержден, при этом Фишер получил одни из руководящих постов.

Возможно, на принятие такого решения оказала влияние продолжительная беседа, которую имел Фишер с первым морским лордом адмиралом Сиднеем Дакресом сразу по возвращении из Германии: «Упрямое сопротивление британского военного флота переменам является историческим фактом. Первый морской лорд однажды заявил мне, что когда он пришел на флот, никаких торпед не было и что он не видит причин, какого собственно черта эти проклятые штуковины должны быть теперь. Я приложил немало усилий, привлекая внимание его безмятежного и самодовольного ума к тому обстоятельству, что британский военный флот не имеет ни одной торпеды, в то время, как небезызвестный мистер Уайтхед (с которым я был знаком) уже изобрел самодвижущуюся торпеду стоимостью около 500 ф. ст., которая может проделать пробоину величиной с карету его превосходительства (стоявшую у дверей) в днище самого большого и мощного корабля в мире и отправить его на дно в шесть минут»[84].

Вот еще один эпизод его беседы с Дакресом: «С самоуверенностью молодого лейтенанта я сообщил тогдашнему первому морскому лорду, что немецкая морская мина Герца, которую я наблюдал за несколько дней до того, в Киле, революционизирует морскую войну настолько, что сделает невозможным преследование одной эскадры другой, поскольку ускользающий флот будет сбрасывать по пути следования морские мины. Дикие морские набеги времен Нельсона наверняка отойдут в прошлое. Он добродушно выпроводил меня, поскольку уже был наслышан обо мне, как лунатике, проповедующем гибель мачт и парусов…»[85].

Осенью 1869 г. у Фишера были неплохие виды на будущее. Его брак оказался счастливым, и он уже имел двух детей. Служба на флоте была его призванием и любимым делом, и Фишер надеялся, что вскоре он получит кресло в Адмиралтействе в качестве заместителя начальника отдела морской артиллерии. Это назначение казалось ему гораздо более предпочтительным, чем возможность стать командиром военного корабля. Однако судьба в лице капитана 1-го ранга Ф. Б. Сеймура, личного секретаря первого морского лорда, распорядилась иначе. Фишер получил назначение на военный корабль «Оушен», входивший в состав британской эскадры в китайских водах. Все биографы Фишера сходятся на том, что это было в высшей степени в интересах его карьеры. Но молодой отец, по-видимому, не очень радовался. Ему хотелось быть поближе к семье. С другой стороны, хотя он зарекомендовал себя наилучшим образом на обычной военной службе на корабле, он все же предпочитал такой род деятельности, каким ему приходилось заниматься на «Экселленте».

Сменную команду на «Оушен», находившийся у берегов Китая, должен был доставить другой военный корабль — «Донегал». На время перехода из Англии в Китай Фишер должен был исполнять обязанности командира этого корабля. «Донегал» был одним из последних деревянных линейных кораблей, поэтому в дополнение к парусной оснастке на нем имелась небольшая паровая машина. Старый парусник был переполнен людьми до отказа. Еще бы, ведь на нём находились две команды — собственная и сменная команда для «Оушена» — всего 1300 человек. 50 офицеров каким-то образом исхитрились помещаться в кают-компании[86]. В этих ужасающих условиях предстояло совершить переход через три океана.

Фишер писал жене из Китая о том, что он чувствовал, прибыв на «Донегал» 25 ноября 1869 г.: «Сегодня исполняется два года, как я прибыл на „Донегал“, а через 17 дней будет два года, как мы сказали друг другу „до свидания“. Я думаю, что, пожалуй, никогда не был таким несчастным, как в тот день»[87]. Тем не менее, Фишер тщательно скрывал свои чувства и держал себя в руках. О плавании на «Донегале» сохранились воспоминания одного из его участников некого Дж. Макдоннела: «Переход в Китай вокруг мыса Доброй Надежды был заполнен учениями, учениями, учениями, упражнениями всякого рода так, что когда мы прибыли в Гонконг, все были отлично натренированы в артиллерийских стрельбах и работе с такелажем…. Мне кажется, из 1300, находившихся на борту, Джеки (Фишер. — Д. Л.) мог каждого назвать по имени, и не просто назвать по имени — он знал откуда каждый родом и какую религию исповедует… Должен сказать, что за 40 лет всей моей последующей службы я никогда не встречал команды, равной по обученности экипажу „Оушена“…»[88].

Фишер еще долго продолжал пребывать в состоянии сильного раздражения из-за утраченной возможности попасть в Адмиралтейство. Ему дали понять, что командование собирается задержать его на «Оушене» надолго. Молодой офицер, сознавая, что это, в конце концов, может даже пойти ему на пользу, продолжал возмущаться, что Адмиралтейство предоставляет возможность быстрого продвижения только тем, кто имеет сильную руку среди большого начальства.

Тем не менее, Фишер был уже многими отмечен как один из самых способных офицеров на флоте, и его опасения, что командование о нем забудет, были напрасными. В апреле 1870 г. он отправил в Адмиралтейство рукопись своего учебника в новой редакции, который получил полное одобрение[89]. Приняв командование «Оушеном», Фишер не только довел боевую подготовку команды до высочайшего возможного уровня, но и бомбардировал Адмиралтейство рапортами по инстанции, в которых докладывал о технических усовершенствованиях, осуществленных им на корабле.

Фишер продолжал испытания со взрывами морских мин, пытаясь определить оптимальную глубину, на которой они будут действовать наиболее эффективно. Им осуществлялись также поиски наиболее приемлемой изоляции для защиты электрических проводов от воздействия морской воды и т. д.

В водах Китая Фишер снова обращается к корабельной артиллерии. Это была давняя сфера его интересов и в ней он достиг гораздо больших успехов, чем с минами и торпедами. Выше уже говорилось о приложении к учебнику Фишера «Осуществление артиллерийского выстрела посредством электричества». Первоначально его схема централизованного управления артиллерийским огнем корабля была отвергнута Адмиралтейством, но позднее ей очень заинтересовались контр-адмирал Астли Кей и капитан 1-го ранга Артур Худ,

Во многом, благодаря их энтузиазму и настойчивости, отдельные элементы системы было решено использовать на новых линейных кораблях «Тандерер» и «Девастейшн», заложенных в 1869 г. и вошедших в состав флота в 1873 г. Эти два броненосца составили целую эпоху в британском военном кораблестроении. Многое из того, что было применено на них, имело место впервые. Для того времени, вид их был совершенно необычным, и они, в значительной степени, определили силуэт военного корабля на многие десятилетия вперед размещение орудий главного калибра в защищенных броней башнях, система расположения машин и вспомогательной артиллерии, огромные угольные ямы, позволявшие принять большой запас топлива. «Тандерер» и «Девастейшн» стали первыми океанскими кораблями британского флота, на которых полностью отказались от парусной оснастки и мачт, способных нести паруса. Их появление произвело не меньшее впечатление, чем появление «Дредноута» в 1905 г. Более того, на «Девастейшне» была впервые установлена система, позволявшая осуществлять централизованное управление и корректировку артиллерийского огня из боевой рубки. Таким образом, не будет преувеличением утверждать, что Джон Фишер внес свой вклад, и при том немалый, в развитие военно-морской тактики и техническое совершенствование морских вооружений в 70-е гг. XIX века.

За время службы на «Оушене» у Фишера сложились хорошие отношения с командой и, особенно, с младшими офицерами корабля. В целом, несмотря на его беспокойство по поводу оторванности от Адмиралтейства и «Экселлента», двухлетний период службы на Дальнем Востоке сыграл огромную роль в его превращении во всесторонне образованного, закаленного морского офицера. Тогда же им были подготовлены две небольшие работы: «Военно-морская тактика» и «Артиллерия, снабжение и администрация». Фишер писал жене: «…Я был занят написанием, во-первых, моей новой книги, насчет которой тебе не следуем быть слишком оптимистичной, во-вторых, того, что, на мой взгляд, будет очень хорошим памфлетом о делах на флоте вообще и морской артиллерии в особенности. Я думаю послать этот памфлет адмиралу Кею и спросить его совета, следует ли его опубликовать анонимно, нескольку некоторых он затрагивает очень серьезно, или может все же подписать свое имя…»[90].

Анализируя работу Фишера по военно-морской тактике, нельзя сказать, что в ней содержалось много новых или оригинальных мыслей. Ее основной постулат — «с мачтами и парусами должно быть покончено» — на флоте уже давно разделялся многими офицерами, и Фишер наверняка не был первым, кто провозгласил и отстаивал этот лозунг. Другая брошюра явилась своего рода итогом довольно длительного периода службы Фишера на «Экселлента», где он имел возможность ознакомиться с самыми передовыми идеями, имевшими хождение среди морских офицеров. Таким образом, его работа была весьма эклектична. Ценность ее состояла в том, что в ней как в зеркале отразилось состояние военно-теоретической мысли на британском флоте 70-х гг. прошлого века, это поистине переломный период для военных флотов всего мира.

60-80-е гг. XIX века стали для английского флота временем экспериментов. С одной стороны, военно-морской флот переживал этап беспрецедентной технической революции, когда вооружение и конструкция военных кораблей, стратегия и тактика времен Крымской войны — все это было поставлено под вопрос, и многое заменялось принципиально новым. С другой стороны, эволюция военно-морского флота в сторону передового и неизведанного, осуществлявшаяся в условиях провозглашенной правительством экономии, грозила затянуться. Естественно, что подобное состояние дел повергало в уныние таких нетерпеливых новаторов, как Джон Фишер. Лишь благодаря своеобразному международному положению викторианской Англии, в условиях отсутствия серьезного соперника в борьбе за господство на море британский флот получил уникальную возможность позволить себе метод проб и ошибок.

В январе 1872 г. «Оушен» отправился в длительное плавание к родным берегам. По пути следования корабль сделал несколько остановок, в том числе в Тринкомали и Коломбо, где Фишер имел возможность повидать свою мать и брата Фрэнка, Фрэнк готовился к карьере гражданского чиновника в колониальном аппарате Цейлона, и старший брат приветствовал его намерение. Однако впоследствии Фишер сохранил довольно прохладные отношения со своими братьями и сестрами, и его дети росли в полном неведении о своих дядях и тетях, за исключением Фредерика Уильяма.

Из писем Фишера тех лет видно, что его амбиции возрастают, и он определенно убежден, что ему суждена большая карьера. Впрочем, так считали многие из тех, кто его знал, и эти мнения не были лишены оснований. Если сравнить Фишера с другими талантливыми командирами и флотскими руководителями Великобритании того времени, то он ни в чем не уступал им по уровню своей образованности и знанию сложных технических дисциплин. Джон Фишер в равной мере был одарен и качествами боевого командира и флотоводца: инициативностью, решительностью и умением быстро ориентироваться в сложной ситуации. Но чем он превосходил всех остальных, так это своей энергией и целеустремленностью. Наряду с перечисленными качествами Фишер проявил себя еще и тонким интриганом, что в немалой степени способствовало его продвижению по служебной лестнице. В своих мемуарах он не единожды упоминает, что в молодости заслуживал бы и более быстрого продвижения. Тем не менее, в 28 лет Фишер уже был капитаном 3-го ранга, а в 33 года — капитаном 1-го ранга. Из этого следует, что ему, в общем, не на что было обижаться.

Пока Фишер нес службу на Дальнем Востоке, в Адмиралтействе его уже планировали на новый пост инструктора по торпедному делу, учрежденный на «Экселленте». Впоследствии Фишер вспоминал об этом не без сарказма: «…У меня был замечательный друг в Адмиралтействе- сэр Б. Сеймур, впоследствии лорд Алчестер, который был убежден, что мне следует отправиться в Китай. В Китай я и отправился, но все окончилось счастливо, поскольку у моего адмирала началось размягчение мозга, и мне рассказывали, что когда он вернулся на родину и пришел в Адмиралтейство, он помнил только одно слово — „Фишер“!»[91].

«Оушен» прибыл в Плимут 5 июня 1872 г. и был немедленно поставлен в дек. Это неудивительно, если принять во внимание жестокий шторм, который пришлось выдержать кораблю и команде к берегам Мадагаскара. Волнение было настолько сильным, что размах качки достигал 40°. Казалось, что старый деревянный парусник вот-вот развалится на куски. Положение усугублялось тем, что несколько орудий сорвалось со своих креплений и носилось по палубе, сокрушая все на своем пути. Волнами смыло все шлюпки и разрушило квартер-дек[92]. Фишер в течение нескольких часов находился на верхней палубе, подбадривая команду и отдавая необходимые распоряжения матросам и офицерам. «Оушен» чудом не потерпел крушения.

По прибытии в Англию Фишер до сентября находился на половинном жаловании, оставаясь на берегу. Затем последовало назначение на «Зкселлент», где его служба на должности инструктора по торпедному делу продолжалась 4 года. Фишеру пришлось приложить немало усилий по налаживанию четкой работы обучения морских офицеров новой науке. «Курсы по торпедному делу для офицеров флота организовал я, — вспоминал он впоследствии, — при этом пришлось преодолеть колоссальные трудности! Особенно упрям был первый морской лорд. Когда он начинал службу, торпед еще не было и в помине, и он не видел причин для их появления теперь»[93].

Однако обвинения, которые Фишер возводил на высшее руководство флота, мягко говоря, были не совсем справедливы. Если судить по результатам специального заседания в декабре 1875 г., на котором решался вопрос о статусе учебного торпедного судна «Вернон», как самостоятельной единицы с независимой командной должностью, адмирал Милн (первый морской лорд в 1872–1876 гг.) одобрил предложение без особых возражений.

«Вернон» был заложен в 1831 г. и классифицировался как 50-пушечный фрегат. К 1872 г. это был уже безнадежно устаревший корабль, хотя и сохранивший свои классические обводы времен чайных клиперов. Его-то и решили переоборудовать в учебное судно.

В апреле 1874 г. «Вернон» посетил представитель германского флота. Им был не кто иной, как доктор Альберт Герц, разработавший самые эффективные конструкции морских мин, какие только были применены впоследствии в первой мировой войне. Визит был организован на началах взаимности. В обмен на любезное разрешение посетить «Вернон» командование германского военно-морского флота, со своей стороны, разрешило офицерам британских военно-морских сил посетить и получить любую информацию о торпедных арсеналах в Киле и Вильгельмсгафене в любое удобное время. Согласно заявлению германского морского командования, английскому представителю будет позволено ознакомиться со всем, что он пожелает. Представителем английского флота стал Джон Фишер.

Фишер утверждал, что Герц сообщил ему все об организации минного и торпедного дела на германском флоте. Она очень походила на английскую. Правда, в Германии установка минных полей в целях защиты побережья целиком находилась в ведении флота, а не армии. Герц также сообщил, что в Киле и Вильгельмсгафене предстоят весьма любопытные испытания. Какой-либо новой для себя информации Фишер не получил, за исключением описания нового электроконтактного взрывателя морской мины. Герц намекнул, что кое-что он привез с собой и обещал продемонстрировать новинку в Лондоне.

Глубина технических познаний доктора Герца произвела на Фишера большое впечатление, и он не сомневался, что немец представит своему командованию детальный отчет о посещении «Вернона». Что касается новшеств, привезенных Герцем в Англию, то он действительно вскоре их продемонстрировал. После визита на «Вернон» Герц выступил в Адмиралтействе с докладом, представив на нем детали новой электроконтактной морской мины, которую он недавно разработал. Ее конструкция, уже принятая на вооружение германским флотом, была гораздо более дешевой и простой в производстве, но сравнению с английской системой. Срабатывала она почти безотказно. Однако чтобы убедить Адмиралтейство в преимуществах новой системы, потребовалось почти 40 лет времени и десятки тысяч погибших моряков с кораблей, подорвавшихся на немецких минах! Парадокс ситуации заключался в том, что тогда, в 1874 г., сами немцы уговаривали чиновников в британском военно-морском ведомстве принять на вооружение новую систему в обмен на разрешение посетить «Вернон»!

Фишер не нес личной ответственности за принятие опрометчивого решения отвергнуть немецкую мину. Главная вина лежала на комитете по торпедному делу, при этом нет никаких свидетельств, что Фишер мог каким-либо образом повлиять на его решение. Но, с другой стороны, во время своего последующего визита в Германию он имел все условия для того, чтобы оценить на месте преимущества немецкого варианта и исправить ошибки Адмиралтейства позднее. Ведь впоследствии он занимал самые высокие посты в руководстве флотом. Однако этого не произошло.

В те времена многие на английском флоте были склонны преувеличивать значение мин в будущих операциях на морских коммуникациях. Считалось, например, что постановка минных полей даст почти 100 % гарантию от попыток вторжения противника на побережье. В отличие от большинства энтузиастов, Фишер рассматривал возможности морских мин более трезво. Он был противником установки обширных минных полей у побережья Англии, считая, что они представят существенную помеху маневрам британских эскадр. Кроме того, Фишер справедливо полагал, что траление минных полей противника — задача вполне осуществимая и, таким образом, они не станут панацеей от вражеских десантов.

Фишер был большим энтузиастом самодвижущейся торпеды и предсказывал этому оружию большое будущее. Он считал необходимым как можно быстрее принять его на вооружение и всемерно совершенствовать. Фишер признавал, что появление торпеды и ее распространение ослабляло позиции английского флота, и было на руку военно-морским силам других держав. С его доводами в комитете по торпедному делу никто не спорил, но в Адмиралтействе никак не могли понять, зачем нужно совершенствовать морское оружие, существование которого будет подрывать безраздельное господство Британии на морях.

Ситуации, когда Фишер выступал, горячим сторонником какою-нибудь новшества, а вышестоящее начальство относилось к этому прохладно, были очень характерны. Не зря ему дали прозвище «радикальный Джек». Впоследствии всякий раз оказывалось, что его идея, на первый взгляд столь уязвимая для критики, будучи воплощенной, в действительности, с успехом доказывала свою жизнеспособность.

Уже за время службы в качестве командира «Вернона» Фишер получил репутацию смелого новатора. Офицерам флота, проходившим курс обучения на «Верноне», он настойчиво стремился привить свои радикальные идеи, в особенности по поводу торпедного оружия. Соратник Фишера по Китайской войне 1856–1860 гг. Натаниэль Боуден-Смит, получивший в 1873 г. чин капитана 1-го ранга, был направлен на «Вернон» для прохождения курсов по торпедному делу. О своем обучении он вспоминал: «Хотя курсы Фишера посещали несколько флаг-офицеров и капитанов 1-го ранга, он сумел нас всех заинтересовать, и мы получали удовольствие от его лекций»[94]. Высшее руководство флота, в том числе морской министр Гошен, адмиралы Милн и Сеймур были достаточно хорошо осведомлены о деятельности Фишера и давали о ней благоприятные отзывы.

Возможно, здесь и лежит ключ к пониманию причин той головокружительной карьеры, которую проделал Фишер. Он был прекрасным специалистом в своей области, но отнюдь не гением. Фишер был энергичным, думающим и работоспособным офицером, но свою энергию он направлял на получение очередного воинского звания. И надо заметить, что по мере продвижения по служебной лестнице Фишер все более и более отходил от своих прежних научных интересов. Отстаивая какую-либо идею, Фишер мог убедить в ее правильности практически кого угодно. При этом он не был оратором и не любил выступать перед большой аудиторией, предпочитая разговор с отдельным человеком или небольшой группой. Он достаточно мастерски излагал свои мысли на бумаге, но всегда предпочитал живое слово и непосредственный контакт с тем, к кому обращался.

Деятельность Фишера на «Верноне» получила высокую оценку в Адмиралтействе. И хотя ему можно поставить в упрек, что он не добился принятия на вооружение морской мины системы Герца, в целом его вклад в модернизацию военной техники был существенным. Во многом, благодаря Фишеру, на флоте в короткий срок были приняты и начали широко использоваться такие новшества, как прожектор и электрооборудование внутренних помещений корабля. Можно с полной уверенностью утверждать, что Фишер, будучи в звании капитана 3-го ранга, внес значительно больший вклад, в ускорение технической революции на флоте, чем многие из тех, кто занимал высокие посты и, следовательно, обладали в этом плане большими возможностями.

Боевой командир

Восстание в Боснии в 1876 г. против турецкого владычества и последовавшие за ним волнения в Болгарии вновь подняли так называемый «Восточный вопрос» со всей остротой. Как всегда в такой ситуации британское правительство было обеспокоено прежде всего тем, какую позицию займет Россия. Считалось, что если Россия укрепится в Средиземноморье, морские пути из Великобритании в Индию будут поставлены под угрозу. В мае 1876 г. Дизраэли принимает решение придвинуть английский Средиземноморский флот поближе к району нового балканского кризиса.

В ноябре 1876 г. Фишер получил неожиданное назначение командиром одного из кораблей упомянутого флота, а именно — корвета «Паллас», имевшего водоизмещение 3794 т и вооруженного четырьмя 203 мм и четырьмя 152 мм пушками. «Паллас», вошедший в состав флота в 1866 г., был сравнительно новым кораблем и имел некоторые конструктивные особенности, примененные на английском флоте впервые. Он был первым английским военным кораблем, снабженным в носовой части подводным стальным шпироном, предназначенным для таранного удара. На нем также впервые была установлена паровая машина компаунд. «Паллас» был детищем Рида, известного в то время английского военно-морского инженера. С виду короткий, кургузый и неповоротливый, он был легок в управлении и оказался весьма маневренным судном[95]. Однако в 1875 г. прошло уже почти десять лет его службы в составе флота. Корпус и котлы «Палласа» порядком износились и нуждались в основательном ремонте.

В своих мемуарах Фишер вспоминает путешествие по Средиземноморью, совершенное в большой спешке. До Неаполя он добрался на поезде, оттуда — морем на Мальту. На Мальте ему в последний момент удалось попасть на небольшую английскую шхуну, на которой он достиг Константинополя[96].

Это назначение носило временный характер: Фишер должен был заменить прежнего командира в связи с его болезнью. На «Паллас» Фишер прибыл 3 декабря, застав его на якорной стоянке у берегов Греции. Непосредственное командование английским Средиземноморским флотом осуществлял Джеффри Хорнби — «лучший адмирал после Нельсона». Впоследствии Фишер очень гордился расположением, выказанным по отношению к нему великим флотоводцем: «Адмирала Хорнби я просто обожал… Пока красили каюту на моем корабле, он пригласил меня на флагман пожить у него, что я и сделал. В походном ордере мой корабль шел следующим за флагманским»[97].

Однако эта «идилия» продолжалась недолго. Уже в январе 1877 г. Фишер получил приказ вести свой корабль на Мальту, где его должен был принять прежний командир. Вскоре Фишер отбыл в Англию, где его ждало новое назначение — командиром флагманского корабля эскадры адмирала Кея в Вест-Индии.

Служба Фишера на «Беллерфоне», флагманском корабле Астли Кея, продолжалась чуть более года — с апреля 1877 по июль 1878 г. Джозеф Хоккер, служивший тогда на «Беллерфоне» мичманом, вспоминал, что известие о назначении Фишера командиром корабля было воспринято командой с ужасом. К тому времени о Фишере на флоте уже были наслышаны, и он был известен как поборник строгой дисциплины. «Беллерфон» как раз проходил текущий ремонт в доках Бермуды, и прежний командир покинул корабль примерно за три недели до прибытия Фишера. За это время команда успела порядочно разболтаться. В своем обращении к матросам Фишер заявил: «А теперь я намерен устроить вам ад в течение трех месяцев, и если за этот срок вы не уложитесь в мои стандарты, у вас будет ад и в последующие три месяца»[98]. Хоккер свидетельствует, что новый командир «в точности сдержал свое слово». Через три месяца команда была натренирована как никогда.

Так же как и во время службы в дальневосточных водах на «Оушене», Фишер находил особое удовольствие в общении с младшими офицерами и не считал это для себя зазорным. Неплохо принимали его и на нижних палубах, несмотря на суровую дисциплину, которую он насаждал на корабле. Принимая командование, Фишер объявил, что пройдет не так много времени и его экипаж сможет потягаться с лучшим кораблем на Средиземном море. А Средиземноморская эскадра считалась в то время самым боеспособным соединением британского флота. Через несколько месяцев поставленная цель была достигнута. Команда также почувствовала удовлетворение от полученного результата. Вначале на корабле не знали, как воспринимать нового командира, но со временем, поняв, чего он добивается, его начали уважать и даже гордиться им.

Эскадра Астли Кея была призвана обеспечивать интересы Великобритании в Западной Атлантике. «Беллерфон» в сопровождении двух или трех легких кораблей двигался в зависимости от сезона: весной от Бермудских островов к Галифаксу и другим северным портам; осенью возвращался обратно к Бермудским островам и всю зиму крейсировал в водах Вест-Индии[99]. «Беллерфон» или, как называли его моряки эскадры, «старый Билли», отличался весьма скверными условиями для существования команды, как матросов, так и офицеров. Тем не менее, он считался одним из наиболее удачно сконструированных кораблей инженера Рида. «Беллерфон» поставил рекорд по продолжительности службы в качестве флагманского корабля эскадры— 14 лет.

За время службы на эскадре А. К. Кея Фишер получил самую высокую оценку адмирала. Дочь адмирала Кея, впоследствии миссис де Криспини, вспоминала, что отец отзывался о Фишере как о «человеке, которого ждет большое будущее», и вообще, считал его «самой светлой головой на всем флоте». Адмиральской дочке Фишер запомнился как очень веселый человек. Он любил танцевать и частенько участвовал в матросских плясках на палубе корабля. Она также вспоминала, что капитану 1-го ранга очень нравилось посещать церковные службы, и он это делал всегда, как только предоставлялась возможность[100].

Бэкон считает, что именно за время службы в Североамериканских водах Фишер приобрел интерес к бальным танцам, «который скоро превратился в настоящую манию и не угасал в нем с того года до самой смерти»[101]. Если на званом вечере или на балу Фишер находил себе партнершу, которая хорошо вальсировала, он мог протанцевать с ней весь вечер. Надо сказать, что в викторианской Англии такой поступок выглядел скандальным и предосудительным. Считалось, что кавалер не должен танцевать со своей партнершей больше двух танцев подряд, иначе он мог скомпрометировать даму.

Между тем, в Европе политическая обстановка становилась все более напряженной. К началу 1877 г. серьезно обострилась ситуация на Балканах. В апреле Россия начала военные действия против Турции. Русские войска нанесли туркам несколько поражений и быстро продвинулись до Адрианополя. Британское правительство, стремясь не допустить полного разгрома Турции, отдало приказ командующему Средиземноморским флотом адмиралу Хорнби ввести военные корабли в Босфор и Дарданеллы. Англию захлестнула волна антирусских настроений. Именно тогда слово «джингоизм» прочно вошло в употребление.

В мае 1878 г. оба, и Фишер и Кей, получивший полного адмирала, были отозваны в Англию. В водах метрополии лихорадочно формировалась «особая эскадра», которая, на случай войны с Россией, должна была действовать в Северном и Балтийском морях, базируясь на порты Великобритании. 7 нюня адмирал Кей поднял свой флаг на «Геркулесе», а Фишер вновь стал его флаг-капитаном. «Геркулес», имевший водоизмещение 8680 т и вступивший в состав флота в 1868 г., представлял собой увеличенный прототип «Беллерфона». Слабой стороной этого корабля была разнотипность и разнокалиберность его артиллерии. На нем были установлены орудия трех разных калибров, часть из которых была гладкоствольными, а часть — нарезными.

18 июня эскадра выстроилась на рейде Портленда. В ее состав входили 6 броненосных кораблей с дополнительным парусным вооружением, включая «Геркулес», 1 броненосец нового типа («Тандерер»), 6 броненосцев береговой обороны типа «Принц Альберт», 1 парусный фрегат, 4 канонерских лодок и одно посыльное судно[102]. Рассортировав это разношерстное сборище на два соединения, Кей начал учебные маневры.

Наибольшее беспокойство командованию доставил, конечно, визит королевы, которая решила устроить смотр «особой эскадре». Кульминационное событие было запланировано на 13 августа. Главное, что в данной ситуации не следовало упускать из виду флотскому начальству — это нелюбовь королевы Виктории к слишком громкой пушечной стрельбе. Все было устроено так, что когда эскадра давала «королевский салют», яхта королевы находилась на приличном расстоянии, чтобы «не слишком беспокоить ее величество». Фишер сыграл не последнюю роль в разработке хитроумной диспозиции. Меры предосторожности оказались нелишними, и адмирал Кей получил благодарность ее величества за «хорошее состояние кораблей эскадры».

Войны с Россией, как известно, не произошло, «особую эскадру» расформировали, и в сентябре 1878 г. Фишер был временно списан на берег с половинным жалованьем. Это очень осложнило его финансовое положение, поскольку к тому времени он уже был отцом четверых детей: Беатрис, Сесиля, Дороти и Памелы. И хотя с получением звания капитана 1-го ранга жалованье Фишера возросло до 12 ф. ст. в неделю, содержать семью было все труднее. В период службы Фишера на Вест-Индской эскадре его супруга с детьми жили во Франции, поскольку там жизнь была дешевле. В целом, Фишерам все же удавалось держать себя на уровне, соответствующем их положению. Сын Фишера Сесиль впоследствии даже закончил Оксфордский университет.

В начале 1879 г. Фишер вновь получает назначение на Средиземноморский флот в распоряжение адмирала Хорнби. Если бы существовала какая-либо альтернатива, Фишер наверняка отказался бы. На Средиземном море ему предстояло принять под команду «Паллас», тот самый, на котором он уже побывал в 1876 г.

Материальная часть корабля уже тогда была крайне изношенной, и за прошедшие три года се состояние не улучшилось. Броневое покрытие на бортах «Палласа» ко времени прибытия Фишера удерживалось исключительно благодаря цепям, пропущенным под днищем корабля. Мичманы «Палласа», вспоминая о длительном переходе в Англию, острили: «Джеки все время лазил в нижние помещения и что-то там проверял. Очевидно, он беспокоился, как бы у нашей посудины не оторвалось днище, прежде чем мы доберемся до места»[103].

Несколько месяцев службы на «Палласе» прошли для Фишера не без пользы. Особенно большое удовлетворение он получил от общения с командующим флотом. Известный английский историк-маринист Уильям Клауэс охарактеризовал адмирала Хорнби не только как выдающегося боевого командира, знатока морской стратегии и тактики, но и как ученого, специалиста в технической области, военно-морской теории и истории флота[104]. В своих мемуарах Фишер также дает Хорнби высокую оценку: «Этот великий человек был лучшим адмиралом после Нельсона. В Адмиралтействе он не состоялся! Нельсон наверное бы тоже! Их стихией было море, а не служебный стол»[105].

Если судить по переписке Фишера тех месяцев, Хорнби часто устраивал маневры и учебные стрельбы. Русско-турецкая война к тому времени уже закончилась, русские армии отошли от Адрианополя, а Хорнби, в свою очередь, отвел свои корабли в Галлиполи. Фишер был склонен придавать большое значение миссии английского флота: «Когда русские были у ворот Константинополя, британский флот под началом адмирала Хорнби в слепящую метель, подвергаясь огромному риску, не взирая на то, что прибрежные форты уже были заняты русскими и могли открыть огонь, — этот флот в последнюю минуту перекрыл и заблокировал ворота Константинополя от русских и способствовал заключению мира»[106].

17 марта 1879 г. турецкий султан дал торжественный обед в честь англичан. Фишеру довелось быть в числе приглашенных. На обеде присутствовало около тридцати человек, из них десять английских адмиралов и офицеров. Султан показался Фишеру «человеком маленького роста с крючковатым носом и коротко подстриженными бакенбардами. Султан выглядел несколько утомленным, но когда он говорил, на его лице неизменно была обворожительная улыбка»[107]. Была ли эскадра Хорнби главным и решающим фактором, который предотвратил захват русскими войсками Константинополя, остается вопросом спорным. Тем не менее, султан неустанно провозглашал тосты за здоровье гостей и всякими другими способами выражал им свою признательность. С каждым из английских морских офицеров он поговорил в отдельности.

До отплытия эскадры Фишер успел осмотреть знаменитый собор святой Софии в Константинополе, но он не произвел на него большого впечатления. 19 марта английский флот покинул Дарданеллы и вышел в Средиземное море. На Мальте «Паллас» был поставлен в док для текущего ремонта, а спустя месяц Фишер повел свой корабль в Англию.

1879-й оказался для Великобритании тяжелым годом. И не только потому, что Соединенное королевство пережило тяжелый экономический кризис. Этот год можно рассматривать как веху, обозначившую конец торговой и промышленной монополии Англии в мире. Именно тогда Германия ввела у себя всеобъемлющую систему протекционистских тарифов, положив конец политике фритредерства. Очень скоро ее примеру последовали другие великие державы, и грозный призрак промышленного соперничества между ними начал все более отчетливо проявлять себя. Балканский кризис 1876–1879 гг. поставил военных и политических руководителей Англии перед задачей сооружения разветвленной сети военно-морских баз и угольных станций, которые могли бы обеспечить действия британского броненосного флота. В сентябре 1879 г. для изучения этой проблемы была создана специальная комиссия во главе с лордом Карнарвоном.

Россия, которая, по мнению англичан, своей активностью в Средней Азии угрожала британскому владычеству в Индии, теперь, вдобавок ко всему, приступила к созданию мощного броненосного флота. При разработке судостроительной программы, было подчеркнуто, что крейсерская война в открытых морях продолжает оставаться «почти единственным и весьма сильным средством для нанесения существенного вреда торговым интересам неприятеля, обладающего более или менее значительным коммерческим флотом»[108].

Другая угроза исходила от Франции. Там активизировался интерес к заморским территориям, а лучшим обеспечением колониальной политики служит, как известно, сильный военный флот. В 1878–1879 финансовом году расходы на военно-морские нужды Франции сравнялись с английскими. И хотя, так называемый, «либеральный альянс» между Лондоном и Парижем продолжал свое призрачное существование, уже почти никто не сомневался, что в скором времени безраздельное господство Великобритании на морях будет поставлено под вопрос. Приближалась «эра Фишера» с ее военным психозом и растущими расходами на морские вооружения.

С конца 70-х гг. прошлого столетия континентальные европейские державы начали вооружать свои новые корабли исключительно орудиями, заряжающимися с казенной части. Английское же Адмиралтейство продолжало сохранять прямо-таки нибелунгову верность гладкоствольным пушкам, заряжавшимся с дула. Это можно было понять в 60-е гг., когда техника изготовления орудийных замков была еще несовершенна и стрельба из казнозарядных пушек грозила большой опасностью для орудийной прислуги. Однако за сравнительно короткий срок артиллерийское дело существенно продвинулось вперед. В результате, новые броненосцы континентальных европейских держав, вооруженные длинноствольными казнозарядными орудиями, обещали, в скором будущем, свести на нет численное превосходство флота «владычицы морей». В августе 1879 г. группа английских морских офицеров побывала в Германии, где они присутствовали на испытаниях новых нарезных орудий Круппа. Их доклад подтвердил огромное превосходство казнозарядных пушек и окончательно повлиял на решение Адмиралтейства начать перевооружение флота.

В августе 1879 г. первым морским лордом стал Астли Купер Кей. Он пришел в Адмиралтейство с обширной программой строительства броненосцев и крейсеров. Теперь в необходимости выполнения морских программ нужно было убедить правительство и народ. Задачу «воспитания» публики в соответствующем духе взял на себя Томас Брассей, занимавший пост морского министра в 1880–1884 гг. (он же стал основателем знаменитого справочника по военно-морским флотам «Брассейз Нейвал Энъюал»). В начале 80-х гг. Брассей организовал серию публикаций, освещавших нужды военно-морского флота. Но рядового налогоплательщика призывы морского министра видимо не проняли. Нужны были более сильные средства.

Тем временем, в 1880 г. Фишер получил назначение на «Нортгемптон» — новый военный корабль, который вот-вот должен был вступить в строй. В Адмиралтействе планировали, что «Нортгемтон» усилит эскадру адмирала Леопольда Маклинтока в Карибском море. Сэр Леопольд был знаменит тем, что принимал участие в арктических экспедициях и во время одной из них «не мылся в течение 179 дней»[109].

С начала 80-х гг. Фишер уже был на короткой ноге с большим флотским начальством. Люди, под началом которых ему когда-то довелось служить, теперь занимали самые высокие посты. Астли Кей — первый морской лорд, Артур Худ — второй морской лорд. Чарльз Шэдуэлл стал адмирал-президентом научно-исследовательского подразделения флота в Гринвиче. Он теперь представлял Фишера старым адмиралам как «своего парня» и «лучшего моряка, какого он когда-либо встречал»[110]. С 1876 по 1882 гг. Фишер почти все время провел в походах на различных военных кораблях. Эти годы стали началом его популярности. Фишера знают не только в Адмиралтействе, но даже английская королева наслышана о нем.

Несмотря на то, что «Нортгемптон» был совершенно новым кораблем, водоизмещением 7360 т, на нем сохранили дополнительную парусную оснастку. Соотношение площади парусов и водоизмещения было почти таким же, как у старого «Беллерфона». «Нортгемптон» оказался одним из самых неудачных кораблей «эры Барнаби». Натаниэль Барнаби разрабатывал его скорее как броненосный крейсер, нежели линейный корабль, рассчитывая, что он заменит «Беллерфон» в качестве флагмана Вест-Индской эскадры. Однако максимальная скорость «Нортгемптона» оказалась всего 14 узлов, даже меньше той, которую показывал «старый Билли». Таким образом, у Барнаби получился неудачный броненосный крейсер, из-за недостаточной скорости хода, и неудачный линейный корабль, из-за слабости бронирования и вооружения[111].

На «Нортгемптоне» были опробованы некоторые новшества, в том числе фонари особой конструкции для освещения внутренних помещений. Их изобрел капитан 1-го ранга Филипп Коломб, впоследствии известный военно-морской теоретик и историк, и ими собирались заменить старинные светильники времен Нельсона. Фонари Коломба оказались тяжелыми, громоздкими и низко свисали на своих креплениях. Когда на «Нортгемптоне» стало известно, что корабль собирается посетить изобретатель знаменитого фонаря, Фишер немедленно распорядился повесить изобретение прямо перед входом в одно из нижних помещений. Во время инспекции капитан Коломб жестоко ударился в темноте о свое детище. «Прошу прощения», — сказал ему Фишер, — «но эти проклятые лампы висят повсюду»[112]. Тем не менее, новый фонарь впоследствии получил одобрение и был рекомендован к широкому использованию.

Служба Фишера на «Нортгемптоне» была самой обычной, если не считать трагического эпизода, связанного с его братом Филиппом. Лейтенант Филипп Фишер проходил службу неподалеку на учебном судне «Атланта». Незадолго до этого он служил на королевской яхте, где пользовался благосклонностью королевы Виктории, и теперь широко использовал свои великосветские связи. Благодаря им, Филипп получил назначение на «Атланту», служба на которой считалась престижной и не слишком обременительной. Но в результате каких-то непредвиденных обстоятельств с кораблем произошло несчастье: в 1880 г. «Атланта» бесследно исчезла в водах Вест-Индии. Корабли английской эскадры, в том числе и «Нортгемптон», безуспешно прочесывали район предполагаемого бедствия. Им не удалось обнаружить ни людей, ни обломков, ни каких-либо других следов катастрофы[113].

Находясь у берегов Америки, Фишер не терял связи с Адмиралтейством и был в курсе всех новшеств и экспериментов, проводившихся на флоте. Он принял самое активное участие в обсуждении проекта нового линейного корабля, что в то время активно практиковалось военными и конструкторами. Результаты дискуссии получили воплощение в новом броненосце «Коллингвуд», заложенном 12 мая 1880 г. Этот корабль был полностью освобожден от парусной оснастки. Он оказался настолько удачным, что стал родоначальником целого поколения английских эскадренных броненосцев, впоследствии известных как корабли типа «Адмирал». С появлением «Коллингвуда» был положен конец эпохе экспериментальных конструкций. Он стал также первым английским броненосцем, главная артиллерия которого состояла из длинноствольных нарезных орудий, размещенных на вращающихся барбетах.

По иронии судьбы, Фишера, обеими руками голосовавшего за «Коллингвуд», — прототип корабля будущего, в январе 1881 г. назначили командиром «Инфлексибла», считавшегося устаревшим уже в день своего спуска на воду. Однако известие об этом назначении Фишера чрезвычайно обрадовало. «Моя дорогая, — писал он жене, — ты не можешь себе представить, как я был обрадован этим утром телеграммой, пришедшей на имя сэра Леопольда (Маклинтока. — Д. Л.): „Лорд Нортбрук выбрал капитана Фишера для „Инфлексибла“. Отправить его домой немедленно, если у вас нет возражений, и назвать имя заместителя“[114]. Есть все основания полагать, что своей службой на „Инфлексибле“ Фишер гордился и впоследствии: „Инфлексибл“ был чудом. У него была самая толстая броня, самые большие орудия, и он был самым большим кораблем в мире… И самым большим кораблем командовал самый молодой командир»[115].

Этот неординарный корабль был, тем не менее, буквально переполнен новшествами, начиная от сверхсложной системы бронирования и заканчивая электрооборудованием внутренних помещений. Помимо паровой машины «Инфлексибл» имел полную парусную оснастку. При водоизмещении 11 800 т. он являлся крупнейшим военным кораблем того времени. Главная артиллерия «Инфлексибла» состояла из 4 гладкостенных орудий совершенно чудовищных размеров: калибром 406 мм и весом 81 т каждое. Эти орудия были размешены в двухорудийных башнях, расположенных по диагонали в центральной цитадели корабля. В дополнение к ним имелось еще восемь 105 мм нарезных пушек. Толщина главного броневого пояса достигала 24 дюймов (св. 600 мм). Паровая машина «Инфлексибла» имела мощность 8010 л. с, что позволяло кораблю развивать скорость до 13 узлов[116].