Эра Адмирала Фишера. Политическая биография реформатора британского флота

Д. В. Лихарев

Эра адмирала Фишера

Политическая биография реформатора британского флота

Введение

21 октября 1904 г., в девяносто девятую годовщину Трафальгарской битвы, двери английского Адмиралтейства распахнулись перед адмиралом Джоном Арбетнотом Фишером, который вошел туда в качестве первого морского лорда Британской империи. По этому случаю в «Дейли Экспресс» был помещен рисунок. На рисунке изображен адмирал Нельсон, взбирающийся обратно на свою колонну на Трафальгарской площади, видя, как внизу Фишер проходит под аркой Адмиралтейства. Подпись под рисунком гласила: «Я было уже совсем собрался спуститься и помочь им сам, но раз Джеки Фишер берется за дело, мне не о чем беспокоиться. Я возвращаюсь на свой пьедестал»[1]. Этот рисунок очень удачно передавал настроения английской публики того времени. Для всех, кто хоть немного был знаком с проблемами морской политики Великобритании, приход Фишера в Адмиралтейство означал, что военный флот ожидают большие перемены. И эра реформ не заставила себя ждать. Прошло совсем немного времени и гигантская военно-морская машина Британской империи, недвижимо застывшая в своем традиционализме, дрогнула и сдвинулась с места. А вскоре она уже гудела и вибрировала, как корпус огромного линкора, идущего на полном ходу.

Имя Фишера хорошо известно в Англии не только историкам. И в блестящей плеяде великих флотоводцев и адмиралов, которых дал миру Королевский флот, англичане не случайно отводят Фишеру вторую ступень после Нельсона[2]. Его служба на флоте, длившаяся свыше шести десятилетий, началась в 1854 г., и закончилась в декабре 1918 г. Она составила целую эпоху в истории британского флота — самую переломную и революционную — эпоху перехода от парусника до подводной лодки. Джон Фишер, или «радикальный Джек», как называли его современники, известен, прежде всего, как великий реформатор и создатель знаменитого «Дредноута», человек, заложивший основы побед британского флота на морях в 1914–1918 гг.

К сожалению, советскому читателю имя Фишера практически ничего не говорит. Ни одним из наших историков не было предпринято попытки осветить военную или политическую деятельность этого человека, сыгравшего столь заметную роль в истории Англии. Цель данного исследования — заполнить существующий пробел.

Правомерна ли книга об адмирале Фишере именно как политическая биография? Могут возразить, что хотя «война есть продолжение политики другими средствами», все же профессиональный военный — не политик. Он лишь исполнитель решений, принимаемых политиками. Однако более глубокое и тщательное изучение той ситуации, в которой проходила деятельность Фишера, убеждает в правильности именно такой постановки проблемы.

Многие историки справедливо называют конец XIX — начало XX столетий эпохой «нового маринизма». Это был период зарождения и господства теорий морской мощи Мэхена и Коломба, влияние которых вышло далеко за рамки адмиралтейств и морских штабов. Это было время, когда в коридорах власти Лондона и Вашингтона, Берлина и Петербурга, Рима и Парижа, Вены и Токио свято верили, что без большого военного флота нет благополучия и процветания нации, нет эффективной внешней политики, нет статуса «великой державы». Эпоха «нового маринизма» породила не только своих теоретиков, но и «практиков», воплощавших их теории в жизнь, — решительных и ярких личностей — Джона Фишера и Альфреда фон Тирпица. Уникальная ситуация дала в руки этих адмиралов-политиков очень большую власть. Пожалуй, ни один из флотоводцев в истории ни до, ни после этих двух не имел таких больших возможностей влиять на политику своих государств.

Страшные бедствия принесла человечеству первая мировая война. Адмирал Фишер был одним из тех людей, кто стоял у ее истоков. Долгие годы он и его немецкий антагонист Тирпиц готовили армады своих империй к решающей схватке за мировое господство. Изучение их карьеры и деятельности дает ключ к более глубокому пониманию политической истории и духа эпохи кануна первой мировой войны, причин ее возникновения.

За рубежом об адмирале Фишере существует обширная литература. Его первым биографом был адмирал Реджинальд Бэкон, хорошо знавший Фишеоа лично и долгое время служивший под его началом[3]. В 1969 г. вышла книга Ричарда Хафа «Первый морской лорд»[4]. Огромное место реформаторской деятельности Фишера уделено в основательных исследованиях американского историка Артура Мардера «Анатомия британской морской мощи» и фундаментальном пятитомнике «От „Дредноута“ до Скапа Флоу»[?]. Последний труд до сих пор остается непревзойденным и, надо думать, вряд ли когда-либо будет превзойден. В более поздней биографии адмирала, принадлежащей перу английского историка Раддока Маккея, главный упор сделан на рассмотрение раннего периода деятельности Фишера[6]. К перечисленным трудам надо добавить общие работы по истории британского флота на рубеже веков и несметное число научных статей в английских, американских и немецких исторических журналах.

Может ли российский историк в этом случае сказать что-либо новое? Думается, да. Несмотря на высокую степень изученности, существует еще немало вопросов, связанных с личностью Фишера и его деятельностью на посту первого морского лорда — фактического руководителя морской политики Великобритании. В настоящее время, по-прежнему, более детального изучения требует ранний период морской карьеры Джона Фишера от начала его службы на военном флоте до работы в качестве делегата на Гаагской конференции по разоружению 1899 г. Был ли Фишер гением, и если это так, то как проявил себя его особый дар в технической революции, охватившей военные флоты в конце XIX столетия? Можно ли добавить что-либо новое к уже написанному о его участии в морских операциях второй опиумной войны 1856–1860 гг. или штурме Александрии? Насколько можно считать британский флот 1914 г. детищем адмирала Фишера, был ли он обязан ему своими сильными или слабыми сторонами?

На некоторые вопросы, связанные с деятельностью Фишера, более исчерпывающие ответы можно дать, привлекая русские дипломатические и военные документы, которые прежде не использовались его зарубежными биографами. Более подробного рассмотрения заслуживает участие Фишера в переговорах Эдуарда VII и Николая II в Ревеле в июне 1908 г., а также вопрос о том, насколько серьезными были его намерения высадки силами британского флота, русской армии на балтийском побережье Германии в годы первой мировой войны и как далеко зашла разработка «Балтийского проекта».

Постараемся, насколько возможно, приподнять завесу над этими проблемами, оценить роль Фишера без предвзятости, помня, что речь идет о деятеле своего времени — выразителе определенных политических интересов своей страны той эпохи.

Часть 1

Долгое восхождение 1841 — 1902

Несите бремя белых,—

И лучших сыновей

На тяжкий труд пошлите

За тридевять морей…

(Редьярд Киплинг)

Детство и юность

25 января 1841 г. в семье капитана Уильяма Фишера, адъютанта английского губернатора Цейлона, родился мальчик, который получил имя Джон Арбетнот. Если бы тогда нашелся кто-либо, кто мог сказать Софи Фишер, каких высот достигнет ее первенец — будущий адмирал, барон Килверетон, великий реформатор, флотоводец и политик, личный друг короля Эдуарда VII, — думается, двадцатилетняя мама очень удивилась бы.

Детство Джека (так звали его в семье) продолжалось только до исполнения ему 13 лет. С 13 лет он начал свою службу на военном флоте. Главными периодами его детства были шумная и веселая жизнь первые 6 лет и последующий довольно неприятный этап, когда он вынужден был покинуть свой отчий дом и отправиться в Англию учиться. Джон Фишер оставил после себя несколько сумбурные, но весьма содержательные мемуары, в которых с редкой аккуратностью и тщательностью описаны многие эпизоды его жизни в молодые годы[7]. Однако при чтении их создается впечатление, что первые 13 лет он постарался вычеркнуть из памяти и забыть. В особенности это относится к самому раннему периоду, который он провел на кофейной плантации своего отца.

В 1841 г. капитан Уильям Фишер решил выйти в отставку. С этого времени миссис Фишер произвела на свет семерых детей. Эти семеро, в той последовательности, которой они родились, были: Джек, Алиса, Люси, Артур, Фрэнк, Фредерик Уильям (род. в 1851 г., впоследствии дослужился до полного адмирала) и, наконец, Филипп (род. в 1858 г., также морской офицер).

Благодаря Фредерику Уильяму, остались свидетельства об их жизни в поместье Уэйвендон на Цейлоне до того времени, как детей отправили учиться в Англию. «Когда я был мальчишкой, Нувара Элиа была совершенно диким местом, населенным горсткой белых людей, которые проживали в шести домах, разбросанных на значительном пространстве среди обширных лесов, изобилующих крупной и мелкой дичью. Мой отец, будучи спортсменом и заядлым охотником, держал свору гончих, используемых, главным образом, для травли оленей… Охота, купания, поездки верхом и отсутствие учителей… — словом, для нас, мальчишек, это было замечательное время»[8].

Капитан Уильям Фишер был удачливым охотником на крупного зверя и, по всей видимости, человеком большой храбрости. Когда в округе объявился бешеный слон, который нападал на людей и даже убил местного почтальона, он, не долго думая, в одиночку отправился на поиски этого слона. В конце концов, капитану удалось выследить его и убить. Однако Фишер старший плохо кончил. В 1866 г. отставной капитан разбился насмерть, упав с лошади[9].

Можно предположить, что удаль и лихость вытеснили в Уильяме Фишере те качества, которые необходимы рачительному и экономному хозяину. Его кофейная плантация находилась в плачевном состоянии, с финансовой точки зрения, и этим во многом объясняются те превратности и лишения, которые испытали Джек и младшие дети за время обучения в Англии.

Когда родители отправляли шестилетнего Джека в Англию, предполагалось, что он будет жить у своего деда по отцу — джентльмена старой закалки. Однако судьба распорядилась иначе. В те времена путешествие на паруснике было долгим делом. Пока внук добирался до Англии, старый Фишер успел благополучно умереть, и Джеку пришлось жить у своего деда по матери. Старик был человеком суровым, держал внука в строгости и даже не кормил его досыта.

Пожалуй, самым ярким воспоминанием, оставшимся у Фишера о тех временах, были уличные беспорядки, связанные чартистским движением: «… также я помню чартистские бунты 1848 г., когда я видел как жестоко, даже в моем детском понимании, вели себя полицейские по отношению к людям. Я помню ковыляющего старика, у которого полицейский вырвал костыли и с размаху переломил их о колено. Мне также пришлось быть свидетелем того, как маленькая фаланга из 40 здоровенных полицейских (они тогда носили высокие шляпы и длиннополые шинели) разгоняли, как мне показалось, тысячную толпу… Они заламывали им руки, били их и рвали их знамена»[10].

Впоследствии, добившись больших чипов и наград, Фишер любил подчеркивать, какие трудности и лишения он перенес в юности. Но эти мрачные воспоминания не следует воспринимать слишком серьезно. Уильям Фишер возможно и не был богат, но был достаточно знатного происхождения: его род восходил к XVII столетию, предки имели титул баронов и наследственные владения в Корнуэлле. Предки воевали под командой знаменитых военачальников и флотоводцев. Прадед Джона Фишера получил смертельную рану на поле Ватерлоо, где он сражался в армии герцога Веллингтона. Такое прошлое в известной степени объясняет, почему отец Джека был не только адъютантом сэра Роберта Хортона, губернатора Цейлона, но и то, почему леди Хортон стала крестной матерью Джека. Следует также принять во внимание, что капитан Фишер спас жизнь старшему сыну Хортонов. Правда, сам губернатор вскоре после этих событий умер, но леди Хортон, будучи женщиной богатой, и после отъезда в Англию продолжала принимать участие в судьбе Джека и его младших братьев и сестер.

Впоследствии Фишер всегда вспоминал Кэттон-Холл — имение леди Хортон в Англии — с большой теплотой. Неподалеку от дома протекал небольшой ручей, в котором он любил удить рыбу и подолгу сидеть на берегу. По соседству с имением проживал адмирал Уильям Паркер — «последний из капитанов Нельсона», которого леди Хортон хорошо знала. Обширные знакомства покровительницы Джека в среде флотских начальников предопределили его судьбу. Леди Хортон решила определить своего протеже на морскую службу. [11]?

Отец Фишера был не против. Незадолго до отъезда на корабль Джек получил от родителя скуповатое послание с наставлениями на будущее: «К тому времени, как ты получишь это письмо, ты вероятно уже будешь на борту корабля. Леди Хортон сказала мне, что ты сам выбрал службу на флоте. Я надеюсь, ты ее полюбишь. Ты должен помнить, что я очень беден и что у тебя много братьев и сестер, поэтому я не могу дать тебе карманных денег»[12].

13 июня 1854 г., в возрасте 13 лет, Фишер начал свою службу на военном флоте. Его первым кораблем был знаменитый «Виктори» — флагманский корабль Нельсона, который в то время еще оставался в составе флота. На борту парусника Джека осмотрел судовой врач, затем юный моряк написал короткий диктант под диктовку корабельного священника и решил несколько задачек по арифметике[13]. После сдачи этого несложного экзамена Джон Фишер был внесен в списки команды и стал кадетом Флота ее королевского величества. «Я столкнулся с массой жестокостей, когда впервые попал на флот», вспоминал Фишер впоследствии. «Например, в мой первый день на корабле, будучи еще мальчишкой, я увидел, как шестерых матросов наказывали линьками, — при виде этой сцены у меня закружилась голова»[14].

С днем, когда Фишер начал свою службу, возникает некоторая путаница. Сам Фишер в своих «Записках» называет число 13 июня (р. 261), но в его же «Воспоминаниях» (р. 137) указана дата 12 июля. По-видимому, на «Виктори» Фишер только принимал присягу, после чего он должен был отправиться в Плимут и согласно предписанию явиться на линейный корабль «Калькутта». До Плимута Фишер добирался на маленьком пароходике «Сэр Фрэнсис Дрейк». Пассажиры пароходика с большим сочувствием отнеслись к маленькому одинокому мальчишке, страдавшему морской болезнью.

Будучи уже в преклонном возрасте, Фишер всегда с умилением вспоминал о своем прибытии на «Калькутту»: «Среди пассажиров был и маленький мичман, полный впечатлений от пребывания на „Виктори“. Он вскарабкался на адмиральский корабль и с уверенностью тринадцатилетнего направился прямо к внушительной фигуре в синем, шитом золотом, мундире и сказал, протягивая письмо: „Будьте добры, передайте это адмиралу“. Человек в сине-золотом взял письмо и вскрыл его. „Вы и есть адмирал?“ — спросил мальчик. „Да, я — адмирал“. Он прочитал письмо и, потрепав мальчика по голове, сказал: „Ты должен остаться и отобедать со мной“. „Я думаю, сказал мальчик, — мне бы лучше отправиться на свой корабль“. Он говорил так, как будто от него зависела судьба всего британского флота. Адмирал расхохотался и повел его вниз обедать. В ту ночь мальчик спал на борту „Калькутты“…»[15].

«Калькутта» была частью старого флота. Парусный линейный корабль, вооруженный 84 гладкоствольными пушками, размещенными на двух артиллерийских палубах вдоль бортов, «Калькутта» была построена в 1831 г. и имела водоизмещение 2 299 т. почти такое же, как «Виктори» Нельсона. В отличие от некоторых парусников, прошедших модернизаций к 1854 г., паровая машина на «Калькутте» отсутствовала. Тем не менее, «Калькутта» продолжала оставаться в составе флота первой линии. В те времена еще полагали, что такие корабли даже без самого небольшого парового двигателя будут представлять собой известную боевую ценность в морских операциях.

Современному человеку трудно даже представить все большие и малые трудности и неудобства, сопряженные со службой на парусниках викторианской эпохи. Вот, например, баня. Четверым мичманам выделялось корыто с водой, которое ставилось в другое, несколько большее по размеру. Все четверо мылись в одной и той же воде по очереди, и «не дай бог, кто-нибудь расплескает грязную воду на палубу!» «Когда я был молодым лейтенантом», — вспоминал Фишер, — «первый морской лорд сказал мне, что во время плавания он вообще не мылся и что он не видит причин, какого собственно черта, мичманы должны желать этого теперь!»[16]. Прибавьте к этому, скверное питание, которое зачастую состояло только из несвежей воды, протухшей солонины и изъеденных червями сухарей. В 1916 г. Фишер, уже, будучи в отставке, сетовал: «Мой отец был шести футов и двух дюймов ростом и очень привлекательным внешне. Почему я такой урод, это одна из самых удивительных загадок физиологии, не поддающаяся разрешению. Я не вырос потому, что в те дни, когда я отправился в моря маленьким несчастным мичманом, мне приходилось стоять по три вахты подряд и плохо питаться»[17].

Фишер начал службу на флоте в один из интереснейших периодов его истории. В марте 1854 г. Великобритания вступила в Крымскую воину — конфликт, который может считаться рубежом между войнами старого и нового типа. В этом плане особенно большое влияние оказали на английский флот операции в Балтийском море, показавшие огромные преимущества паровой машины перед парусом. Таким образом, длительная служба Фишера на флоте началась, одновременно с эрой кардинальных технических преобразований в военно-морском деле. Крымская война стала рубежом между веком паруса и веком паровой машины и броненосных кораблей. Осознание того, что техническая революция требует и нового тина офицеров, пришло не сразу и не легко. Военные моряки особенно привержены традициям и едва ли следовало ожидать, что люди, затратившие многие годы на освоение определенных типов кораблей и определенных видов морского оружия, сразу же признают эти корабли и это оружие устаревшими.

Чарльз Уолкер, например, считал, что «даже 1870 г. было бы слишком самонадеянно считать рубежом, отделившим новое поколение морских офицеров от старого»[18]. В свете перечисленных обстоятельств, тем более в пользу Фишера свидетельствует тот факт, что он еще в самом начале своей службы осознал, чем грозит военному флоту отставание в техническом прогрессе. И впоследствии, занимая высокие посты, Фишер никогда не останавливался на достигнутом, не пытался отстоять устаревшую технику, он всегда стремился к новому, еще не изведанному, боролся за то, чтобы ввести это новое в практику.

В июне 1855 г. «Калькутта» присоединилась к эскадре адмирала Ричарда Дандаса, которая вела военные действия против России на Балтийском море. Это произошло как раз в тот момент, когда эскадра готовилась штурмовать морскую крепость Свеаборг[19]. Однако русская крепость оказалась крепким орешком. По свидетельству подполковника гвардейского инженерного корпуса В. Д. Кренке, на батареях Свеаборга имелось 565 орудий, расчеты которых были сформированы в полуторном комплекте. Союзников ждал и сюрприз — новое морское оружие — 994 подводные морские мины, размещенные на подступах к крепости[20].

На морских минах, пожалуй, следует остановиться подробнее, поскольку Фишер впоследствии станет одним из крупных экспертов на британском флоте по этому оружию. Имеется любопытное свидетельство адмирала Бартолмью Саливана об одном из первых инцидентов с русскими минами: «К своему изумлению, я узнал, что „Валчер“ подорвался на „адской машине“, находясь в самой середине эскадры… Адмирал Сеймур и Холл выловили одну и подняли при помощи носовой лебедки. Удивительно как только не были, при этом, затронуты маленькие ползунки (спусковые механизмы. — Д. Л.). Потом они перетащили ее на корабль адмирала Дандаса и снова там с ней забавлялись; потом адмирал Сеймур забрал ее на свой корабль и, установив на корме, собрал вокруг офицеров для изучения… Некоторые офицеры указывали на опасность того, как бы она не взорвалась, но адмирал Сеймур сказал: „О, нет. Она действует вот таким образом“, — и ткнул пальцем в ползунок, показывая как на его взгляд, она должна сработать. Она сразу же взорвалась, раскидав всех стоявших вокруг. (Многие из людей получили ожоги или ранения)…»[21]. Самым удивительным в этой истории было то, что адмирал Сеймур остался жив. Правда, «специалист по русским минам» лишился руки и одного глаза. Первые мины времен Крымской войны имели явно недостаточный заряд, не превышавший 10–15 фунтов обыкновенного пороха[22]. Только это и спасло бравого адмирала.

Но такие мелкие неприятности не могли заставить союзников отказаться от намерения овладеть Свеаборгом. 25 июня огромная англо-французская эскадра в 77 вымпелов вытянулась на несколько миль в дугообразную линию у входа в бухту Свеаборга. Утром 28 июня, после тщательной рекогносцировки, 21 паровое судно союзников, войдя в бухту, начали обстрел укреплений. Сотни орудий вели ожесточенную канонаду в течение 45 часов[23]. Однако многочасовой обстрел не принес желаемых результатов. Вот свидетельство участника обороны Свеаборга русского офицера М. Михайлова: «Изредка неприятель делал попытки приблизиться на канонерских лодках к крепости. Но в этих случаях его не оставляли безнаказанным. Множество обломков, принесенных волнами к нашим берегам, пароход, оттаскивающий подбитые канонерки на буксире, и, наконец, поднятие черных флагов на тех судах, в которые попали наши каленые ядра и бомбы»[24].

Несмотря на длительную бомбардировку и огромный расход боеприпасов, повреждения, причиненные русским укреплениям, были ничтожны. Единственное, чего удалось добиться союзному флоту на Балтике, это заставить русское командование держать на побережье Финского залива большую армию на случай возможной высадки десанта.

Что касается «Калькутты», то ее непригодность к активным боевым операциям на море в полной мере выявилась после того, как она присоединилась к англо-французской эскадре у острова Нарген. Участие «Калькутты» в военных действиях началось с того, что ее встретило военное паровое судно «Валчер» и отбуксировало к месту якорной стоянки эскадры[25]. Во время обстрела русских укреплений парусные линейные корабли смогли послужить только в качестве складов с боеприпасами для канонерских лодок, непосредственно участвовавших в бомбардировке[26]. «Калькутта» стояла на якоре примерно в 50 милях от места боевых действий, и ее команда могла только слышать канонаду.

25 августа «Калькутта» снялась с якоря и направилась в Англию. После перехода, длившегося почти месяц, корабль прибыл в Плимут. Вскоре кадет Фишер вместе со всей командой был списан на берег. Военные действия к тому времени уже завершились. 30 марта 1856 г. в Париже был подписан мирный договор.

2 марта 1856 г. Фишер был зачислен в состав команды корабля, который сыграл в Крымской войне гораздо более существенную роль, нежели «Калькутта». Это был «Агамемнон», вступивший в состав флота незадолго до начала войны. Имея водоизмещение 3102 т. и вооруженный 91 пушкой, он стал первым парусным линейным кораблем, на котором, согласно проекту, с самого начала предусматривалось установление паровой машины. На «Агамемноне» держал свой флаг энергичный и способный командир — контр-адмирал Эдвард Лайонс. Экипаж корабля прошел при нем хорошую выучку. Это в немалой степени способствовало тому, что в севастопольскую кампанию «Агамемнон» показал себя гораздо лучше многих линейных кораблей, особенно тех, на которых отсутствовали паровые машины.

В марте 1856 г. «Агамемнон» направился в Черное море за очередной партией солдат для отправки их на родину. По возвращении из этого плавания Фишер был произведен в мичманы и направлен на паровой корвет «Хайфлаер».

Итак, война для мичмана Фишера окончилась. В возрасте 15 лет он уже успел «понюхать пороха», во всяком случае, находился к военным действиям достаточно близко, чтобы быть награжденным «Балтийской медалью»[27]. Вскоре ему предстояло снова стать свидетелем и участником вооруженной борьбы, на этот раз в водах Китая.

В водах Китая

Летом 1856 г. Фишер получил назначение на паровой корвет «Хайфлаер», направлявшийся в Китай, чтобы пополнить эскадру адмирала Мичела Сеймура.

В Китае полным ходом шел процесс внедрения европейцев в его экономику. Англичане играли в этом деле лидирующую роль и трехсотмиллионная нация, непоколебимо уверенная в своем превосходстве над всеми остальными, но безнадежно отставшая от Европы, уже не могла противостоять растущей мощи западной технологии, и вынуждена была принимать европейский взгляд на мир.

Задачей Фишера, так же как и других военных моряков, было содействовать формированию у китайцев образа «прогрессивности» западной цивилизации. Первые конфликты, положившие начало второй опиумной войне, начались в 1856 г. Независимое мнение в интерпретации пунктов Нанкинского договора приняли не только жители Кантона, но и высшие бонзы в Пекине, не позволявшие своему императору поддаться на уговоры послов Великобритании и других «западных варваров», добивавшихся разрешения на организацию торговых факторий в Китае. Англичане же, «вдвойне подлая нация» по понятиям кантонцев, свято верили в свою миссию «приобщения азиатов к цивилизации» путем насаждения западной торговли.

Вскоре переговоры зашли в тупик, и англичане, действуя совместно с французами, решили прибегнуть к военной силе. Командование морскими операциями было возложено на адмирала Мичела Сеймура, того самого, который так неудачно изучал русские морские мины на Балтике. Очевидно, из-за потери правого глаза адмирал действовал с особой жестокостью, уничтожая китайские прибрежные поселения и джонки в бухтах и реках. Несмотря на то, что карательные операции велись с большой интенсивностью в течение полугода, результат был достигнут ничтожный.

Союзники вынуждены были перейти к более целенаправленной стратегии. В 1856–1857 гг. главным театром военных действий стали воды у юго-восточного побережья Китая, а главной целью военных усилий союзников стал захват Гуанчжоу (Кантона), считалось, что овладение этим городом сделает пекинское правительство более сговорчивым. Однако прежде чем подступиться к Гуанчжоу, Сеймуру нужно было обезопасить свой тыл и коммуникации от угрозы со стороны китайского флота. Две большие флотилии китайских джонок также были сосредоточены у Гуанчжоу для оказания противодействия англичанам. Несмотря на то, что джонки уничтожались в большом количестве, они представляли серьезную опасность. Эти сравнительно небольшие и маневренные парусно-гребные суда, вооруженные 24- или 32-фунтовыми европейскими пушками, могли, при умном использовании, самым существенным образом нарушить судоходство союзников на подходах к китайским портам.

В самый разгар военной кампании к флоту Сеймура присоединился «Хайфлаер». Первый удар было решено нанести по меньшему отряду, состоявшему из 41 джонки и сосредоточившемуся в одном_из рукавов реки в 25 км к юго-востоку от Гуанчжоу[28]. 25 мая 1857 г. военные пароходы «Гонконг», «Сэр Чарльз Форбс» и несколько винтовых канонерских лодок, под общим командованием коммодора Эллиота, вошли в реку и атаковали китайцев. У канониров на джонках не выдержали нервы и они дали залп слишком рано. Ядра упали с недолетом, не причинив англичанам никакого вреда. Джонки попали под убийственный огонь с английских кораблей и вскоре многие из них были покинуты командами. Коммодор Эллиот докладывал Сеймуру, что в течение 25–27 мая его корабли уничтожили или захватили 40 джонок[29]. По большей части это были совсем небольшие суда, вооруженные одной 32- пли 24-фунтовой пушкой, расположенной в носовой части, и шестью легкими пушками, размещенными вдоль бортов. Англичане легко разделались с ними, потеряв всего 2 человека ранеными[30].

Сложнее обстояло дело со второй флотилией джонок, сосредоточившейся в фошаньском рукаве реки Чжуцзян, примерно в 12 км юго-западнее Гуанчжоу. Она состояла из 70 или 80 судов, значительно более крупных, чем те, которые были уничтожены 25 мая. Каждое из этих судов несло от 10 до 14 32-фунтовых длинноствольных пушек европейского производства[31]. Вход в залив прикрывал небольшой форт, вооруженный 19 пушками.

31 мая «Хайфлаер» отбуксировал к устью реки госпитальное судно и несколько канонерских лодок с тем, чтобы на следующий день они могли начать атаку. Сражение в заливе Чжуцзян началось 1 июня 1857 г. Адмирал Сеймур лично осуществлял руководство операцией. Пока отряд десантников высаживался на берег и штурмовал форт, канонерские лодки под прикрытием кораблей «Хайфлаер» и «Калькутта» приняли бой с многочисленными джонками, подоспевшими к месту сражения. Положение англичан осложнялось тем, что фарватер оказался перегороженным барьером из затопленных лодок, нагруженных камнями. Из-за этого канонерские лодки, имевшие большую осадку, не смогли подойти к джонкам на достаточно близкую дистанцию. Англичанам для преодоления препятствия пришлось использовать шлюпки. 50 или 60 лодок с десантом обшей численностью около 2 тыс. человек устремились к китайской флотилии. На одной из этих шлюпок был и шестнадцатилетний мичман Фишер.

Во время фошаньского сражения был момент, когда перевес оказался на стороне китайцев. Англичане во время атаки подверглись такому частому и меткому обстрелу, что почти все шлюпки получили пробоины. Был потоплен баркас с «Калькутты». Этот эпизод получил отражение в записках Фишера: «Когда китайские пушки открыли стрельбу, и ядро просвистело над лодкой, мы все побросали весла и пригнулись. „А ну-ка, приналягте на весла, друзья“, — сказал капитан Шэдуэлл, и пустился в пространные рассуждения о том, насколько наш испуг замедлил продвижение лодки, по-видимому, совершенно не отдавая себе отчета, насколько нас задержала его лекция»[32].

Первая атака англичан захлебнулась, и они вынуждены были отступить и перегруппироваться. Сражение закончилось в тот же день, 1 июня. Британскому десанту, в конце концов, удалось преодолеть простреливаемое пространство и взять китайские джонки на абордаж. Большинство джонок было уничтожено. Разгром китайского флота и установленная союзниками с августа 1857 г. блокада реки Чжуцзян дали адмиралу Сеймуру возможность сосредоточить все силы на операции по захвату Гуанчжоу.

Несмотря на военные неудачи, китайский представитель Е Мин-чэнь отклонил требования, предъявленные английским и французским посланниками. Однако он не предпринял никаких мер для подготовки к защите Гуанчжоу, хотя концентрация военных кораблей на морских подступах к городу и захват англичанами и французами острова Хэнань явно свидетельствовали о намерениях союзников. Бомбардировка, почти не оборонявшегося города, началась утром 28 декабря. 29 декабря десант союзников начал штурм города, и на следующий день он был захвачен. Общая численность британских и французских войск, участвовавших в захвате Гуанчжоу, составила 5679 человек[33]. В числе 69 матросов и офицеров, которых отрядили на берег из команды «Хайфлаера», был и Джон Фишер. Поскольку цинские власти не обороняли города, союзники понесли совсем незначительные потери.

В первой половине 1858 г. в военных действиях наступило некоторое затишье. Отряд канонерских лодок адмирала Сеймура отправился весной 1858 г. вверх по реке Байхэ, сопровождая британского посла лорда Элгина в Пекин. Крупные корабли британского флота пока бездействовали, отстаиваясь на рейде Шанхая. На время своего отсутствия Сеймур назначил командира «Хайфлаера» капитана Шэдуэлла командующим английскими морскими силами в Шанхае. В этом городе офицеры с «Хайфлаера» встретили весьма теплый прием в доме Эдмунда Уардена, управляющего отделением одной из английских пароходных компаний в Китае. Джек Фишер особенно подружился с миссис Уарден. Эту пожилую женщину знали многие мичманы с английской эскадры в китайских водах. В те времена военным морякам приходилось служить многие годы вдали от родных берегов. Особенно тяжело переживали долгую разлуку самые молодые. Для юных мичманов дом миссис Уарден становился чем-то вроде маленького островка «доброй старой Англии», где они могли отдохнуть и отведать домашних пирогов. Миссис Уарден знала многих мичманов эскадры по именам, а с некоторыми даже переписывалась[34].

Фишер также написал несколько воодушевленных писем супруге Эдмунда Уардена. Шестнадцать из них сохранились до наших дней. Много лет спустя, после описываемых событий, сын адмирала Фишера приобрел их за 21 фунт стерлингов[35]. В 1952 г. они были опубликованы в первом томе переписки Фишера, издаваемой под редакцией американского историка Артура Мардера. Первое письмо к миссис Уарден датировано 15 июня 1859 г., последнее — 13 июля 1860 г. Поскольку Фишер никогда не вел дневник, эти «китайские письма» являются самым ранним источником для изучения его биографии.

Письма не только проливают свет на многие эпизоды службы Фишера в китайских водах, но и позволяют понять некоторые черты его характера. Существенный штрих к характеристике Фишера добавляет его фраза в письме к миссис Уарден с описанием сражения на реке Байхэ, где он замечает, что его письмо к ней «больше, чем, то которое я написал своей матери»[36].

С тех пор, как Фишер в возрасте б лет покинул Цейлон, он ни разу не видел своей матери и, похоже, очень от этого страдал. С возрастом Фишер стал вспыльчивым, и в своих отношениях как с друзьями, так и с родственниками, мог быть очень резок, если его желания не совпадали с их собственными. Но в молодые годы эти черты его характера еще не проявились со всей отчетливостью. Тогда, вне всякого сомнения, ему хотелось иметь и какие-то нежные отношения. Это очень хорошо просматривается в его письмах к миссис Уарден, в которых он называет ее «Мамс». Он писал миссис Уарден с каждой почтой и не упускал случая отчитать «Мамс», если очередной почтовый пароход не привозил письма от нее.

Тем временем вторая опиумная война шла своим ходом. Захват Гуанчжоу и успешные действия против китайского флота у юго-восточного побережья не принесли англичанам и французам желаемых результатов. В связи с этим центр тяжести военных операций было решено перенести в северные воды и постараться осуществить вооруженное вторжение в столичную провинцию. Военное командование союзников, располагавшее сравнительно небольшими силами в Китае, полагало, что дальнейший успех будет зависеть от энергичного проведения военных операций вблизи Пекина. Предполагалось, что это сделает цинских правителей более сговорчивыми[37].

С середины апреля 1858 г. военные корабли союзников начали сосредоточиваться в районе устья реки Байхэ — кратчайшего водного пути от побережья к Пекину. Вход в реку охранялся фортом Дату, который представлял собой земляные укрепления по обеим берегам, вооруженные несколькими десятками пушек. Позиции китайских укреплений были довольно сильными из-за узкого фарватера и топких илистых берегов на подступах к стенам форта.

20 мая эскадра Сеймура подошла к Дагу, и адмирал потребовал сдачи укреплений в течение 2 часов. Китайцы отклонили ультиматум, после чего канонерские лодки начали усиленный обстрел фортов. Затем был высажен десант, и Дагу был взят штурмом. Для захвата укреплений потребовалось всего около 1200 десантников, в то время как китайский гарнизон насчитывал 8—10 тыс. человек[38]. Такой знаменательный успех союзников объяснялся тем, что старшие офицеры цинского гарнизона бросили свои войска, когда началось наступление англичан и французов[39]. Китайские солдаты были деморализованы, хотя некоторые из них пытались организовать оборону и не покидали своих пушек до последнего. После взятия фортов британский и французский посланники смогли беспрепятственно добраться до Пекина.

Однако события развивались таким образом, что год спустя англичанам пришлось совершить еще одну военную экспедицию к Байхэ. Мичману Фишеру довелось быть участником этого похода. Эскадра, которой на сей раз командовал адмирал Джеймс Хоуп, состояла из 16 военных кораблей. На кораблях находились английский и французский посланники, а также 1200 солдат морской пехоты.

Корабли прибыли к Дагу 20 июня 1859 г. Англичане были неприятно удивлены, обнаружив вновь отстроенные и обновленные укрепления, а реку перегороженной. Британскому офицеру, посланному в качестве парламентера, китайцы не позволили даже высадиться на берег[40]. Очевидно, Цины опасались, что добровольное снятие заграждений в устье Байхэ и пропуск иностранных военных кораблей к Пекину вызовет дальнейшее падение внутриполитического престижа маньчжурской династии. За прошедший год китайцы обновили и усовершенствовали укрепления Дагу, установив на батареях новые пушки европейского, в том числе и английского производства. Гарнизоном крепости теперь командовал маньчжур Сэнгэрипчи, известный в Восьмизнаменной армии как решительный и инициативный военачальник[41]. Лейтенант Натаниэль Боуден-Смит, бывший участником еще первой экспедиции 1858 г., опытным глазом военного сразу оценил происшедшие изменения: «У меня в душе не было ни малейших сомнений, что мы возьмем их позиции также как и в прошлом году, но с 1858 г. существенные перемены действительно имели место. Не только огонь китайцев был более метким; они также вырыли несколько рвов на подступах к фортам, и эти рвы были наполнены жидкой грязью…»[42].

Адмирал Хоуп решил атаковать. Его диспозиция была достаточно незамысловата. Адмирал разделил канонерские лодки на две группы. Первый отряд под командованием капитана Чарльза Шэдуэлла должен был атаковать укрепления на южном берегу реки, другая флотилия, под началом Николаса Ванситтарта, двинулась к северному берегу[43]. Фишер находился в южном отряде на канонерской лодке «Бантерер».

Утром 25 июня канонерские лодки «Стерлинг», «Янус», «Плавер» (флаг адмирала Хоупа), «Корморан», «Ли», «Кестрел» и «Бантерер» вытянулись в кильватерную колонну вдоль китайских укреплений на южном берегу и открыли по ним огонь. С китайских фортов им ответили от 30 до 40 пушек, и завязалась ожесточенная артиллерийская дуэль[44]. Стрельба китайских канониров была убийственно точной. «Каким-то чудесным образом я остался невредимым, писал Фишер миссис Уарден, — хотя мой Дорогой старый Шкипер (капитан Шэдуэлл, — Д. Л.) получил серьезную рану большой картечиной в ногу, и она до сих нор не вынута»[45]. Англичане, как видно из этого письма, сразу же начали нести большие потери. Вначале китайцы сосредоточили огонь на флагманской канонерской лодке. Вскоре из 36 человек команды «Плавера» 26 были убиты или тяжело ранены. Его командира Рэйсона разнесло китайским ядром «в брызги». Командующий вынужден был перейти на «Корморан», поскольку «Плавер», окончательно выведенный из строя, начал тонуть. Однако на «Корморане» адмирал получил серьезное ранение, и ему пришлось передать общее руководство операцией Шэдуэллу[46].

К 17 ч. 40 мин. был потоплен «Кестрел», вслед за ним подбит и выбросился на берег «Ли». Из команды «Кестрела» невредимыми остались только 3 человека. Последним под воду ушел «Корморан». Только к вечеру англичанам удалось привести часть китайских пушек к молчанию и высадить десант. Попытка штурма выглядела поистине жалкой. Широкие рвы, заполненные жидкой грязью, оказались очень серьезным препятствием, тем более, что матросам пришлось преодолевать их под градом пуль и ядер. Едва ли 150 десантников добрались до второй траншеи. До стен смогли добежать всего 50 человек[47]. Карабкаться на насыпь, где их ожидали сотни вооруженных до зубов китайцев, они просто не решились. Десант бесславно вернулся на корабли. Фишер также принимал участие в этом неудачном штурме. Он чудом остался жив и вернулся на корабль, перемазанный грязью с ног до головы и смертельно уставший. В течение 36 часов во рту у них не было ни крошки.

Союзники вынуждены были с позором отступить. Потери англичан, названные в официальной реляции адмирала Хоупа, составили 89 убитых и 345 раненых[48]. Но, по-видимому, число убитых и раненых было еще большим. Фишеру довелось побывать неподалеку от китайских укреплений спустя три дня после штурма. Теперь вражеские форты представляли собой совершенно жуткое зрелище. «…На следующую ночь после неудачной атаки китайцы сделали вылазку и, выловив всех европейцев, застрявших в грязи траншей, отрезали им головы и выставили их на стенах»[49]. Следует также отметить, что во время сражения, у англичан были выведены из строя почти все старшие офицеры: серьезные ранения получили командующий эскадрой Джеймс Хоуп и капитан Шэдуэлл, командиру северного отряда канонерских лодок Николасу Ванситтарту ядром оторвало ногу.

В артиллерийской дуэли с китайскими фортами английский флот лишился 4 канонерских лодок. Три из них затонули на мелководье так, что верхние палубы и надстройки торчали над водой. Их решено было уничтожить, чтобы не достались противнику. «Мы сожгли „Плавер“ до кромки воды или, точнее, до кромки грязи. Мы частично взорвали „Корморан“ и попробовали еще раз (снять с мели) „Ли“. Это было довольно рискованное дело, поскольку мы находились на расстоянии максимум 300 ярдов от берега, и около 25 пушек были нацелены прямо на нас, но они почему-то позволили нам работать. Я уверен, что мне не суждено быть застреленным. Маленький „Кестрел“ затонул, но, я думаю, они его потом легко поднимут»[50].

3 июля эскадра снялась с якоря и взяла курс на Сянган. Англичане потерпели серьезное поражение. Особенно унизительным было осознание того, что отступить пришлось перед китайской армией. «Эти китайцы сражались как никогда», — писал Фишер. «Некоторые из наших торжественно клянутся, что видели русских совершенно отчетливо, когда перебирались через ров. Я думаю, что это все-таки были русские; ни один китаец не сражался так, как те люди, которые бились вчера»[51].

Штурм Дагу был последним крупным сражением, в котором довелось участвовать Фишеру в ту кампанию. Вторая опиумная Война близилась к концу. Можно смело утверждать, что мичман Фишер полностью заслужил свою «Китайскую медаль» и почетную «Кантонскую пряжку» к ней. Но, на наш взгляд, главным для Фишера за время его службы в китайских водах были, все же, не сражения и награды.

В те времена была совсем другая система подготовки морских офицеров на британском флоте по сравнению с той, которая существует в наши дни. Современный морской офицер вначале получает солидное образование в военно-морском училище на берегу и, лишь затем попадает на военный корабль. На английском флоте середины XIX века все было по-другому. Тогда будущий офицер еще совсем мальчишкой 13–14 лет сразу попадал на корабль. Дальше все зависело от того, чему научат юного кадета командир корабля или офицеры команды, ибо для получения офицерского чина нужно было сдавать очень сложный экзамен. И если «отцы-командиры» почему-либо не могли или не хотели его учить, будущая карьера этого кадета становилась весьма проблематичной.

Фишеру необычайно повезло в том отношении, что командиром парового корвета «Хайфлаер» был капитан Шэдуэлл. Впоследствии Фишер охарактеризует его как «самого святого человека на земле»[52]. Чарльз Шэдуэлл был мягким интеллигентным человеком. Матросы дали ему кличку «наш небесный отец». «Вся команда упала в обморок», когда капитан однажды позволил себе выругаться вслух. Натаниэль Боуден-Смит, сослуживец Фишера по «Хайфлаеру», дал командиру такую характеристику: «Я, будучи лейтенантом, получил назначение на паровой корвет „Хайфлаер“, которым командовал капитан Шэдуэлл — настоящий ученый. Он был из тех людей, которые слишком хороши для того, чтобы командовать военным кораблем»[53]. Шэдуэлл действительно был ученым-астрономом. Впоследствии он опубликовал несколько работ в этой области. Он сыграл очень важную роль в образовании Фишера и дальнейшем продвижении его по службе. Командир много занимался со своим мичманом, который оказался весьма способным учеником. Под руководством Шэдуэлла Фишер освоил сложнейшие курсы алгебры, геометрии и астрономии. Он научился прекрасно разбираться в таких сугубо прикладных дисциплинах, как навигация, кораблевождение, артиллерийское дело.

Забегая вперед, скажем, что по возвращении в Англию в 1861 г. Фишер блестяще сдал квалификационный экзамен на чин лейтенанта, проявив незаурядные способности. Экзамен отличался большой сложностью: нужно было сдавать несколько дисциплин, по которым выставлялась совокупная оценка по 1000-балльной шкале. Ответы оценивались специальной комиссией Адмиралтейства. Соискатель Фишер набрал 963 балла из 1000 возможных! Это был лучший результат за предшествующие шесть лет[54]. За блестящие знания по навигации ему был вручен специальный приз — несколько книг и навигационные приборы.

Достижения Фишера особенно удивительны, если вспомнить, в каких условиях ему приходилось изучать все эти науки. Морская служба во все времена была трудным делом, и юному мичману доставалось не только от китайцев. Чего, например, стоит пьянка в ночь перед Рождеством на «Хайфлаере», подробно описанная Фишером в одном из писем к миссис Уарден: «Минут через сорок пять после двенадцати все на этом корабле будут мертвецки пьяны. Двое или трое уже давно изрядно навеселе, можно только гадать, сколько они приняли. Один из матросов подходил к моему гамаку прошлой ночью раз шесть, умоляя отдать его под трибунал; другой прятался во все дыры и щели, уверяя, что однажды убил человека, и что теперь брат убитого гоняется за ним с ножом! В восемь вечера на Рождество было нечто ужасное, Мамс. Около тридцати моряков протащили меня по всей палубе круга четыре, и каждый заставлял меня пробовать его грог и т. д. и т. д., и все это под скрипку и барабан. После двух часов процедуры я, улучив минутку, ускользнул от них. Полчаса они меня повсюду искали со своим грогом. Я с удовольствием всыпал бы им по две дюжины горячих, негодяи. Я закрылся в каюте старого Брайса и пока в безопасности, но кто-то только что подошел к двери. Мне придется погасить свечки и притвориться спящим. Ох, как бы мне хотелось быть там, где я в это время был в прошлом году! Какая тоска!»[55].

Зимой 1859 г. Фишеру пришлось распрощаться со своим любимым командиром. Капитан Шэдуэлл так и не смог оправиться от раны, полученной им под Дагу. Осенью ему несколько раз оперировали ногу, но все безуспешно. В конце концов, Чарльз Шэдуэлл был списан на берег по инвалидности и в январе 1860 г. отбыл в Англию. Перед отъездом его лично посетил адмирал Джеймс Хоуп. Шэдуэлл настойчиво рекомендовал командующему мичмана Фишера, как очень одаренного юношу. Своему любимому ученику Шэдуэлл дал на прощание пространные наставления и подарил свои книги.

Адмирал Хоуп внял рекомендациям бывшего командира «Хайфлаера», и вскоре Фишер очутился на флагманском корабле. Уже тогда юный мичман был не лишен тщеславия: «Он (Хоуп — Д. Л.) повернулся ко мне и сказал: „Спускайся в мою лодку“. И все на эскадре видели, как мичман садится в адмиральский ботик»[56]. Фишер быстро сориентировался в новой обстановке и был с командующим в прекрасных отношениях. «…Мы отлично ладили», вспоминал он впоследствии. — «У меня был такой крупный почерк, что адмирал мог читать его без очков»[57].

Фишер также произвел на Хоупа самое благоприятное впечатление своими незаурядными способностями к точным наукам, и адмирал, со своей стороны, способствовал его быстрому продвижению по службе. Как только на эскадре открылась вакансия, Фишер сразу же был назначен на лейтенантскую должность. Это существенно сказалось на его материальном положении: теперь вместо кадетских 1 шиллинга и 9 пенсов в день, он получал 10 шиллингов.

29 марта 1860 г. вместе с производством в лейтенанты Фишер получил назначение на «Перл» — 21-пушечный винтовой корабль, но прослужил на нем недолго. Он планировал попасть на 16-пушечный шлюп «Фьюриес», прибытия которого ожидали в Шанхае двумя месяцами позже. «Фьюриес» должен был доставить в Шанхай сэра Фредерика Брюса — британского посланника, который затем собирался проследовать в Пекин для урегулирования спорных вопросов в англо-китайских отношениях. Возможно, Фишер лелеял мечту, что адмирал Хоуп замолвит за него словечко и ему удастся устроиться экспертом по морским вопросам при особе Брюса.

Замысел почти удался благодаря протекции Хоупа. Имея в кармане рекомендательное письмо адмирала, Фишер отбыл в распоряжение Оливера Джонса, командира «Фьюриеса». Однако для молодого честолюбца наступили трудные дни, когда он, согласно назначению, прибыл на борт означенного корабля. «Фьюриес» был деревянный колесник, водоизмещением 1286 т., имевший также и парусную оснастку. Он неплохо шел под парусами при попутном ветре, но очень скверно маневрировал при встречном. В штормовую погоду «Фьюриес» был подвержен жестокой килевой качке, плохо слушался руля, и для разворота ему требовалось большое пространство. Мощность паровой машины была недостаточна.

Фишер также столкнулся с большими трудностями, налаживая отношения с капитаном. В письме к миссис Уарден от 25 июня 1860 г. новоиспеченный лейтенант жаловался: «Он („Фьюриес“ — Д. Л.) представляет собой ужасное старое корыто, на котором отсутствует всякий комфорт. Его командир Оливер Джонс — жуткий негодяй. По его вине на корабле уже однажды случился матросский мятеж. Он поступает очень хитро, стараясь иметь на корабле из офицеров только молодых лейтенантов, зная, что они исполнительны и не станут с ним связываться, рискуя своей карьерой»[58].

Основываясь на цитированном послании, можно предположить, что адмирал Хоуп совершил ошибку, направив своего любимца на «Фьюриес». Однако это письмо, написанное видимо под первым впечатлением, не вяжется с той характеристикой, которую Фишер дал Оливеру Джонсу значительно позднее: «Оливер Джонс, командир корабля, на котором я вернулся домой, был удивительным человеком… Он был очень притягательной личностью. В нем было столько шарма, он имел такие царственные манеры, был прекрасным наездником, замечательным лингвистом, экспертом в навигации и непревзойденным моряком. Он имел лучшего кока и лучшие вина на военном флоте…» «Мне кажется, — добавляет Фишер, — я был единственным офицером, которого он не сажал под арест. Я почему-то хорошо сошелся с ним, и он назначил меня штурманом корабля»[59]. Словом, лейтенант Фишер приноровился к порядкам, царившим на «Фьюриесе», и вскоре обнаружил, что с эксцентричным капитаном можно ладить и у него есть чему поучиться.

К августу 1860 г. объединенная англо-французская эскадра вновь была готова атаковать форты на реке Байхэ и восстановить престиж, утраченный в июне 1859 г. Британскими военно-морскими силами командовал все тот же адмирал Хоуп, к тому времени уже оправившийся от ранения, полученного в предыдущую кампанию.

Под влиянием прошлой неудачи Хоуп пересмотрел свою тактику. Теперь он старался избежать прямой атаки фортов. Фишер во время операций находился на борту «Фьюриеса», прикрывавшего своей артиллерией высадку десанта в устье небольшой речки, впадавшей в море несколькими милями севернее Байхэ. 21 августа войска союзников атаковали форты Дагу, в то время как подошедшие канонерки подвергли их обстрелу с моря.

Китайцы сражались с таким же воодушевлением, как и в прошлом году, но на этот раз союзникам удалось преодолеть их сопротивление. «Фьюриес» оставался вне боя, хотя стоял на якоре достаточно близко, и Фишер мог наблюдать все, что происходило у фортов. В документах отсутствуют какие-либо указания на то, что ему пришлось принимать непосредственное участие в сражении. Однако он был награжден в числе некоторых других участников этого боя почетной «Пряжкой Дагу» к «Китайской медали». Заметим, что те, кто участвовал в кровопролитном, но неудачном для англичан сражении за Дагу в июне 1859 г., никаких медалей или пряжек не получили.

В марте 1861 г. «Фьюриес» покинул Гонконг и направился в Англию. В Гонконге капитан Джонс получил распоряжение командующего подойти по дороге к небольшому островку в Индийском океане с длинным туземным названием и «присоединить его к британской короне». Этот торжественный акт должен был выглядеть следующим образом: англичане высаживаются на остров и в присутствии лиц, его населяющих, водружают Юнион Джек (британский флаг), после чего Корабль Ее величества «Фьюриес» салютует флагу 21 залпом. «Фьюриес» появился около островка 19 июня. Чтобы получить более полную информацию о новой жемчужине в короне Британской империи, капитан Джонс приказал лейтенанту Фишеру высадиться на берег и осмотреть остров. Фишер нашел его «абсолютно пустынным».

Дальнейший путь прошел без особых приключений, и 20 августа 1861 г. «Фьюриес» бросил якорь в Портсмуте. Так закончился пятилетний период пребывания Фишера в Китае. В характеристике, данной ему капитаном Джонсом, было записано: «Как моряку, офицеру и джентльмену самая высокая моя похвала не будет чрезмерной»[60].

Пушки и торпеды

С момента, когда Фишер покинул «Фыориес», в конце августа 1861 г. и до середины января 1862 г., он находился на берегу, продолжая числиться лейтенантом действующего флота и получая полное жалование. За это время он успешно сдал квалификационный экзамен на чин лейтенанта, о чем уже говорилось в предыдущей главе. На берегу Фишеру жилось не так уж плохо. Он имел в Англии двух замужних теток, и двери дома леди Хортон также всегда были открыты для него. Родители Фншера, по-прежнему жившие на Цейлоне, следили за продвижением своего первенца с восхищением. Спустя несколько месяцев после боев на реке Байхэ, Фишер писал миссис Уарден: «На Цейлоне я превратился в настоящего героя. Моя дорогая матушка думает, что я совершил не меньше подвигов, чем сам адмирал Хоуп»[61].

Успехи Фишера при сдаче экзамена на офицерский чин не прошли незамеченными. 17 января 1862 г. он получает назначение на «Экселлент» — главный артиллерийский учебный корабль британского флота.

В 1830 г., по решению Адмиралтейства, 74-пушечный парусный линейный корабль «Экселлент» был поставлен на стационарную стоянку в Портсмуте. Ею решили использовать в качестве школы по инструктажу морских офицеров в артиллерийском деле[62]. С того времени «Экселлент» начал играть весьма важную роль своего рода технической лаборатории, где испытывались многие нововведения на флоте. К началу 60-x гг. учебный корабль превратился в своего рода элитарное заведение, где готовили военно-морских офицеров с высшей технической квалификацией. «Экселлент» стал воплощением новой тенденции на военном флоте, выразившейся в росте интереса офицеров к новой боевой технике. Новые веяния нашли также свое выражение в создании в 1860 г. Института военно-морских архитекторов и некоторых других подразделений, подчиненных Адмиралтейству.

С назначением Фишера на этот корабль в качестве артиллерийского инструктора начинается период его научно-технической деятельности. На английском флоте это было время настоящей технической революции, которая у многих ассоциировалась с именем Астли Купера Кея. Кей был назначен командиром «Экселлента» только с июня 1863 г., когда Фишера уже перевели на другой корабль. Их пути пересекутся несколько позднее. Но и предшественник Кея был высококвалифицированным артиллерийским экспертом, и Фишер всегда с удовольствием вспоминал свою службу под его началом.

Первый биограф Фишера Реджинальд Бэкон приводит свидетельства офицеров, проходивших в то время инструктаж на «Экселленте». Они отмечали, что молодой лейтенант был «очень строгим экзаменатором по практическим стрельбам. Обычно он смотрел на свои „жертвы“ пустым, ничего не выражающим, взглядом и только по движению его карандаша, ставившего точки и черточки, можно было догадываться о потерянных или приобретенных очках. Он был абсолютно беспристрастен»[63].

К сожалению, до наших дней почти не дошло документальных свидетельств о службе Фишера на «Экселлснте» с января 1862 г. по март 1863 г. Несколько лучше в этом плане обстоит дело с последующим назначением, которое он получил на «Уорриор».

«В те времена „Уорриор“ был тем, чем стал „Инфлексибл“ в 1882 г., а „Дредноут“ — в 1905 г., и приковывал к себе всеобщее внимание. Им командовал знаменитый капитан, сын великого моряка лорда Дандональда, и еще более известный старший офицер — сэр Джордж Трайон, который впоследствии погиб на „Виктории“. На нем была отборная команда офицеров и матросов, и мне очень посчастливилось стать на нем артиллерийским офицером в таком молодом возрасте… Мы все жили очень дружно, и меня баловали словно ребенка. Я почти не ходил в увольнение на берег, и другие лейтенанты меня очень любили за то, что я их иногда подменял на вахте»[64].

«Уорриор» был знаменит, прежде всего, тем, что он стал первым английским броненосным кораблем. Он был заложен в мае 1859 г. и вошел в состав флота в октябре 1861 г. «Уорриор» явился своего рода ответом англичан на успехи французов в вооружении кораблей такого типа. Его конструкция была существенным отступлением от традиций и общепринятых канонов английской школы военного судостроения. «Уорриор» не только олицетворял растущую зависимость морской мощи от технического прогресса и уровня экономического развития государства. Он, по сути дела, открыл новую эру в развитии военно-морских флотов, продолжающуюся и в наши дни, когда корабль, спущенный на воду, по прошествии десяти лет, являлся уже устаревшим. В эпоху парусников линейный корабль мог оставаться в составе флота и пятьдесят лет и более и при этом не считаться устаревшим.

Фишер, проведший свои юные годы под парусом и получивший образование от офицеров старой школы, к 22 годам превратился в блестящего технического эксперта с передовыми взглядами благодаря службе именно на этом, в полном смысле слова, эпохальном корабле британского военно-морского флота.

«Уорриор» имел водоизмещение 9 215 т и на ходовых испытаниях показал максимальную скорость 14 узлов. Главная концепция его конструкции состояла в том, чтобы он превосходил любой существующий корабль. Такая концепция навсегда осталась руководящим принципом Фишера, когда он, 40 лет спустя, находясь в зените славы и могущества, возглавил создание и разработку кораблей для британского флота.

«Уорриор», считавшийся фрегатом, нес также и парусную оснастку и мог под парусами развивать скорость до 13 узлов. Но Фишера, как артиллерийского офицера, интересовали, главным образом, 40 пушек, составлявших вооружение корабля. Артиллерия «Уоррнора» состояла из восьми 110-фунтовых орудий Армстронга, заряжавшихся с казенной части, и двадцати шести 68-фунтовых пушек Уитворта, расположенных вдоль бортов на батарейных палубах. Еще шесть малокалиберных пушек были размещены на верхней палубе. Со временем предполагалось заменить, все гладкоствольные пушки на корабле новыми орудиями Армстронга, как только они будут изготовлены. Жизненно важные части корабля защищал пояс из стальных плит толщиной 4,5 дюйма, укрепленных болтами на деревянной основе борта.

В августе и сентябре 1863 г. «Уорриор» крейсировал вдоль побережья Англии, часто заходя в порты и подолгу там простаивая. Во время стоянок корабль был открыт для посещения местной публикой, которая активно этим правом пользовалась. «Уорриор» был гордостью британского флота, и Адмиралтейство активно использовало его в пропагандистских целях, демонстрируя среднему налогоплательщику, что его деньги потрачены не впустую. Бэкон приводит веселую историю, связанную с одним из таких посещений, во время стоянки «Уорриора» в Ливерпуле. «В тот день на корабль пришло особенно много людей, которые буквально наводнили его помещения. Несколько девиц остановились прямо над световым люком офицерской кают-компании и, не обращая внимания на находившихся внизу лейтенантов, принялись нарочито щебетать на кокни, что в те времена считалось признаком остроумия. Офицеры некоторое время мужественно переносили это зрелище. Наконец, Фишер не выдержал и громко сказал: „Если бы эти девицы вспомнили, в каком состоянии их нижнее белье, они бы не останавливались прямо у нас над головами!“ Смущенные девицы быстро удалились»[65].

На «Уорриоре» для Фишера, как артиллерийского офицера, было большое поле деятельности. Во времена королевы Виктории от морского офицера прежде всего требовали блестящего умения ходить под парусами и управляться с такелажем. Артиллерийской подготовке уделялось гораздо меньше внимания. На нее смотрели скорее, как на неприятную, но неизбежную повинность. Однако Фишера это не обескураживало. Он много времени уделял тренировкам своих артиллеристов, и вскоре ему удалось добиться впечатляющих результатов. Молодой лейтенант пользовался авторитетом и любовью у матросов не только благодаря своим познаниям в артиллерийском деле. При погрузке угля он не гнушался носить мешки наравне с нижними чинами. В те времена такой поступок офицера и джентльмена выглядел, по меньшей мере, экстравагантным.