Зал потерянных шагов

К Татьяне на пятый этаж она подниматься не стала. Не хотелось тратить время и силы на поддержание светской беседы с ее домочадцами — мужем, двумя девочками-подростками и старенькой мамой. Хотя в другой ситуации она бы с удовольствием зашла и выпила чашку кофе с ними, особенно с бабушкой, не растратившей молодого чувства юмора, приправленного некоторой долей сарказма. Иногда Жене казалось, что Танина мама моложе их всех: так ярко в ней было стремление к хорошим фильмам, книгам, выставкам; ко всему новому, воспринимаемому ею с энтузиазмом.

Но сегодня у Жени были иные планы. Она набрала номер на мобильнике:

— Тань, выйди, а? Поговорить надо.

— Сейчас, — мгновенно откликнулась Татьяна, не отвлекаясь на лишние вопросы.

— Ну что, успокоилась? — спросила она, сев в машину рядом с Женей на переднее пассажирское сиденье.

— Успокоилась. Что мне делать, Таня?

— Как это: что делать? Я тебе полчаса все объясняла. Направления на анализы выписала. Ты же их в сумку положила. Завтра сдашь в нашей лаборатории, и будем становиться на учет.

— В общем, так, — решительно произнесла Женя, — никакого ребенка не будет.

— Так он уже есть, между прочим. И аборт делать поздно — все сроки прошли. Можно только до двенадцати недель прерывать. А у тебя — двадцать.

— Но ведь можно что-нибудь придумать? Я знаю, что можно прервать и на большом сроке.

— Можно. Но для этого существуют определенные показания, которые к тебе не имеют ни малейшего отношения.

— Так придумай эти самые показания!

— Я не могу, Женя. Понимаешь: не могу!

— Рисковать боишься? — с горечью спросила Женя.

— Не в этом дело. Просто я насмотрелась на такие ситуации и не хочу брать грех на душу. Особенно в отношении тебя. И вообще не понимаю, что тебе мешает родить? Муж прекрасный, о таком только мечтать можно. Или это не от Павла ребенок? — Татьяна подозрительно прищурилась.

— Ты совсем обалдела? — обиделась Женя. — Как тебе это в голову пришло? У меня, кроме Пашки, в жизни никого не было.

— Ладно, не сердись. Но ведь сама видишь, что нет никаких оснований избавляться от ребенка. Муж любимый. Сын взрослый. Единственный к тому же. Я еще поняла бы, если бы у тебя семеро по лавкам сидело. Сама здоровая, молодая. Что тебе мешает? Ведь хотела же ребенка…

— Так это когда было, Таня? Сейчас я по уши в делах и долгах. И Мишку учить надо.

— Да выучишь ты своего Мишку. И малыша вырастишь. Няню возьмешь в крайнем случае. Ты же сильная, Женя!

— Но я не хочу!

— Хочу не хочу — об этом говорить поздно.

— Ладно. Действительно уже поздно. Пора спать, ночь на дворе. Я поеду…

— Не сердись, Женя. Тебе расстраиваться вредно. Я понимаю, что для тебя это шок. Но, как говорится, утро вечера мудренее. Завтра по-другому отнесешься ко всему. С любой проблемой нужно переспать.

— Если больше не с кем, — мрачно парировала Женя.

— Вот видишь, к тебе уже чувство юмора вернулось. Значит, все в порядке. Давай сдавай анализы и приходи. Пока-пока!

— Никакое не пока! Ты что, ничего не понимаешь? У меня вся жизнь рушится! Я себе во всем отказывала много лет, все ждала, когда мы на ноги встанем, с долгами рассчитаемся, квартиру купим. Я так ждала этого!

— Зал потерянных шагов…

— Что? — Женя непонимающе уставилась на подругу.

— Зал потерянных шагов — это зал ожидания на вокзале. Французы придумали.

— Господи, ну при чем тут французы?

— Абсолютно ни при чем. Просто время, потраченное на ожидание, — потерянное. А надо жить сегодня, сейчас.

— Мне только твоей философии сейчас не хватало! — в сердцах выпалила Женя.

— Просто я не хочу, чтобы ты совершила ошибку. Подумай об этом. Я пойду?

— Иди.

Татьяна ушла домой, а Женя решилась, несмотря на позднее время, поехать к Маргоше. К той самой Рите, с которой они жили в одной комнате в общежитии на первом курсе и с чьей легкой руки Антоновы оказались на Сахалине. Смешливая легкомысленная Рита-Маргарита давно превратилась в Марго, изменив свое неброское имя в соответствии с новым социальным статусом.

Марго, как и Женя, была бизнес-вумен, но отличалась от нее как хищная щука от простодушного пескарика. Марго держала два дорогих престижных магазина и содержала последовательно четырех мужей, последнего из которых она вышибла за дверь без выходного пособия пару месяцев назад. По этой причине Марго находилась в свободном плавании и вполне могла оказаться не одна в своей недавно отделанной по каталогу квартире. Вовремя вспомнив об этом, Женя по отработанному в этот вечер сценарию позвонила по телефону.

— Алле-у-у! — томно протянула Марго в трубку, пребывая в состоянии боевой готовности в любое время суток.

— Маргоша, не спишь?

— Вроде нет, — мгновенно утратив томность, ответила Марго.

— Спустись вниз. Я у твоего подъезда.

Сонная Маргоша приплелась, кутаясь в шелковый халат и щелкая условными босоножками, у которых, кроме подошвы на высокой шпильке, были лишь золотистые ниточки, обвивающие стопы. Лицо Маргоши, непривычно отмытое от густого слоя краски, блестело, намазанное кремом.

— Ты мне рыбки привезла, да? — сонно спросила Маргоша, сладко зевая.

— Ой, прости, не привезла. Подожди пару дней. Мне эта рыбка уже снится.

— Рыба снится? Это к беременности, — лениво произнесла Марго.

— Что? Как ты сказала? — удивилась Женя.

— Так моя бабушка говорила: рыба снится к беременности.

— Слушай, ты прямо Кассандра какая-то. Я к тебе поэтому и приехала.

— Почему поэтому? — не поняла Марго.

— Я беременна. Что делать — ума не приложу.

— Жень, ты серьезно? — мгновенно проснулась Маргоша. — Ну ты даешь! Когда пойдешь сдаваться на аборт?

— Поздно уже. Двадцать недель, — безнадежно призналась Женя.

— Ну ты даешь!

Марго мягким кошачьим движением достала из кармана халата изящный позолоченный портсигар и стильную зажигалку, взяла тонкую сигарету, поднесла ее к язычку пламени и глубоко затянулась. Потом протянула портсигар Жене:

— Будешь?

— Так ведь мне нельзя, наверное, — засомневалась Женя, никогда всерьез не курившая, а только изредка, для компании, изображавшая процесс, не вдыхая, впрочем, горький дым, а лишь набирая его в рот.

— Тебе-то можно, — постановила Марго. — Это ребенку нельзя. Но ты ж его все равно рожать не будешь.

— Не буду, — согласилась Женя и взяла сигарету.

В этот раз она вдохнула дым так глубоко, как только могла. Голова сразу поплыла вслед за струйками голубого дыма. Сквозь вязкий дурман она подумала, что правильно решила обратиться к Маргоше. Маргоша практичная. Она обязательно что-нибудь придумает.

— Марго, что делать?

— Для начала к Татьяне сходи, — посоветовала Марго.

— Уже была. Она говорит: ничего сделать нельзя. И направление не дает.

— Вот праведница! Можно подумать! Просто не хочет! — возмутилась Марго.

— Она говорит, нужно рожать второго ребенка, — пожаловалась Женя.

— На черта он сдался! Кому нужна эта колготня? Будешь сидеть как привязанная. Я бы ни за что не согласилась. Все эти кормления, пеленания, памперсы. Визги по ночам, болезни всякие. Мы уже не девочки — так себя загружать. Ох, даже подумать страшно!

— Не в этом дело. То есть, конечно, и в этом, — поправила себя Женя. — Но главное — если я сейчас от дел отойду, Паша один ни за что не справится. И все наши усилия — коту под хвост.

— Точно. Заглотит вас какая-нибудь акула бизнеса, и прости-прощай. В общем, так! — Марго выпрямила спину, мобилизовавшись для генеральных действий. — Попробую тебе помочь. Есть у меня один знакомый, он любое направление соорудит. Придумает краснуху какую-нибудь. Или еще что-нибудь.

— Ой, Маргошка! Что бы я без тебя делала? — обрадовалась Женя.

Нет, не зря приехала она среди ночи к подруге. Маргошка любую проблему расщелкает как орех. И все у нее просто: ни сомнений, ни колебаний, ни терзаний. Себя Женя порой ненавидела за вечные самокопания и самоистязания. Надо учиться относиться к жизни как Маргоша. Кому нужны в наше время эти сантименты? Праведники обычно создают себе и окружающим миллион ненужных сложностей.

Ночью Женя долго не могла уснуть. В окно ярко светила луна, повисшая, как зрелый плод, на ветке тополя. Монотонно тикали часы, и им в такт мерно капала вода из кухонного крана. Где-то этот тревожный однообразный стук она сегодня уже слышала. Только где? Она никак не могла вспомнить, это беспокоило ее, словно от того, поймает ли она неуловимо ускользающую истину, зависит успешное избавление от ненужного плода.

У Жени был такой пунктик: если она вдруг не могла вспомнить слово, без которого прекрасно можно было обойтись, или никому не нужную фамилию полузнакомого человека, она мучилась, перебирая возможные варианты, методично, по алфавиту подыскивая правильный ответ. Избавиться от этого наваждения можно было, лишь вспомнив слово. Иногда Женя часами, а то и днями, усиленно ловила проклятый зыбкий обрывок, загоняя его как мышь в мышеловку, придумав попутно условие: как только она вспомнит, очередная проблема немедленно разрешится.

Параллельно звукам падающих капель в сознании Жени всплывали картинки из прошлой жизни. Она была склонна, как большинство людей, идеализировать прошлое, не доверяя настоящему и побаиваясь будущего. Сейчас ей казалось, что в то время, когда должен был родиться Мишка, они с мужем были безмятежно счастливы. По вечерам, лежа в постели, Павел осторожно, наивно боясь повредить ребенку, касался руками округлого живота Жени, а она, смеясь над его опасениями, плотно прижимала руки мужа к себе, прикрыв их своими ладонями. Сквозь переплетение их пальцев изнутри шли мягкие толчки, и они замирали, тая и плавясь от переполняющей нежности.

Когда Мишка родился, Женя, измученная тяжелыми родами, понемногу приходила в себя, с радостным изумлением вглядываясь в лицо новорожденного сына, выискивая в нем черты сходства с отцом. Услышав с улицы голос Павла, она подошла к окну и увидела запрокинутое вверх любимое лицо. Можно было покричать что-нибудь жизнеутверждающее сквозь закрытое наглухо окно или попробовать объясняться жестами, как это делали соседки по палате, но они молча смотрели друг на друга и без слов были счастливы.

Как давно это было… Кап… кап… кап… Да где же она слышала этот назойливый стук? Надо вспомнить. Обязательно вспомнить. Тогда Женя непременно избавится от растущего плода, вырвет его из себя и выбросит эту невероятную историю из своей жизни.

Кап… кап… кап… Тикают часы в зале ожидания. В зале потерянных шагов… Красиво. И очень точно. А ведь в самом деле — всю жизнь чего-то ждешь: когда окончишь школу, потом институт, когда подрастет ребенок и станет легче, когда рассчитаешься с долгами, когда встанешь на ноги… А жизнь в это время идет мимо. Татьяна действительно сказала правду. Она и на приеме что-то настойчиво говорила, совала Жене в руки какие-то бумажки. Направления, кажется. А Женя ничего не понимала, отупев от обрушившегося на нее несчастья. А вода капала из крана, монотонно сопровождая Танину речь… Вспомнила! Так же размеренно, как из крана в кухне, капала вода в кабинете Татьяны. Вспомнила! Теперь уж точно Маргоша поможет и добудет направление в больницу…

Женя забылась тяжелым сном. Ей снилась операционная. Вокруг стола, безжалостно освещенного бестеневой лампой, деловито работали люди в зеленых хирургических халатах, шапочках и масках. По экрану монитора тревожно бежали синусоиды показателей сердечной деятельности, равномерно вздымалась и опускалась черная гофрированная груша неясного назначения, методично капали прозрачные капли из флакона в стаканчик капельницы.

На столе лежала животом вверх огромная серебристая рыбина. Ее взрезали острым блестящим скальпелем ловкие равнодушные руки в тонких резиновых перчатках, и плотная икряная масса, не спеленутая ястыками, как ей положено, а рассыпчатая, свободно лилась в подставленный эмалированный лоток.

10

Страшно.

Постоянно страшно.

Невыносимо страшно.

Надо сжаться в комочек. Закрыть лицо руками. Спрятаться, чтобы никто не нашел. Кто-то хочет меня убить. Зачем? Что я ему сделала?

Сбежать не получается. Мой надежный шарик стал ловушкой. Вот это и есть конец? Нет, этого не может быть! Я не умру. Со мной ничего плохого случиться не может. С кем угодно, только не со мной!

Больно…

Тошнит…

Давит…

ОНА наверняка не знает, что мне плохо. А то бы ОНА меня спасла. Я ведь в НЕЙ, внутри.

Значит, Я — это ОНА?

ОНА большая. Сильная. Умная. И обязательно мне поможет.

Эй! ТЫ слышишь? ПОМОГИ МНЕ!

Маргоша не подвела. Направление и результаты анализов лежали в боковом кармане сумки, надежно застегнутые молнией. Идти в стационар нужно было послезавтра, но Женя никак не могла выкроить время для разговора с Павлом.

Она не собиралась скрывать от мужа свою внезапно объявившуюся беременность. Юлить и извиваться вообще было не в ее характере, она всегда предпочитала прямоту в отношениях с кем бы то ни было, особенно с Павлом. Острой необходимости в тайнах до сих пор и не было: вся ее жизнь была как на ладони. Много лет они с Павлом дружно бежали в одной упряжке, связанные не только семейными, но и деловыми узами.

Лгать Женя не умела и не пыталась, будучи твердо убежденной в том, что небольшая безобидная ложь может вызвать лавину обид и разочарований.

Кроме того, Женя понимала, что судьбу их общего ребенка они должны решать вместе. Поймав себя на этой простой мысли, она тут же разозлилась и отмела сомнения, исправив неточную формулировку: никакой это не ребенок. А просто неприятность, которую надо ликвидировать.

Она оттягивала разговор с мужем, находя множество неотложных дел, что было нетрудно, поскольку в разгар путины дел действительно было по горло, даже поесть спокойно — и то не всегда получалось.

Женя исподволь следила за Павлом, выгадывая удобный момент для важного разговора, не подозревая о том, что за ней самой хвостиком ходит Мишка, преследуя ту же цель. Мишка после памятного дня, когда, по его образному выражению, «спалили всю контору», старательно изображал невиданное послушание и рвение в труде. Женя отметила его странную покладистость, но приписала ее угрызениям совести. В действительности историю с Оксаной Миша выбросил из головы почти сразу, и сейчас вил круги вокруг матери совсем по другой причине. Наконец он поймал Женю, когда она шла в икорный цех.

— Ма! Я тебе сказать хотел. — Мишка стоял, нависая с высоты своего роста над маленькой Женей, которая всегда шутила, что для того чтобы дать сыну подзатыльник в воспитательных целях, ей придется встать на табуретку. — Ма! Короче: я институт бросил.

Женя потеряла дар речи, не в силах переварить невероятную информацию, а Миша поспешил успокоить ее и скороговоркой продолжил:

— Ты только не волнуйся. В армию я не пойду. Я уже перепоступил на другой факультет.

— Какой другой? — ничего не понимая, растерянно спросила Женя.

— Исторический! — брякнул Миша и заторопился обосновать свой выбор: — Я собираюсь этнографией заняться. Ты не представляешь, как это интересно! Изучать народы всякие, их обычаи, ездить в экспедиции…

— Какие еще экспедиции? — возмутилась Женя. — Мы с отцом тебя специально на менеджмент отправили, чтобы ты семейным бизнесом занялся! Бизнес, между прочим, тебе по наследству достанется. Мы для кого стараемся?

— Понятия не имею! — разозлился Мишка. — Я вам что, раб? Приковали меня цепями к этому цеху, а мне это неинтересно. Неинтересно, понимаешь? Я эту рыбу вашу терпеть не могу! И видеть ее больше не желаю!

— Эта рыба тебя кормит, — обиделась Женя. — Ты на нас с отцом посмотри: стараемся, недосыпаем, без выходных работаем. Лишь бы у тебя все было.

— А мне этого не надо, — ответил Миша. — Мне совсем другое надо. Я не хочу, чтобы мои дети брошенными росли, как я. Лучше бы ты дома сидела. Или работала днем, как все нормальные люди. А по вечерам ужин готовила. Ты когда последний раз дома была? Все рыба эта проклятая!

Мишка повернулся и в знак протеста отправился пешком по дороге к поселку, к остановке рейсового автобуса. Он шел, слегка ссутулившись из-за детской привычки маскировать свой внезапно нагрянувший рост, твердо впечатывая шаги в пыльный проселок, словно ставя упрямые точки в споре с матерью.

Женя растерялась. Мало того, что у нее и без Мишкиных фокусов крупные неприятности, так еще и это вдобавок. Она и не предполагала, что Миша тяготится их семейным делом, в которое они вложили все свои силы, время, знания, деньги. Когда-то Женя услышала выражение, понравившееся своей точностью: «Бизнес должен быть таким, чтобы его было не стыдно оставить своим детям». Женя это поняла по-своему: производство должно быть надежным, свободным от долгов и достойным. А не каким-нибудь двусмысленным. Они могли гордиться своим трудом, поскольку производили продукты питания самого высокого качества. То, что нужно людям. И краснеть за свой труд им не приходится.

Она присела на деревянную скамейку у вагончика и застыла. Прятать от Павла потухшие глаза, каменно застывшее удрученное лицо и пересохшие губы уже не хотелось. Он подошел, взял ее за руку, как маленькую, и повел в вагончик. Усадил напротив себя на походную кровать и приказал:

— Выкладывай.

Женя молчала. Что именно выкладывать — она знала. Но какие слова при этом произносить — нет.

— Жень, я вижу — с тобой что-то происходит, — изменив решительный тон, мягко сказал Павел.

— Мишка институт бросил, — мрачно ответила Женя. — В другой поступил. На исторический факультет. Этнографом стать собрался. Экспедицию ему подавай.