Кто против нас?

— Ох, боже ты мой, как нарочно, — стал причитать водитель, вылезая из машины, — опять, понимаешь ли, мне плохой бензин залили. Не волнуйтесь, пожалуйста, — извиняющимся голосом он обратился к своему пассажиру. — Я сейчас быстро прочищу здесь. Бензин, понимаешь ли, опять плохой залили, засорилось тут, надо прочистить. Буквально одна минута, и поедем дальше, уже почти приехали…

Гедройц подумал, что ведь кто-то из его знакомых тоже постоянно повторяет «понимаешь ли» — прямо как этот парень, но не мог вспомнить кто. Он оставался в кабине, вытирал салфеткой вспотевший лоб, пока водитель копался в своём автомобиле. Потом Гедройц услышал разные ругательства, перед ним возникло чумазое лицо водителя:

— Будьте добреньки, помогите мне подержать одну штуковину, у меня, понимаешь ли, рук не хватает.

Гедройц покинул автомобиль, наклонился над двигателем.

— Вот тут держите, только не отпускайте, а я сейчас в секунду всё сделаю… Извините, что такая вышла задержка. Зря я, конечно, решил объезжать через пригород. Быстрее-то, понимаешь ли, не получилось.

Гедройц удерживал от падения какую-то деталь, водитель что-то в этот момент пытался отсоединить. Если бы Андрей хоть немного разбирался в технике, ему показались бы странными действия водителя, однако он заметил непонятные косые взгляды, которые тот кидал в его сторону.

Он не сразу сообразил, что произошло. Зазвенела упавшая деталь, водитель дёрнулся, и нестерпимая боль пронзила живот Гедройца. Боль тупая, широкая, выворачивающая наизнанку. У него перехватило дыхание, в глазах потемнело, он согнулся и повалился на землю. Гедройц пытался сделать хоть небольшой вдох этим песчаным воздухом проселочной дороги — и не мог. А потом что-то неизбежно тяжелое ударило сверху по голове, и он потерял сознание.

Водитель швырнул кирпич в сторону, захлопнул капот, затащил безвольное тело писателя на заднее сиденье автомобиля и поспешил подальше от города.

Глава восьмая

Гедройцу мерещилось, что он лежит в кровати и смотрит в окно и видит, что в комнату слетаются бабочки на свет ночной лампы. Нелепые, с тяжелым брюшком и крохотными крылышками, они начинают неторопливый танец вокруг светильника. В их величественном кружении есть и гармония, и ритм, и соразмерность. Лёгкое шуршание их крыл успокаивает, медленное наплывание их теней притупляет чувства.

Бабочек становится всё больше, их трепыхания, их мерный стук о лампу — всё сильнее и громче. Да и сами они увеличиваются в размерах — настолько, что можно разглядеть их лица. И Боже, насколько они ужасны! Должно быть, в них выразилось всё безобразие природы, всё её черное дыхание. И теперь кажется ему, что не бабочки это, но бесы прилетели к нему. Он слышит истерические их визги и чудовищный потусторонний хохот, пытается потушить свет и не может.

Мириады демонов набиваются в комнату. Но это уже не комната! Под ногами промерзлая почва, вокруг — черные силуэты деревьев. Так, значит, он в лесу?

Но ведь он по-прежнему видит свет лампы! И слышит голос: «Это лунный свет. Посмотри, какой он мутный», — мягко отвечает ему кто-то, и этот голос не могут заглушить истошные вопли бесов. «Улетим отсюда? У меня есть дом поспокойнее», — кто-то ласково подхватывает его под руки, и они тихо улетают из этого леса, оставляя внизу лес, бабочек, их полуночный шабаш. Поднявшись высоко, его бросают, и он падает обратно. Но на месте дома черное болото. Перед самым столкновением со смердящей водой Гедройц очнулся.

Его руки и ноги были связаны, голова обмотана материей. Затылок разламывался от давящей пульсирующей боли, в глазах плавали разноцветные окружности. Тело затекло, и кожу щипало. В животе всё было пережато — и жарко. Забитый в рот кляп царапал горло, и очень хотелось пить.

Комната, в которой находился Гедройц, была скудно освещена тусклым уличным фонарём, он почти не видел того, что было в двух шагах от него. Он попытался вспомнить, что же с ним на этот раз случилось. Воспоминания обрывались на тех злосчастных ударах в живот и по голове. Они говорили только об одном: его до потери сознания избил водитель машины и привез сюда, где, связанный и израненный, Гедройц стал жертвой заурядного преступления.

Почему же заурядного? Ведь если бы шофер, бандит этот, просто хотел его ограбить, то, забрав деньги и документы, оставил бы валяться там же, на дороге, или чуть в стороне. А если бы хотел увезти его подальше от людских глаз, то не оставил бы в живых, не стал бы возиться с ним — связывать руки и ноги, прятать в какой-то темной комнате. Так что, видимо, дело здесь не в ограблении. Какую-то другую, неведомую цель преследовал его похититель.

Гедройцу было очень страшно, но он старался заставить себя размышлять о том, что с ним произошло, с тем чтобы найти решение, выход из своего очередного кошмара. Впрочем, хорошо размышлять у Гедройца не получалось. Единственный его неприятель, директор-самоубийца, покоился на дне Волги, других же врагов у Андрея не было. Или, может быть, всё это ошибка? Его приняли за другого и теперь не знают, что делать?

Гедройц вдруг услышал глухие человеческие голоса, они приближались и постепенно превращались в членораздельную речь. Между собой разговаривали два человека. Гедройц хотел сразу попытаться закричать, но решил прежде прислушаться к диалогу. Первый голос принадлежал русскому, но не водителю, и был знаком. Поврежденный же мозг Гедройца не мог сразу признать его. Второй голос был совсем старческий, высокий и сиплый, и с сильным акцентом. Андрей напряжённо вслушивался в беседу за стеной:

— …Конечно, Дитрих, он здесь нам совсем не нужен, помешает работать. Но убивать Гедройца зачем? Припугнём, понимаешь ли, и пусть убирается отсюда. Я думаю, он скоро придет в себя и сам сбежит, — произнес первый русский голос, и Андрей понял, что речь идет о его персоне. Во всяком случае, не было ошибки в его похищении, раз похититель знает его имя. Но, конечно, он знает его имя, у него же его документы! И всё-таки очень знакомый голос…

Иностранец с трудом подбирал русские слова, возражая своему собеседнику:

— Мой друг, давай посмотрим: ты не хочешь видеть. Что может быть, если он не один приехал в Шталинград? Тайный союз стоит за ним, и они стоят против нас. Союз его, разведчика, против нас прислал.

— Да что ты говоришь? Ты посмотри на него. Ни один здравомыслящий человек не стал бы вести себя, как он. Он же дилетант, он, понимаешь ли, никем и ничем не защищён. Поверь мне, Дитрих, я с ним общался. Он даже приблизительно не знает, что здесь на самом деле происходит.

— Мой друг, я могу это хорошо понять, что он есть случайность, но это не важно здесь. Поэтому не имеем мы другого выбора — мы должны его устранить… До этого нам нужно получить из него его информацию и, когда нужно, пытки применить. Я уверен, что мы его признание иметь будем. Он будет правду говорить, — лепетал иностранец, и Гедройц холодел, слыша такие слова.

— Да поверь мне, Дитрих, совершенно он ни при чем. Простой журналист накопал материалов ну и решил на сенсации себе имя сделать, да и деньжат, понимаешь ли, заработать…

Дитрих резко прервал русского, в его тихом голосе появилась уверенная монотонность:

— Мы имеем одну цель. Мы не можем позволить быть добрыми, как ты — добрый человек. Мы не можем проиграть наше дело, давай не будем продолжать говорить.

— Ладно, Дитрих. Действительно, не надо ссориться из-за пустяков. Пусть будет как будет…

За стеной воцарилось молчание. Послышался лязг посуды — видимо, те двое решили перекусить. Что это за Дитрих? Иностранец. Но понимает по-русски. Это же немецкое имя? Невнятные мысли вертелись в сознании, но не получалось сосредоточиться. И от волнения ещё сильнее, сообразно ударам сердца, стал пульсировать ушибленный затылок.

Вскоре послышались неторопливые шаркающие шаги, лязгнул железный засов, заскрипела открывающаяся дверь и щёлкнул выключатель. Гедройц лежал на полу спиной к двери и не мог видеть, кто вошёл в помещение. Андрей задёргался, застонал, выказывая таким образом своё возмущение вошедшему.

— Дитрих, поди-ка сюда, очнулся уже наш герой, понимаешь ли. И здоровы же вы спать, Андрей.

Послышались другие шаги, более лёгкие и как будто молодые.

— Вот, Дитрих, смотри, каков он, твой Гедройц. Совсем, понимаешь ли, безобидный. Лежит себе, корчится, постанывает. А ты его так боялся, — произнёс первый голос, и его интонации по-прежнему мучительно напоминали Гедройцу кого-то.

— Да, хорошая работа, друг, — послышался ответ подошедшего человека.

В этот момент Гедройц стал раскачиваться, но, когда наконец хватило сил перевернуться на другой бок, сильная боль тут же пронзила его перетянутое тело и потемнело в глазах. А когда черная пелена растворилась, перед Гедройцем предстал улыбающийся лик директора музея. Андрей вздрогнул от неожиданности, и снова волна боли прошла по всему телу, и снова потемнело в глазах.

— Да вы, дорогой мой, совсем перепугались — будто призрак увидели. Ну какой я призрак? Совсем, понимаешь ли, наоборот, очень даже во плоти. Удивительно, как это вы так хорошо сохранились до сих пор? Действительно, загадка так загадка! Как говорится, в огне не горите, в воде не тонете, — весело сказал директор и вытащил изо рта Гедройца кляп.

— Это вы, Владимир Ильич, в воде не тонете, как видно, — прошипел, задыхаясь, Гедройц.

— Да, Андрей, извините старика. Пришлось вас немного обхитрить с этим самоубийством, а иначе бы вы мне в моём деле сильно помешали. А мне, понимаешь ли, в моём деле мешать нельзя. Совсем никак нельзя.

— Как же вы теперь воскресать собираетесь? В музее такой переполох устроили… — со злой иронией в голосе заметил Гедройц.

— Да вы не беспокойтесь за меня, Андрей. Скажу, что это пошутил кто-то неудачно. Разберусь уж как-нибудь… Мне в тот момент важнее было вовремя вас изолировать. Вы нас с Дитрихом заодно извините, что так нелюбезно пригласили вас сюда. Это сынок мой, Сенька, неаккуратно с вами обошёлся. Я ему говорю: хлороформом писателя угости и вези к нам в гости. А он потом объясняет: во всём городе хлороформ, понимаешь ли, негде найти, пришлось по старой русской нашей привычке оглушить вас слегка — не серчайте. — Воскресший директор продолжал что-то бубнить, а Гедройц тем временем пытался разглядеть второго своего похитителя, Дитриха.

Старое слащавое лицо, обильные мелкие морщины вокруг рта и на щеках — всю жизнь улыбался. Лицемерно улыбался, по-европейски, нормальный человек не может искренне столько улыбаться. Волнистые седые волосы, бесцветные студенистые глаза, пергаментная кожа. Всё было комфортно в его внешности. Он напоминал старинных фарфоровых кукол-стариков, с него можно было бы лепить таких же кукол, неестественно приятных, надушенных, хрупких и холодных.

Владимир Ильич поймал взгляд Гедройца, направленный на иностранца:

— О, простите. Я забыл вам представить моего друга и компаньона. Это Дитрих Дитц, профессор истории из Кельнского университета. Я вам рассказывал про него — это он пропадал на некоторое время. И что за история с ним приключилась — не поверите! Как и мы с вами, наш коллега Дитрих оказался ну совершенно непотопляем! Встретился он, понимаешь ли, с нашими волгоградскими рыбаками, а они пригласили его выпить с ними. И он, дурачок, согласился, пошёл в их хозяйство. А те, как напились, избили его, связали и в реку кинули. Он так и не понял, за что. Ему ещё повезло, что вскоре неподалеку калмыцкий катер прошел, выловили его, отогрели. Одно слово — пьяный, а если б был трезвый, потонул бы, понимаешь ли, сразу…

Гедройц про себя подумал: значит, не убил-таки немца Иван. Надо будет ему рассказать об этом. Андрей невольно поймал себя на том, что почему-то не сомневается, что с ним в конечном счёте всё будет в порядке. Он вдруг осознал, что ему сейчас совсем не страшно, хотя именно сейчас его жизнь находилась в очевидной опасности. Наверное, он просто устал бояться, утомился испытывать постоянное напряжение. За последние три дня он не в первый раз подвергался смертельному риску, и всякий раз что-то спасало его.

Владимир Ильич замолчал, заметив, что Гедройц не слушает его, а думает о чём-то своём. Игривый тон директора переменился, теперь он говорил жестко:

— Боюсь, мне нечем вас порадовать, Андрей. Я вас честно предупреждал, что вы должны уехать из города и напрочь забыть даже думать на эту тему, понимаешь ли. Вы же посчитали, что лучше меня знаете, что вам делать, и теперь вряд ли кто поможет вам избежать той участи, что вы сами себе выбрали.

Гедройц безразлично спросил, глядя в сторону:

— Чем же помешал я вам, господа?

Директор переглянулся с немцем, заговорил медленно и чётко:

— Я знаю, Андрей, что вы никакого зла нам — мне и моему коллеге — не желаете. Вы, в общем-то, человек добросердечный и безобидный. Но вам серьёзно не повезло с самого, понимаешь ли, начала. Не нужно было интересоваться Сталинградом, битвой. Тем более напрасно вы обнаружили все те странности и тайны. Зря вы задались лишними вопросами.

— Почему же зря, — возразил Гедройц, — я был на верном пути, раз вы меня так испугались.

— Ну, положим, к разгадке вы не очень-то приблизились, но шли в своих поисках действительно в верном, понимаешь ли, направлении. Рассказать вам всё как есть? Вам, я вижу, не терпится услышать, что мне известно. Хорошо, так и быть, расскажу напоследок. Чтобы всё было по правилам классического детектива: жертва перед смертью узнаёт об убийце всю правду о преступлении. Но уже поздно, с этой правдой он, понимаешь ли, умирает.

— Позвольте вам возразить, Владимир Ильич, — перебил Гедройц, — в детективах обычно в последний момент появляется чудесный спаситель или заранее устраивается засада, и преступник разоблачён своими собственными словами, своим признанием. Тем более что вы уже не первый раз пытаетесь меня уничтожить, а я живой, как видите.

— Этот домик находится так далеко от людей, что помощи и спасения вам совсем неоткуда ждать. Поэтому продолжу. Итак, вы верно обратили внимание на то, что Гитлер прилагал все силы, чтобы захватить курган, причем сохранив его в целости. Вы абсолютно правы — его очень интересовало содержимое кургана. Я это потому могу утверждать, что мой немецкий друг Дитрих Дитц, да-да, который сейчас улыбается вам, в свое время, понимаешь ли, сам разговаривал с фюрером об этом.

Глава девятая

Гедройц посмотрел на довольного нерусского старичка и неожиданно вспомнил, где именно он прежде слышал его имя и фамилию. В одной из американских книг о Второй мировой войне упоминалось историческое исследование конца тридцатых годов, название, кажется, «Арии и Тибет». Так вот, автором его был как раз некий Дитрих Дитц. Гедройц также вспомнил, что в сорок пятом году, перед взятием Берлина, весь доступный тираж этой книги был конфискован и сожжён. Гедройц тогда ещё подумал, что наверняка где-нибудь сохранились экземпляры, неплохо было бы взглянуть на эту книгу.

Директор тем временем продолжал своё повествование:

— Дитрих, ещё будучи студентом, заинтересовался оккультными проблемами, тогда это в Германии очень модно среди элиты было и всячески поощрялось в научных кругах. А его работами, в свою очередь, был заинтригован Гиммлер, а потом и сам, понимаешь ли, фюрер. Слышали, наверное, про тибетские и египетские экспедиции нацистов? Их как раз молодой герр Дитц готовил.

Гедройц пристально вглядывался в лицо немецкого профессора, а тот добродушно улыбался ему, сверкая золотистой оправой очков. Владимир Ильич продолжал:

— Так вот, ещё в сороковом году Дитрих делал Гитлеру доклад про тайны южнорусских степей. Было им изучено всё: и гунны, и Хазарское царство, и Золотая Орда, и скифы — для всех этих народов в разные времена земли к северу от Каспия были местом, понимаешь ли, священным. Особенно Гитлера заинтересовали два факта. Только что появившаяся у историков гипотеза о том, что индоевропейское племя изначально обитало тоже в наших родных, понимаешь ли, сталинградских землях.

— Вы хотите сказать, — взволнованно заговорил Гедройц, — что южно-русские степи могут оказаться родиной ариев, высшей расы, которую так искал Гитлер и которую считал прародителями немцев, называя их арийцами?

— Да, здесь вы правы, — раздался писклявый голос профессора.

— Не забывайте, Андрей, — продолжал директор музея, — что Гитлер считал ариев потомками великой цивилизации Гипербореи, которую греки также называли Атлантидой, предшествующей современному, понимаешь ли, человечеству. Кем уж он считал древнюю расу гиперборейцев — пришельцами ли из космоса, сверхлюдьми, полубогами — сейчас не так важно. Важно, что арии хранили магические предметы, знания и тексты, доставшиеся им от их великих предков. Поэтому Гитлеру не терпелось найти арийскую прародину. Отсюда все эти экспедиции. Дитрих перед войной сам сюда приезжал — ну, в командировку, что ли. И, когда посмотрел на наших светловолосых голубоглазых ребятишек с невиданной чистотой и ясностью взгляда, он понял, что это за раса, русские.

— Но вы сказали, что было два факта, возбудивших воображение Гитлера, — спросил Гедройц, поглощенный рассказом директора и позабывший в эту секунду о своём критическом положении.

— Да, Дитрих также упомянул в своём докладе о том, что готы, древнее германское племя, разрушив Римскую империю, вывезли из Рима много, понимаешь ли, всякого добра. Ну, естественно, не библиотеки они забирали, а золото, украшения, домашнюю утварь из благородных металлов и камней. Так вот, если помните историю, Андрей, часть племени осела в наших краях, на Волге. И Дитрих Дитц соотнёс разные источники. С одной стороны, после разграбления готами Рима исчезли многие, понимаешь ли, христианские реликвии, включая предметы, принадлежащие Христу и привезённые в Рим апостолом Петром. С другой стороны, известны древние фольклорные сказания готов, описывающие чудеса, которые происходили с некоей чашей или кубком. В легендах рассказывалось, что какое бы ни случилось бедствие, если наполнить чашу человеческой кровью, то несчастье уходило. А теперь вспомните, что я сказал раньше — что в Риме пропали сакральные предметы Христа. Не забудьте, что готы — германское племя.

— Не может быть… Неужели та самая чаша Грааля… — пробормотал Гедройц.

— Именно! — воскликнул директор.

— Вы можете действительно хорошо думать, — добавил кёльнский профессор.

У директора горели глаза, он теперь говорил быстро и отрывисто:

— Чаша Грааля — таинственный потир, главный инструмент жертвоприношения древних гиперборейцев-атлантов. В Египте в ней хранили благовонное масло, которым помазывали фараонов. Ее из Египта Моисей унес в Палестину. Этой чашей Иисус Христос причащал апостолов на тайной вечере, и в неё собрал кровь распятого богочеловека Иосиф Аримафейский. За этой чашей потом устраивались целые, понимаешь ли, крестовые походы, за ней охотились рыцари Круглого стола. И Гитлер искал эту чашу — наряду с сокровищами нибелунгов, схороненными тоже, скорее всего, у нас. Дитрих объяснил фюреру, что всё сходится на самом крупном в низовье Волги — Мамаевом кургане. Именно здесь, по готскому преданию, происходили все чудеса, связанные с чашей. Дитрих предположил, что вытесняемые гуннами во главе с Аттилой готы спрятали свои сокровища в кургане, надеясь вернуться и вернуть спрятанное.

— Значит, когда Гитлер сопоставил эти два факта — арийскую прародину и местоположение чаши Грааля в готских легендах, — он понял, куда надо идти за реликвиями, — рассуждал вслух Гедройц.

— Да. Мы не знаем всех подробностей того, что было у Гитлера на уме. Знал ли об этом Сталин? У него ведь свои спецотделы работали. Я лично думаю, что Гитлер вообще войну против Сталина начал, чтобы курганом завладеть. Ну да теперь, понимаешь ли, не это главное.

— Так что же ещё может быть главное? — недоумевал Гедройц.

— Главное, что Дитрих — единственный, кто об этом знал многие годы. Он готовился. Когда стало возможно, приехал сюда, мы с ним встретились и решили работать вместе.

— Что же вы решили, — не понял Гедройц, — выяснить все подлинные обстоятельства битвы?

Директор недоуменно посмотрел на Андрея, переглянулся с немцем:

— Да нет. Мы, в общем-то, решили чашу эту из кургана достать. У нас всё уже было готово. Я, будучи директором музея, получил разрешение на археологические раскопки. Своих сотрудников я не мог заставить копать — они бы сами всё поняли, если б нашли что-нибудь. Надо было найти крепких парней, которые, понимаешь ли, копали бы в нужном месте и не задавали лишних вопросов. Да вдруг Дитрих пропал, а когда нашелся — тут вы, Андрей, приехали, и нам пришлось, понимаешь ли, приостановить на время наш проект.

— Да, я поставил вас в сложное положение… Пожалуй, у вас теперь только два выхода: брать меня в свою компанию или избавляться от меня.

— Ну, я рад, что ты сам всё понял, — директор впервые обратился к Гедройцу на «ты», помрачнел, взгляд стал тяжёлым, а голос холодным.

— Нам не нужен этот человек! — резко вскрикнул немец.

— И то верно, — согласился директор, — боюсь, у нас нет выхода, придётся изолировать тебя, чтобы не помешал ты нашему поиску.

— Что говоришь ты? Он может нам большой вред принести. Чем быстрее он мёртв есть, тем это лучше, — суетливо затараторил профессор усилившимся акцентом.

— Да не беспокойся, Дитрих, разберёмся, понимаешь ли, сейчас с ним, — уверенно отвечал Владимир Ильич.

Гедройц впервые за всё время своего пленения испытал подобие ужаса. Он вдруг усомнился в том, что и на этот раз всё может закончиться для него благополучно. Он стал нервно глядеть то на профессора, то на директора музея, пытаясь вычислить, что же сейчас будет происходить. Он чувствовал, что директор не хочет его гибели, к этому его вынуждают обстоятельства, а вот добродушный немецкий историк явно требовал скорейшего завершения всех дел с Гедройцем.

Тем временем профессор с напряжением в голосе сказал Владимиру Ильичу:

— Я вижу, что он — случайность. Но я требую скорее уходить на курган, нужно быстро стрелять и идти туда.

Директор, прищурясь, посмотрел на него, потом вышел ненадолго из комнаты. А когда вернулся, в руке у него был нож Гедройца.

— Смотри, Дитрих, что мне Сенька передал. Вот какое оружие наш приятель с собой, понимаешь ли, в портфеле носит. То есть носил, я хотел сказать, — Владимир Ильич замолчал, внимательно глядя на старого немца. — Раз ты желаешь поскорее разделаться с нашим горе-писателем, давай заколи его сам. Он связанный лежит, мешать не будет. Нож тебе хорошо в руку ляжет, это ведь от немецкого штыка. Андрей и заточил его как раз, можно и без замаха насквозь проткнуть. Ваше, понимаешь ли, немецкое качество!

Директор протянул нож Дитриху, тот смотрел на директора, явно пытаясь понять, не шутит ли он. У Гедройца забилось сердце, перехватило дыхание. Профессор Дитц спокойно подошёл к директору, взял нож, потрогал острие, взвесил на ладони, стал медленно приближаться к связанному Андрею, угрожающе приставил кончик ножа к его горлу. Гедройц сжал челюсти, сглотнул слюну, немец надавил, поцарапал кожу, но отвёл нож от горла. Горячая волна облегчения прошла по всему телу Гедройца. Вдруг немец замахнулся, его глаза засветились безразличным стальным блеском, Гедройц зажмурился, и немец всей силой своего хилого тела направил нож в живот своей жертвы.

Но мгновением раньше, когда тонкая рука с ножом только начала движение в сторону Гедройца, раздался громкий хлопок, из груди немецкого профессора вырвался сиплый стон, он повалился на связанное тело, из ослабевшей кисти нож выпал тяжёлой ручкой вниз и лишь слегка поранил Гедройца. Сам же немец был весь в крови, его шея была разорвана, и кровь текла на лицо Андрея. Ему пришлось дважды резко дернуться, чтобы скинуть с себя труп Дитриха Дитца. В углу комнаты с дымящимся револьвером в руке стоял директор музея Владимир Ильич. Он положил оружие на стол и молча вышел из комнаты.

Мысли и чувства Гедройца смешались. Такого спасительного для него поворота событий он никак не мог предположить. Облегчение, которое он испытал, чудесно сейчас избежав смерти, соединялось с непониманием того, что же именно сейчас произошло. Как это так, его, Гедройца, враг только что застрелил своего подельника. Значит, они всё-таки были не заодно. Значит, между ними было серьёзное внутреннее противоречие. Значит, директор действительно не ищет смерти Гедройца. Тогда почему он пытался прежде убить его, задавить машиной? Или ситуация с тех пор изменилась? Нет, не надо даже думать об этом, главное — всё хорошо закончилось. Да почему же закончилось? Ещё ничего не известно.

Какой же всё-таки он, Гедройц, глупец, обрадовался раньше времени, а всё ведь элементарно объясняется: директор просто-напросто избавляется от всех своих конкурентов. Сначала от профессора, потом от него. Хотя, с другой стороны, довольно странная последовательность. Ему ничто не мешало дать возможность немцу заколоть связанного человека, нет же — выстрелил в самый последний момент…

Глава десятая

Владимир Ильич вошел в комнату, куря трубку, и трубка дрожала в его руке. Гедройц в первый раз увидел его курящим. Сладкий фруктовый дым наполнил всю комнату. Директор молча подошёл к Гедройцу. Тот подумал, что он хочет его развязать, но этого не произошло — директор просто оттащил чуть в сторону тело Дитца и вытер тряпкой кровь с лица Гедройца. Потом он заговорил, и голос его был напряжен:

— Я должен извиниться перед вами, Андрей.

— Я думаю, что я должен благодарить вас, — сразу перебил его Гедройц.

— Не думаю. Как бы там ни было, всё, что я вам наговорил, что произошло, — это была инсценировка, понимаешь ли, игра с моей стороны.

— И вы с Дитцем не компаньоны?

— Конечно, нет. Какие мы с ним компаньоны! Хотя он, пожалуй, так думал. А вы могли бы догадаться, что к чему. Совсем в людях не разбираетесь. Тоже мне писатель, понимаешь ли. Я ведь говорил вам, что я всю войну прошел, с ранениями и контузиями. А значит, никаких общих дел у меня с помощником Гитлера быть не может! Когда он объявился здесь, когда вышел на руководство музея, мне пришлось сразу записаться к нему в друзья-подельники, чтобы не упустить его из-под контроля. Чтобы понять, что он знает о кургане. Думал: пусть сначала всё организует, а потом я, понимаешь ли, решу, что с ним делать. Всерьез я перепугался, когда он пропал на пару дней, это когда рыбаки топили его, как выяснилось потом.

— Зачем же вы на меня зеркало бросили и задавить машиной хотели? — спросил Гедройц.

— Зеркала я на вас не кидал. Это, по-видимому, действительно была удивительная случайность. Посудите сами, вы же мне позвонили сразу после этого происшествия, и я был дома, в другой части города. И давить я вас тоже вовсе не собирался, Андрей. Хотел бы — задавил. У меня, понимаешь ли, выбора не было. Дитц сразу принял решение избавиться от вас, очень боялся соперничества. А вы ещё и заупрямились, уезжать не захотели. Так вот, однажды мы с ним едем вдвоем, он на заднем сиденье — на переднем никогда не ездил, боялся в аварии разбиться — а вы идёте прямо перед нами, и на улице ни одного человека, ни одной машины, понимаешь ли, только голуби. Он мне сразу кричит: «Дави его!» Ну, мне пришлось делать вид, что хочу задавить, а сам проехал совсем рядом. Хорошо, что вы упали, Дитц сразу не сообразил, что удара не было, а то потребовал бы добивать на месте.