Кто против нас?

Ему снилось, что он напряжённо работает — оклеивает золотой бумагой безымянную статую в городском саду. Плохо ложились блестящие квадраты на неровную поверхность мрамора, рвались и осыпались, а мрамор крошился. Наконец он закончил с бумагой, подвёл провода семи прожекторов, сдвинул фонари, нацелил на фигуру, собрал прохожих к темному силуэту и вдруг врубил весь свет сразу. И отражением тысячи солнц сверкнул золотой бог Яхва, и ослепил его, и сошел на землю. И Гедройц проснулся в ярких утренних лучах, пробившихся сквозь неплотно занавешенное окно.

Глава пятая

Позавтракав всё в том же ресторане, Гедройц прогуливался в небольшом сквере на центральной площади у гостиницы. Стояла жара, он был сыт и слегка утомлён и присел отдохнуть на единственную скамейку, на которую падала тень. Рядом с ним, закрыв глаза, сидел мужчина с бледным лицом. От него несло перегаром, его руки дрожали, и Гедройц понял, что тот накануне, видимо, провёл бессонную ночь.

Мужчина вдруг застонал, открыл глаза, его лицо скорчилось, словно от боли. Он посмотрел по сторонам, увидел Гедройца, и Андрей поразился той муке и тому ужасу, что выражали больные глаза незнакомца. Гедройц спросил, может ли он что-нибудь сделать, позвать врача, или если у него какая беда, если ему нужна помощь, то он может всё рассказать и ничего не бояться. Мужчина ещё раз долго посмотрел на Гедройца и, видимо, почувствовав, что тот искренен, что можно доверять, кивнул и закрыл лицо руками. Было видно, что ему хотелось выговориться, и он начал говорить.

Его звали Николаем, сам он из Петербурга, сюда приехал на две недели в командировку. И вот этой ночью с ним приключилась история. Николай рассказывал, а Гедройц в своём воображении пытался представить события прошедшей ночи. Оказалось, что по вечерам, как стемнеет, множество женщин города выходят сюда, на эту площадь, на продажу. Цена на волжанок варьируется, но в целом не больше цены килограмма хорошего сыра. Однако самый качественный товар расходится уже через полчаса после сумерек, поэтому разборчивому клиенту следует торопиться.

Гостиница, в которой остановился Николай, находится как раз рядом с этой площадью. Поэтому, возвращаясь ночью к себе в номер, он невольно шел мимо торгующих собой красавиц. По его словам, он всегда был равнодушен к суррогатной любви. Скорее, он испытывал отвращение от самой мысли. Но теперь он остановил свой взгляд на одной из девушек с простым русским лицом и большими глазами. Что ее сюда привело? Она совсем молода, и вид ее довольно невинен. И он неожиданно для себя пошёл торговаться, она ему просто понравилась, ему хотелось только познакомиться, поговорить с ней. Заплатил сутенёру, сколько нужно, и повел девушку в свой гостиничный номер. Ей было лет шестнадцать, звали ее Любовью. Она смотрела на Николая с испугом и худшими опасениями. Он подумал, что, как видно, своим делом она занимается недавно и ещё не привыкла.

Очутившись в его комнате, она озиралась, была напряжена, и он решил ее расслабить, открыл купленное по пути шампанское, заставил ее выпить бокал и выпил сам. Много шутил, обнимал ее, пытался растормошить, расспрашивал о жизни. Но от его вопросов и от вина она ещё больше пугалась и замыкалась. И Николая это стало несколько раздражать. Разве она не видит, что он не такой, как ее обычные клиенты? Люба же явно хотела, чтобы всё побыстрее закончилось, чтобы скорее ей убежать домой.

Николай допил шампанское и остатки водки. Он совсем опьянел и уже мало что понимал. И постепенно животный нрав возобладал в нем, и человеческий облик его был потерян. Николай стал раздевать Любоньку, повалил ее на кровать. А она сопротивлялась, сдавленно шептала, что ещё не готова, но он ее уже не слышал. Николай был на ней, а она плакала: ведь если Бог есть, то как он может всё это допустить? А значит, его нет, потому что если б он был, то не допустил бы всего этого. Иначе не было бы этого позора и мучений.

А сегодня утром Николай проснулся в окровавленных простынях. В тяжелом похмелье, со слабой памятью и ноющим сердцем пришел он на эту же площадь искать Любу. Тут, конечно, никакой толпы уже не было. Девочки собираются здесь к сумеркам, несколько раз за ночь возвращаются сюда же и расходятся по домам в первые рассветные часы. Но он нашел здесь вчерашнего сутенера, стал расспрашивать его, не знает ли тот, где ему найти Любу. А тот косо посмотрел на него, потом вдруг быстро пошел прочь — Николай не понял почему. Потом тот оглянулся, остановился, видимо, передумал, вернулся к Николаю и тихо произнес жуткие слова: «Уходи отсюда, ты меня не знаешь — я тебя не знаю, понял? Два часа назад ее нашли, повесилась она в своем подвале, дворник утром нашел. Она записку какую-то оставила. Милиция здесь уже всех расспрашивала. Твой портрет записали…»

Николай окаменел, его взгляд замер на одной точке, неопохмелившееся сознание не могло сразу сообразить, что к чему, что ему теперь делать — идти в милицию или, наоборот, бежать отсюда подальше. С другой стороны, при чем здесь он, что она повесилась? Что он ей сделал? Сутенер же тихо добавил: «Уходи отсюда, не появляйся здесь больше… И что ты делал там с ней? Она же девочка ещё была, поэтому и стоила дороже. Ты, что ли, не помнишь ничего? Ей отца надо было от следствия откупить, вот она и пришла сюда заработать».

Николай тогда сел на эту скамью и вот уже второй час не уходит отсюда. И Гедройц — первый, с кем он теперь заговорил. А Андрей молчал, глядел на Николая, на его страдание с сожалением и без осуждения. Чем, в сущности, он, Гедройц, лучше Николая, чтобы осуждать? Ничем. Неизвестно, как бы отозвалась его совесть, окажись он в такой ситуации. Гедройц сопереживал, но молчал, чувствуя себя не вправе ни порицать, ни утешать. Николай же и не ждал никакого утешения, он был совсем сокрушен, но, выговорившись, открывшись чужому человеку, почувствовал облегчение. Он встал и, шатаясь, ушёл прочь.

А с соседней скамейки, коих много на этой центральной площади, раздался молодой женский голос:

— Эй, молодой человек, что-то ты плохо выглядишь. Уже с утра притомился на работе?

Гедройц оглянулся и увидел барышню, явно отдыхающую после трудовой ночи. Ему сделалось тошнотворно. Он подумал, что она ищет клиента, и теперь, после истории с Николаем, ему меньше всего хотелось общаться с проституткой и больше всего — поскорей убраться отсюда. Девушка вдруг сказала:

— Ты ведь не здешний.

Гедройц обернулся, взглянул на неё. Неужели его так легко вычислить? Она вдруг заговорила серьезно и напряжённо:

— Меня Надей зовут. Мне неудобно просить тебя, ты совсем незнакомый человек. Но надо, чтобы ты помог мне в одном деле. Это недолго и нетрудно. Ты же из Москвы? Просто нужен человек, который говорит по-московски, а мне сейчас негде такого найти.

— Зачем же я нужен? — спросил Гедройц.

— Я сейчас всё расскажу. Понимаешь, у меня брат был, Сергей. Он к вам в Москву уехал учиться. У него прямо за вокзалом деньги, какие он взял с собой, отобрали. А он драться полез, его тогда и зарезали. Когда из Москвы про него звонили, я как раз трубку взяла. Отцу мы с сестрой не сказали, он бы не выдержал. Сердце у него совсем слабое. Как мать с собой покончила, он еле держится, болеет сильно. Пусть думает, что Сережа там, в Москве, учится. Я тут деньги для отца собрала, да не знаю, как объяснить ему, откуда они у меня. Сам понимаешь, правду я ему не могу сказать. Помоги. Сразу понятно, что ты из Москвы, вас, москвичей, за версту видно. Тебе он поверит, что это ты от Серёги для него деньги привез. Ты только не обижайся, ладно?

— На что же здесь обижаться? — сказал Гедройц и посмотрел на часы. У него не было определенных планов до обеда, и он решил помочь девушке.

— У меня уже конверт приготовлен, десять тысяч там. Нам по пути надо к подружке зайти за деньгами — дома-то я не могу их держать. Я войду в квартиру, а ты пять минут обожди и потом заходи. Он тебе как раз дверь и откроет.

Гедройц проводил Надю до их квартиры, она передала ему конверт. Он подумал: надо же, доверяет ему деньги проститутка. Надя вошла в квартиру, он подождал несколько минут, а потом позвонил в дверь и, увидев перед собой небольшого пожилого человека с лицом школьного учителя, смело шагнул в квартиру, сказал всё, как Надя просила, и передал деньги.

— Наденька, Наденька, — запричитал отец, — я так рад, я так счастлив. Наденька! Наконец-то мы сможем зажить спокойно. Наденька, дорогая, ты не поверишь, наш Серёженька присылает нам деньги, много денег — десять тысяч! А я-то уж думал, что всё против нас теперь повернулось. Думал, нищета наша задавит нас совсем. Солнышко мое, Наденька, это же так прекрасно. Мы вернём все долги. Мы опять станем свободными людьми, честными, Наденька, мы снова станем честными людьми. Мы посмотрим людям в глаза! Ведь целых десять тысяч у нас! Ах, Сережка, молодец, не забыл про родителя. Не зря я всё-таки написал ему тогда, знал, что не оставит он нас в этой страшной яме.

Доченька, иди сюда, иди скорей, солнышко, я тебя порадую. Мы выкарабкаемся, всё будет хорошо, как прежде. А я и подумать не мог, что Серёжа в Москве так разбогател. Ах ты, радость-то какая! Я ведь верил, я всегда верил в него. Он у нас такой красивый, такой умный — да, с самого детства. И такой талантливый. Помнишь, Наденька, мы ему учителя рисования приглашали. И пению он у нас учился, и языкам. Да, ничего не жалели тогда, выучили всему на славу. И не зря ведь выучили! Вот он какой теперь стал — богатый. Один из всех из нас в Москву выбрался. Какой молодец…

Так, Наденька, ты пока садись, и давай распишем, кому сколько мы вернуть должны. Перво-наперво две тысячи надо Марку Аркадьевичу отдать, он никогда для нас ничего не жалел, всегда первый помогал. Добрый человек, жаль теперь отвернулся от нас, обиделся, наверное. Второй год всё вернуть обещаем, словно издеваемся. Хорошо, что часть иконкой взял. Помнишь, Наденька, образок-то золочёный наш, прабабки моей, он же вообще ничего не стоит, а Марк принял, даже с почтением, что ли. Из приличия взял… Потом с полки возьми списочек, должен быть человек на десять, все там наши долги расписаны.

Там, наверное, что-то останется. Ты вот что, докторов мне больше не зови, всё одно от них хвори моей не убавляется, и от лекарств их только голова мутнеет. Ты лучше купи себе что-нибудь красивое, брошку… Платьице Аннушке закажи. Она у нас такая красивая, в тебя пошла… Да что же я, ей-богу, всё приличие забыл! Андрей, дорогой вы мой человек. Такая радость, простите старика! Что же вы стоите, идёмте скорее чай пить. И расскажите, расскажите, как Серёженька там.

Гедройц прошёл на кухню и стал рассказывать отцу Нади придуманные на ходу истории про давно погибшего сына, пил краснодарский чай и не хотел уходить из этого дома. А когда уходил, думал о том, какой всё-таки милый этот человек и как его, в сущности, жаль. Это правильно, что ему не сказали правды. Потери сына он бы не перенёс. И ещё Гедройц думал о его дочери, о её любви к отцу и своему погибшему брату, о её такой молодой и уже такой несчастной жизни.

Глава шестая

За его спиной раздался внезапный шум приближающейся машины, треск и хлопки. Он обернулся, увидел голубей, стремительно взлетающих вверх, и несущийся сквозь них прямо на него автомобиль. Гедройц резко отскочил, но не удержался на ногах, упал, и автомобиль промчался в полуметре от него прямо по тротуару, погрузив Андрея в облако пыли. Из-за этого Гедройц не смог разглядеть, что это был за автомобиль, какой номер.

Но перед этим он успел увидеть то, что повергло его в ничуть не меньший шок, чем само происшествие, сама близость трагедии. Меж бьющихся о ветровое стекло птиц Гедройц разглядел того, кто был за рулём: блестящая лысина, остатки рыжеватых волос, лукавый взгляд.

Ошибки быть не могло — без сомнения, за рулем сидел директор музея, Владимир Ильич, радушный хозяин. Конечно, можно было тешить себя предположением, что всё это — случайность, что вовсе не злонамеренно директор оказался на том же тротуаре, что и Гедройц. Но в это верилось с трудом. Тело Андрея дрожало, и путающимся сознанием он пытался выстроить, соединить все факты, чтобы понять, что в действительности происходит.

Первое, что сделал Гедройц, приехав в город, — пошел в музей и сразу всё выложил директору, после чего его номер в гостинице был кем-то обыскан, а потом как будто случайно из окна гостиницы вываливается зеркало. Он всё рассказал, почти доказал существование сокровищ, и Владимиру Ильичу он больше не нужен, только мешает. И ведь ему, директору музея, легко договориться с местной властью, чтобы начать археологическое исследование содержимого кургана.

И обыскивал комнату тоже он или кто-то из его людей, потому что не был уверен, что Гедройц рассказал ему всю правду. Может быть, какие-то материалы он скрыл от директора. Может быть, у Гедройца есть какая-нибудь тайная карта с точным указанием на расположение сокровищ, за которыми ещё Гитлер охотился. Поэтому и не пропало тогда ничего у Гедройца. А когда не нашли ничего, что их могло бы заинтересовать, директор решил избавиться от него. С зеркалом не получилось, машиной задумал задавить.

Гедройц вдруг вспомнил, что Владимир Ильич говорил ему про старого историка из Германии. Теперь всё становилось очевидно: немец, подобно Гедройцу, что-то выяснил про курган, и директор убрал его с пути каким-то образом. И всем говорит, что пропал тот историк. Ясное дело, пропал! Только он от немца освободился, как появляется сам Гедройц со своими материалами совсем некстати. Хотя, думал Гедройц, надо отдать Владимиру Ильичу должное: он дважды честно предупреждал, что уезжать нужно. Видно, не хотел он лишней крови.

Гедройц теперь понял свое положение, и что-то нужно было делать. Его жизнь находилась в опасности, и он знал, кто этой опасностью ему грозит. В гостиницу идти нельзя, в музей — тем более. В милицию хорошо бы обратиться, но его обвинения против директора покажутся там нелепыми, да и нельзя же рассказывать им про сокровища. Что же теперь делать? Кто ему может помочь? Или действительно ему лучше уехать, пока цел? Но директор мог догадаться, что Гедройц разглядел его в машине, и будет теперь повсюду преследовать, пока совсем не избавится от свидетеля и конкурента.

Гедройца осенило. Браконьеры — вот кто может дать ему прибежище! Да, эти люди жестоки с теми, кто посягает на их собственность, их работу, их веру. Но они, пожалуй, защитят любого, кто придет к ним как друг. А он, Гедройц, им друг, они сразу его приняли. Хотя также ведь он сразу записал себя и в друзья директора. Может быть, и сейчас он слишком наивен и неразборчив в людях? Нет, всё-таки не тот народ эти браконьеры, чтобы и от них теперь ждать беды. Гедройц направился к знакомому берегу Волги, к огороженной полосе отчуждения.

Истошно залаяла собака, и Иван, старый знакомый Гедройца, вышел из вагона с карабином — собака на своих-то лаять не будет. Увидев Гедройца, он опустил ствол, широко улыбнулся, подошёл и обнял растерявшегося писателя. Они немного выпили, и Гедройц рассказал Ивану о том, что с ним случилось. О том, зачем он на самом деле сюда приехал, как познакомился с директором музея, что после этого стало происходить. Рассказал Ивану и о том историке, профессоре из Германии, от которого, по догадке Гедройца, Владимир Ильич тоже избавился. Как теперь хочет избавиться и от него самого.

Иван внимательно слушал Гедройца, а когда тот упомянул немца, взгляд браконьера застыл в одной точке, как будто он пытался что-то вспомнить, сосредоточиться на чём-то. Потом говорит:

— Знаешь, Андрюха, это не директор твоего немца убрал. Это я его убрал, — он серьезно посмотрел на Гедройца.

Не такой человек Иван, чтобы разыгрывать его, шутки шутить. Тем более когда к нему пришли за помощью. Потом замелькали подозрительные мысли: а не заодно ли браконьер Ваня с директором музея? Нет, это невозможно, как они могут быть связаны? А почему, собственно, не могут? Но если они вместе работают, то всё пропало. Теперь его живым отсюда не выпустят.

Гедройц тихо спросил:

— Ты шутишь, надеюсь. Как это ты немца убил, о чем ты говоришь вообще?

— Ты про курган не первый спрашивал, за неделю до тебя мы этого немца встретили, историка, прямо из Германии приехал. Так он стал нас уговаривать ходить на курган по ночам, нору какую-то копать, чтобы можно было пройти в глубь кургана. Там, говорит, какой-то важный для истории камень. И название — не гранит, не гравий, но похожее слово. Большие деньги предлагал. Я ему тогда сказал: там кости одни внутри да разорванные снаряды. Ну, мы его к себе и потащили, самогона налили ему. Хорошие он поначалу песни пел, свои, немецкие. А потом, как напился, начал про Россию глупости говорить. Дескать, немцы лучше русских воевали…

— И за это вы убили его? — недоумевал Гедройц.

— Он стал говорить: жаль, что больше войск под Сталинград не пригнали, была бы большая польза от этого. Дескать, навели бы порядок в вашей стране, где нет порядка. А у меня ведь почти вся семья тогда погибла. Я тогда и сказал: у нас, мол, есть свои «порядки». И за его обидные слова повезли мы его на реку. Теперь-то я думаю: ну чего на старого дурака обозлились, загубили зазря? А тогда в пять минут всё сделали, на «порядки» кинули его. К праотцам немецким, сохрани Господь его душу… А ведь немцы-то и взаправду грамотней воевали, по-научному. Мне ещё дед рассказывал.

— И что это за «порядки», про которые ты говоришь? — спросил Гедройц.

Иван объяснил. Оказалось, что это главная снасть браконьеров, острейшие крючья, расставляемые в Волге на осетра. Множество крючков заточены настолько, что при малейшем прикосновении миниатюрный гарпун сразу же глубоко впивается в плоть, и рыба не может уйти. Она начинает дергаться, барахтаться, тем самым задевает всё новые крючья, не оставляя себе никакой возможности спасения.

И Гедройц представил себе несчастную судьбу этого историка из Германии; как его везут на лодке к месту, где расставлены жуткие «порядки», как, перекрестившись, браконьеры бросают его в Волгу, как мощный поток неумолимо несет его к этим крюкам. Вот он уже заметил их, пытается плыть против течения, в сторону, но всё бесполезно, его сил на это не хватит. И через несколько секунд река кидает его на «порядки», и десятки заточенных крючьев размером с ладонь впиваются в него, пронзают все части тела. Он истошно кричит от боли, захлебывается, пытается вытащить их из себя, но, вырвав с мясом один крюк, неизбежно цепляет несколько других. И вскоре он весь пронзен, опутан стальной паутиной и гибнет. Воистину страшная казнь!

Гедройц облегченно вздохнул. Судьба немца, конечно, ужасна, но главное — самому Гедройцу здесь, у Ивана, видимо, ничего не угрожает. По крайней мере, ясно, что браконьеры на его, Гедройца, стороне, а значит, в обиду его не дадут. Гедройц спросил Ивана:

— Что же мне теперь делать? Думаешь, надо уезжать? Я боюсь, он меня преследовать везде будет. Я же узнал его, он это заметил. Он наверняка понял, что я догадался обо всём.

— Зачем же уезжать? — ответил Иван. — Ты здесь надёжно запрятан. Оставайся тут пару деньков, пока я с твоим директором разбираться буду.

— Как это — разбираться? — не понял Гедройц.

— Плохой человек он, твой директор. Я про него много всего слышал. Его люди и Михайле моему мешают копать, гоняют с кургана. Против нас он, директор этот. Наказать его надо, чтобы вёл себя правильно, — ответил Иван.

— Что же ты намерен делать?

— Тебе лучше этого не знать, чтобы совесть лишний раз не мучила потом, — Иван опорожнил стакан и стал собираться в город. Он строго приказал Гедройцу из вагончика носу не высовывать, обязательно дождаться возвращения. Подошедшему как раз Мише, напарнику своему, он тоже велел не спускать с писателя глаз.

Гедройц с Мишей остались допивать самогон, а потом решили прилечь отдохнуть. Они разложили матрацы на берегу реки, Гедройц же рассказывал Мише о том, что с ним в последние дни случилось, и о Николае из Питера, и о проститутке-самоубийце, и о несчастной семье школьного учителя, потерявшего в Москве сына, и, конечно же, о лицемерном директоре музея. Гедройц рассказывал всё это, а перед глазами была взлетающая голубиная стая, спасшая ему жизнь, машина директора, ослепляющее облако пыли. Силы Гедройца иссякали, алкоголь возымел своё действие, и Андрей говорил всё тише и медленнее, а потом и вовсе погрузился в глубокий целительный сон.

Ему снилось, что он пробирается сквозь густые лесные заросли, ищет дорогу к дому. Уже темнеет, становится сыро и прохладно, и он совсем заблудился — продирается сквозь колючие заграждения елей, раня лицо и руки. Заметив случайный свет, что сквозит неподалёку в лесной заросли, он резко шагает вперед, раздвигает ветви и наблюдает удивительную картину. На небольшой поляне изумительным светом сияют дивные существа. Восхитительный блеск их тонких одежд ослепляет его. Кажется, они танцуют в хороводе. Руки их простерты вверх, прекрасные их лики полны гармонии и блаженства, вокруг голов — прозрачные шары.

Вдруг они оборачиваются к нему, он не слышит их голосов, но понимает их обращение к нему: «Иди к нам, воспой неописуемую славу Творца». Он подходит к ним, встает в их хоровод, чувствует их небесное прикосновение. Все существа поднимают головы к небу. То же делает и он. И ему кажется, что он видит Его глаза, Его лицо. Оно такое родное и такое прекрасное! Но этого не может быть! Никто не может видеть образа Его! Никто из людей. Гедройц смотрит на себя, на что-то полупрозрачное, туманное вместо своего тела и ощущает необыкновенную лёгкость. Такую легкость, что позволяет свободно взлететь над землей, над темнеющим небом и выше… Его невесомые крылья нежнее пуха, его руки как дым. Они все отрываются от земли, сливаются в одно нежнейшее облако и летят в объятия к тому, кто над ними. Там яркий белый свет, там ничего не видно. Гедройц просыпается.

Глава седьмая

Душа Гедройца была настолько истощена событиями того дня, что он спал весь вечер и всю ночь. Открыв утром глаза, он увидел, что находится в вагончике. «Крепко спал, перетащили сюда с берега ребята, а я и не заметил даже», — подумал Г едройц. Он вышел наружу и увидел Ивана.

— Проснулся наконец, — усмехнулся Иван. — Что ты так смотришь на меня? Ну, был я у директора твоего в музее. Вчера уже не застал, сегодня утром пошёл… — Иван интригующе замолчал.

— И что, Ваня? Что случилось? Не томи душу, скажи наконец, — умолял Гедройц.

Иван спокойно раскладывал влажные сети.

— Да с ним всё в порядке. Неживой он, вот и всё. Так что можешь быть спокойным.

Гедройц чуть не поперхнулся:

— Как это неживой? Что ты хочешь этим сказать? Ты его убил, что ли, как того немца? Ты же сказал, что просто наказать его хочешь, чтобы вёл себя правильно!

Иван продолжал возиться с сетью, ответил, не глядя на Гедройца:

— Да успокойся ты, Андрюха. Не я наказал его — его Бог покарал. А вернее, сам себя он порешил.

— Что ты говоришь? Я не понимаю, объясни толком, — требовал Гедройц.

— Говорю же, не убивал я его. Он сам с собой покончил. Прихожу сегодня в музей, а мне там и говорят: утопился, дескать, директор, записку вот оставил, что, так, мол, и так, у меня смертельная болезнь, не ищите меня, я в Волге теперь, чтоб не мучиться больше. Ну и всё такое. Я сам эту бумажку нарочно пошёл посмотреть. Там как раз следователь знакомый приехал, всех в музее расспрашивает. Дело завели. Хочешь — сам сходи туда, убедись своими глазами. Опасности тебе нет больше.

Гедройц ошарашенно молчал. Что-что, а уж этот поступок Владимира Ильича был совершенно неожиданным. И многое оставалось непонятным. Вряд ли директора замучила совесть, и вряд ли он настолько испугался, что Гедройц, узнав его в автомобиле, будет пытаться вывести его на чистую воду, это недостаточная причина для самоубийства. Тут что-то другое. А если всё дело действительно в смертельной мучительной болезни, то зачем тогда ему, умирающему, затевать все эти игры с курганом? Или попытка задавить Гедройца лишь прощальный злобный жест? Всё это довольно сомнительно.

Гедройцу вдруг пришла в голову ужасная мысль: «Да ведь это Иван сделал! Это же он ещё вчера приехал домой к директору, вынудил его написать прощальное письмо и потом увез на реку, как немца того. Как же он мог это сделать? И мне ничего нарочно не говорит, чтобы я не был соучастником. И как я сразу не догадался, это же так очевидно!». Гедройц бросил косой взгляд на Ивана, а тот поймал этот взгляд и ещё раз усмехнулся.

Гедройц подумал: как Ваня рассчитывает, что о его хитрости никто не догадается? Ведь если не было у директора никакой смертельной болезни, то тогда расследование будет продолжено. Хотя он говорил, что следователь знакомый, замнет дело в случае чего… Но когда убивал, не знал, кто будет следователь. Или они у браконьеров все знакомые? Мысли Андрея путались, он решил оставить смерть директора на совести директора и Ивана. В любом случае, что бы за последние несколько часов, пока он спал, ни произошло, он был свободен, он был в безопасности и мог спокойно продолжать начатое им дело. Путь к кургану был открыт.

Гедройц на прощание выпил с браконьерами самогону и вернулся в город. Первым делом он зашёл к себе в гостиницу, привел себя в порядок, принял душ, побрился и позавтракал. А потом направился в музей, вспоминая Владимира Ильича и все связанные с ним события последних дней. В музее по-прежнему была милиция. Помощник покойного директора, которого Гедройц узнал ещё в прошлый свой приход, был явно встревожен, однако, увидев Андрея, улыбнулся, объяснил следователю, что это писатель из Москвы, работающий с архивами. Следователь, к облегчению Гедройца, не выразил желания с ним беседовать и вообще довольно быстро закончил свои дела и уехал прочь.

Волнение сотрудников музея было необыкновенным, повсюду слышались пересуды о произошедшем трагическом событии. Гедройц понял, что поработать в архиве как следует не удастся, и решил немного отдохнуть, прогуляться по городу. Ему захотелось заглянуть в книжный магазин, посмотреть, нет ли вдруг в продаже его книжек. Магазин оказался закрыт — без объяснения причины. Но около входа он увидел нищих: бездомные и безработные, по-видимому пьяные, они шумно просили милостыню.

А чуть в стороне от них стояла пожилая женщина. Она была плохо, бедно одета, ее взгляд устремлён в одну точку. Прямо на земле перед нею лежали газеты, а на них разложены книги, самые разные, в основном старые и потёртые. Книги эти были совсем никому не нужные, в каждом доме лишние. Если даже кто-то и хотел что-нибудь купить, только взглянув на неё, проходил мимо, дабы не встречаться с ней глазами, не будить ее от забвения — слишком горький и отрешенный у нее был взгляд. По-видимому, она продавала единственно то, что у нее было, что могла продать.

Перед нею сидел старый облезлый пудель, наверное, слепой и, судя по всему, больной. Гедройц смотрел на них издалека. Потом женщина, словно очнувшись, печально сказала собаке:

— Ну что, пойдём домой? Никто у нас сегодня ничего не покупает. Да ты совсем замёрз, дрожишь. Зря только я тебя на таком ветру столько времени продержала. Сейчас пойдем. Я дома тебя буду кашей кормить.

И она стала собирать книги. Они были ветхие, осыпались в ее руках. Она пыталась собрать вылетевшие страницы, но ветер подхватывал их и уносил прочь. Связав верёвкой две небольшие стопки, она тяжело подняла их и пошла вдоль улицы, а старенький пёс неровно засеменил вслед за ней, напряжённо принюхиваясь к её следам.

Гедройц почувствовал к ним сострадание, засмотрелся, задумался. Ему пришло в голову, что это ведь часто так бывает, что старушке самой есть нечего, а она ходит подкармливает собак, кошек, голубей всяких. И это правильно, недаром говорят: когда самому плохо, помоги тому, кому ещё хуже. Потом Гедройцу вдруг вспомнилась недавно услышанная история о том, как одна старушка кормила дома бродячих собак, а когда умерла, они её съели. Андрей вздрогнул, очнулся от своих размышлений, подбежал к бабушке:

— Я хочу купить у вас книги. Сколько вы за них просите?

Старуха поверила, обрадовалась, засуетилась:

— Сынок, да тут ведь одна только книжка ценная, при царе ещё печатали. Рублей за пятьдесят возьмёшь? Я-то уже совсем читать не могу. А остальные книжки ты так забери, даром. Может, найдёшь что-нибудь полезное.

Гедройц достал кошелёк, а у старушки глаза потемнели, и речь её стала монотонна:

— Я сюда уже целую неделю хожу. Да что толку… Я же внука своего найти хочу. Он погиб на войне, на Кавказе погиб, года ещё не прошло. Машину, в которой он ехал, взорвали. Мать-то его помешалась рассудком после этого, в больнице теперь. А нам с его невестой надо денег собрать, заплатить, чтобы останки его опознали, чтобы похоронить мне его по-христиански. Я у соседей денег взаймы просила, не дал никто. Оно и понятно — с чего отдавать-то будем? Все против нас теперь.

Гедройц был потрясен: «Она ведь и вправду считает, что, продав свои книги, сможет заплатить за экспертизу! Боже мой…» — и большими глазами посмотрел на эту отрешённую от всего женщину. Она же смотрела в землю и причитала полушёпотом:

— А я не верю, что нет его больше. Не может такого быть. Просто не может. Он же мне письма из Чечни писал… И для невесты своей тоже нам пересылал… Они как раз свадьбу играть хотели, когда его призвали. Не успели… И она, невеста его, тоже не верит, что погиб он. Я ему свитер связала и ещё зимние рукавицы его любимого синего цвета… Мне бы только вещей побольше продать, я бы тогда в Москву поехала, в больницу эту, где его держат…

Гедройц не знал, что ответить ей.

— Матушка, сходите в церковь, свечку поставьте. Легче вам станет.

Она подняла глаза, посмотрела на него:

— Миленький, нету ведь церкви у нас. Один только старец Иосиф живет у кургана, на берегу Волги. Была я у него, он мне и сказал. Говорит, у Бога мёртвых нет, у Бога все живые… — она замолчала, а потом тихо пошла куда-то, и пудель за ней.

Гедройц хотел оставить книги тут же. Потом подумал: вдруг она вернётся на это место, обидится. И отнес стопку в соседний двор, оставил у крыльца — может быть, разберут. С собой захватил только старинную книгу, которая чем-то ему приглянулась, и вернулся в свой номер. Пообедав и переодевшись, Гедройц покинул гостиницу с тем, чтобы своими глазами наконец увидеть Мамаев курган.

Выйдя из вестибюля, он поймал машину. Молодой светловолосый водитель приветливо спросил его:

— А вы турист, что ли, будете? На кургане хотите мемориал посмотреть? Или к старцу Иосифу?

— Просто хочу курган увидеть. Я там ещё ни разу не был, — ответил Гедройц.

— На кургане спокойно, только ветрено очень. И тихо, только ветер один и слышно… — водитель продолжал что-то рассказывать Гедройцу, а тот его почти не слушал, он думал о судьбе погибшего директора музея, об этой пожилой женщине с собакой, о своих неожиданных сновидениях.

Вдруг Андрей обратил внимание на то, что машина везет его уже не по городу, а по явно сельской местности, и стал немного нервничать.

— Где мы едем, если не секрет? — спросил он неестественно веселым тоном, которым пытался скрыть свое волнение.

— Мы небольшой крюк сделаем, чтобы пробку объехать. Столько машин стало на улицах! У нас ведь город длинный и узкий, понимаешь ли. Вдоль Волги вытянулся, километр в сторону — и уже в дачной полосе. Вот мы сейчас обратно в город въедем, как раз к нужному месту, куда вы и просили, — уверенный голос водителя немного успокоил Гедройца.

Однако прошло ещё несколько минут, а машина всё ещё ехала по какой-то деревне. Гедройцу показалось, что она движется не вдоль города, а удаляется от него всё дальше. Только он собрался с силами, чтобы снова, более строго, спросить о дальнейшем маршруте, как вдруг в двигателе что-то зашумело, заклокотало, водитель затормозил, погрузив обозримое пространство в облако пыли.