Равнение на знамя

Рахманин сложил ладонь в трубку и приложил к глазу. Справа выдвинулся Денис (позывной — Бульдог) и, все так же держась вне возможного обстрела, выставил в проем аппарат. Вскоре, отпрянув на прежнее место, выкинул пятерню и обоими указательными пальцами ткнул вперед.

Пятеро были внутри и, похоже, в самой дальней комнате. Все в одной. На боевиков это не вполне походило: битые волки не станут всей толпой набиваться в одну комнату, где их гораздо легче прищучить одним махом…

Взмах руки полковника — и они пошли в квартиру. Все так же неспешно, выставив стволы, положив руки на плечи друг другу. Первая комната справа. Уланов извлек зеркало на длинной ручке, опустил к полу. Повернул — чисто…

Чисто… Чисто… Тихо. Последнюю дверь опять-таки распахнули пинком, рассредоточившись по сторонам, изготовив оружие. Ясно стало, что это за странные звуки — детское хныканье, вот что…

В большой комнате забились в уголок две молодые женщины с прижавшимися к ним детишками лет семи, не старше. Из обитателей мужского пола наличествовал бородач неопределенного возраста в цивильном, испуганно посверкивавший зенками из угла. Оружия при нем не оказалось, и он не дергался, поэтому физическому воздействию пока что подвергнут не был. Кеша просто аккуратненько взял его на прицел, а Уланов громко распорядился, стоя в дверях:

— Никому не двигаться!

Расслабляться было рано, даже в такой вроде бы спокойной обстановочке случалось всякое. У любого из трех взрослых мог свободно оказаться под одеждой пояс шахида, и если что, всех, находящихся в комнате, придется собирать совком и лопатой в одно ведрышко…

Плавно переместившись влево, Уланов сунул пистолет в кобуру, тщательно примерившись, подхватил мужчину за ворот, вздернул его из сидячего положения на ноги и бегло охлопал. Пояса не имелось — и то ладно… Без церемоний рванул рубашку — нет, на плече не видно даже слабенького характерного синяка от автоматного приклада. Что еще ни о чем не говорит — может, этот экземпляр пистолетом пользуется или мины закладывает, а это внешних следов не оставляет… Детишки похныкивали, женщины таращились испуганно, все как обычно. Руки у обеих баб на виду, так что можно убавить бдительность… на пару градусов из сотни.

Слышно было, как в соседних комнатах гремит, стучит и падает нечто неодушевленное — там в темпе проводили обыск, не озабочиваясь ни изяществом манер, ни понятыми. Вскоре в комнату заглянул Доронин, кивнул:

— Вов, посмотри…

Уланов жестом велел Денису присматривать за мужиком и пошел в соседнюю комнату. Заходить не стал, глянул с порога и понятливо присвистнул. Посреди комнаты лежали два АКМ с изрядно потертым воронением и обшарпанными прикладами, несколько снаряженных магазинов, а Антон как раз выгребал из-под дивана капельницы в прозрачных пакетах и гору каких-то медикаментов. Понимающему человеку все было ясно с первого взгляда: притон, явка, хаза, малина…

Вернувшись в комнату с аборигенами, Уланов времени не терял. Вытащил нож специфической формы (дизайн разработан самим генералом Евгеньевым), поднял клинок острием вверх, задумчиво повертел перед глазами хозяина. Тому, сразу видно, было грустно.

Времени для хороших манер и гуманизма не имелось вовсе. В их ремесле такие вещи только вредили. А потому Уланов, шагнув вперед, лезвием ножа приподнял подбородок хозяина и спросил с ласковой злостью:

— Хочешь, сука, в рай? Где халва и бабы?

Судя по физиономии хозяина, он определенно предпочел бы задержаться в нашем грешном мире. Уланов похлопал его по кадыку лезвием, повернутым плашмя, и, дружески скалясь из-под откинутого забрала, сказал веско:

— С того света потом расскажешь, что глотку тебе чиркнули незаконно… А чего там незаконно — в комнате автоматы, сунуть тебе в лапы потом… Ну, что молчишь? Спой что-нибудь, светик, не стыдись…

— Я не боевик… — пробормотал абориген, чей подбородок по-прежнему подпирало повернутое плашмя лезвие. — У меня ларек на углу…

— Бизьнесьмен, стало быть, — понятливо кивнул Уланов. — А автоматы зачем? Рэкет достал?

— Это не мое…

— Подбросили, ироды… — вновь кивнул Уланов. — Происки конкурентов, ага… — и неожиданно рявкнул: — Даже если я тебя не проткну сейчас, тебе за эти стволы опера все почки отобьют… Где? Где, спрашиваю, падла?!

Медленно-медленно, с величайшей осторожностью хозяин поднял руку и пальцем показал на потолок.

— Над тобой квартира?

Кивнуть хозяин боялся — лезвие все еще подпирало его подбородок, — поэтому несколько раз открыл и закрыл глаза.

— Они там сейчас?

Снова хлопанье век в ритме твиста.

— Сколько их там?

Беспомощное пожатие плеч. И обычное блеянье про то, что запугали-заставили-принудили-ироды… Ну, в конце концов, уже не их дело разбираться в этих деталях.

На площадке возле верхней квартиры две тройки снова сосредоточились по всем правилам. Загвоздочка имелась: дверь тут была как раз железная, а поскольку по квартирам сидело немало штатского народа, накладные заряды на нее никак не присобачишь, придется ручками…

Приблуды имелись и на этот случай. Через девять минут железный квадрат напротив замка был вырезан — а потом Антон, молодецки размахнувшись, обрушил кувалду на это место, и кусок железа с покореженным замком провалился внутрь квартиры, с грохотом полетев на пол в коридоре. Дверь подцепили тросиком и распахнули настежь.

Расступились — проводник уже подвел к самой двери здоровенную овчарюгу пепельного цвета. Хлопнул Рекса по холке, и тот стрелой метнулся вперед, бесшумно и привычно.

В следующий миг все инстинктивно шарахнулись и прижались к стене — в квартире оглушительно грохнули автоматы, не менее трех, судя по звуку, завоняло тухлой гарью, на лестничную площадку вылетел ополоумевший Рекс, прямо-таки колесом выкатился, кинулся вниз по лестнице, проводник припустил за ним, поскольку ему тут делать было больше нечего…

Парочка пуль с противным, визгливо-царапающим звуком срикошетила от стен — но никого вроде не задело. Бросив быстрый взгляд на пол, на ступеньки, Уланов усмотрел там полное отсутствие кровяных пятен и мысленно присвистнул: везучая у нас псина, из трех тарахтелок засадили, практически в упор, и ни разу не зацепили, нам бы так.

Потом думать о постороннем, даже мимолетно, стало некогда — подхватив броневой щит, Доронин пошел в квартиру, за ним еще двое, а следом вторая тройка.

Изнутри застрочили автоматы, и какое-то время стояла дикая какофония — гремели выстрелы, особенно громкие в замкнутом тесном пространстве, пули визжали, рикошетя от щита, входящие лупили в ответ, пытаясь подавить сопротивление…

Вскоре, получив команду, шестеро спиной вперед вывалились на площадку, успев швырнуть внутрь несколько гранат. Стены сотрясло, изнутри повалил дым. Идти на штурм в этих условиях никак не следовало, а потому все покинули квартиру, запулив в нее еще несколько гранат.

На краткое время наступила тишина, только тяжелый серый дым валил из квартиры. Вся площадка уже была в стреляных гильзах.

Потом внутри рвануло, да как! Показалось, стены обвалятся прямо на головы, нахрен… Обошлось, впрочем. Дым повалил на лестницу вовсе уж густыми и непроницаемыми клубами, внутри послышалось нечто крайне напоминающее треск разгоравшегося пламени. Загадки никакой — какая-то гнида в квартире рванула пояс шахида, предпочтя рай с халвой, фонтанами и девственницами и бою, и допросам, и всему прочему мирскому…

Ни выстрела в квартире, тишина, тишина, тишина…

Полковник махнул рукой — и две тройки кинулись в дым, за вслепую продвигавшимся с бронещитом Дорониным. В наушнике у каждого звучал крик Рахманина: «Живых попробуйте найти! Живых!»

…Поднимаясь по лестнице, где никто уже не стрелял и не кидал гранат — только в «нехорошей квартире» разгорался пожар, с которым некогда пока что было бороться в полную силу, — Кареев поневоле повторял фразу из романа Богомолова, которая не могла не прийти на ум именно в этот момент: «Из войсковых операций чаще всего привозят трупы». Святая правда, все так обычно и обстоит, покойный писатель дело знал не понаслышке. В подобных условиях на полноценного «языка» заранее нечего рассчитывать, будут одни трупы. Вот только люди в больших кабинетах с высокими потолками — не военные и не профессионалы розыска. Они из отчета выхватят в первую очередь одно: при штурме квартиры все находившиеся в ней ликвидированы, и никто не взят живым. И то, что взять живым кого-то было практически невозможно, они не осознают в должной степени.

Сверху, грохоча потрепанными берцами, ссыпался Вовка Уланов, чуточку закоптелый, оскалившийся, еще пребывавший в том незнакомом постороннему состоянии, что именуется «после боя». Рявкнул:

— Товарищ генерал, там «трехсотый»! Только плохой…

Кареев рванул вверх, прыгая через три ступеньки, не обращая внимания на вновь ожившую под сердцем мерзко зудящую иголочку. Бежавший впереди Уланов, повернув к нему покрытое копотью лицо, повторил:

— Плохой совсем, сука…

Он пробежал мимо дверей квартиры, из которых ползли тяжелые клубы дыма. Кареев последовал за ним, этажом выше — там тоже было дымно, но все же не так.

Нечто, напоминавшее издали грязный сверток, лежало в дальнем углу. «Трехсотый», естественно, выглядел не лучшим образом: лицо перепачкано кровью и копотью, одежда тоже в неописуемом состоянии, и непонятно, собственно, куда он ранен и насколько тяжело. Кеша, с пустым шприцем-тюбиком в руке, поднялся на ноги, покосился на Кареева и без выражения сообщил:

— Хреново с экземпляром…

Деловито присев на корточки, Кареев всмотрелся в лежащего холодным профессиональным взглядом. Этажом выше послышалось хлопанье двери, женские причитания на родном языке, и генерал, не поворачиваясь и не распрямляясь, распорядился в пространство:

— Заткните их там, чтоб не мешали…

Лежащий явно пытался что-то говорить, но не удавалось разобрать ни слова.

Кто-то, топоча, кинулся наверх, слышно было, как он в темпе вразумляет «мирных», приказывая им разойтись по квартирам, пока что не отсвечивать и не умирать прежде смерти. Вскоре стало потише.

Кареев нагнулся к самой физиономии лежащего. Грязь, копоть и кровь фотогеничности не прибавляли, но генералу показалось отчего-то, что на местных этот субъект похож мало — не тот тип лица, общее впечатление не то… чисто выбрит, так…

Вот именно, хреново обстояло с «трехсотым», совсем. Закатив глаза, дергаясь и лицом, и всем телом, он что-то пытался говорить, но походило это на предсмертный бред. На губах булькали крупные кровавые пузыри. Кареев приглядывался без тени брезгливости, напрягая слух. То, что ему удавалось расслышать, на нечто знакомое никак не походило.

Рядом вдруг присел на корточки Доронин с самым живейшим интересом на лице. Вид у него был весьма даже осмысленный…

— Юрич, — сказал Кареев, охваченный вспыхнувшей надеждой. — Уж не по твоей ли теме?!

Также низко склонившись, чуть ли не ухо прижав к бледнеющим губам раненого, Доронин еще послушал, потом кивнул:

— Ага. Турецкий.

— Так давай! — вскинулся Кареев. — Что он там?

— Плохо ему, больно. И только.

— Ну, ты уж измысли что-нибудь! — невнятно отдал приказ Кареев.

Однако Доронин преспокойно кивнул, склонился совсем уж низко и произнес, четко выговаривая слова:

— Хаста мысыныз? Нэйиниз вар? Щикайетениз недир? [1]

Похоже, «трехсотый» его не то что услышал, а еще и понял — он, как показалось, обрадовался, попытался приподняться и затараторил что-то, булькая кровью на губах. Доронин бесстрастно прокомментировал:

— Рад, падло, думает, он в родимом госпитале…

— Давай, давай! — обрадованно прикрикнул Кареев. — Хоть что-то вытянуть!

Глянув на него с противоречащей субординации строгостью, Доронин приложил палец к губам. Кареев прекрасно понял — какие, к черту, в родимом стамбульском госпитале русскоговорящие? — и успокоил жестом, показав, что будет нем, как рыба.

— Якында ийилещеджексиниз, — сказал Доронин. Его голос каким-то чудом и впрямь напоминал теперь речь участливого врача. — Истирахатэ рихтияджыныз вар… [2]

При этих словах раненый задергался, начал что-то выкрикивать с видом вовсе не беспамятным, а словно бы осмысленным и даже на удивление властным — пожалуй, в нем, на взгляд Кареева, вдруг прорезалось нечто офицерское, знакомое издавна…

Доронин говорил мягко, успокаивающе. Раненый дергался всем телом, словно пытаясь вскочить, выкрикивал, кажется, одну и ту же фразу. Вокруг примолкли, а тот, кому требовалось пройти, передвигался на цыпочках — все понимали важность момента.

Лицо Доронина было сосредоточенным, застывшим. Он еще что-то спросил, так же мягко, участливо, с интонациями хорошего врача — а «пациент» захрипел, выгнулся нехорошо, изо рта так и брызнуло…

— Вколите еще! — прикрикнул Кареев.

Но он и сам видел, что никакая фармакология тут уже не поможет, нет лекарств, способных выдернуть человека с того света. Очередная судорога подбросила раненого так, что он на миг нелепо и противоестественно завис в воздухе, удерживаясь лишь на затылке и пятках, потом тело глухо шлепнулось на бетон лестничной площадки, голова свесилась набок, глаза стекленели, под копотью, грязью и кровью расползалась восковая бледность.

«Смылся, — горестно подумал Кареев, выпрямляясь. — Слинял, скотина, то ли к халве и гуриям, то ли куда-то еще… лучше бы последнее…»

Он взял Доронина за локоть, отвел в сторону и тихонько спросил:

— Что там?

— Ничего почти, — сказал Доронин, виновато морща лоб. — Одно и талдычил: чтобы к нему немедленно позвали Каху, грузина Каху потому что время не терпит, и ему, кажется, конец…

— И все?

— Все, — сказал Доронин, пожимая плечами. — Дословно.

Стоявший поблизости Уланов, все еще глуповато ухмылявшийся в послебоевом отходняке, громко проговорил с кривой улыбочкой:

— Папиросы курил, по-турецки говорил, крокодил, крокодил, крокодилович…

Не стоило на него сейчас сердиться. Он ничего не знал, он представления не имел, насколько все важно, он только что вышел из боя. Кареев сдержался и ничего такого не рявкнул. Он просто глянул на Уланова так, что того шатнуло к стене, отвернулся и быстрыми шагами спустился во двор. Как раз подъезжала пожарная машина, за далеким оцеплением замаячили первые любопытные, каким-то чутьем узнавшие, что заваруха кончилась — и среди них, очень даже свободно, могли торчать агенты боевиков, но поди ты их вычисли с маху…

На дороге попался Вася Маляренко, проводник, сообщил, улыбаясь радостно-глуповато:

— Товарищ генерал, а на Рексе ни царапины, везет ему!

— Поздравляю, — ледяным тоном бросил Кареев и прошагал мимо безукоризненной походкой оловянного солдатика.

Подошел к «буханке», положил руку на дверцу с опущенным донизу стеклом и постоял, пережидая нытье слева, под ребрами. Кому как, а лично для него наступал самый неприятный момент. Потому что докладывать предстояло именно ему, а доложить он мог нечто прямо противоположное тому, что от него ждали: из трех боевиков, находившихся в квартире, в состоянии «двухсотых» сейчас пребывают ровно три. Один перед смертью говорил по-турецки, звал грузина… и что? А ни хрена толкового, господа…

Таким образом, начало операции ни малейших причин для оптимизма не давало.

М. Ю. Лермонтов — А. А. Лопухину.

О милый Алексис!

Завтра я еду в действующий отряд на левый фланг, в Чечню брать пророка Шамиля, которого, надеюсь, не возьму, а если возьму, то постараюсь прислать тебе по пересылке. Такая каналья этот пророк!

Ставрополь, 17 июня 1840 г.

(Примечание автора: Шамиля удалось взять только через девятнадцать лет…)

М. Ю. Лермонтов — А. А. Лопухину

Мой милый Алеша.

Я уверен, что ты получил письма мои, которые я тебе писал из действующего отряда в Чечне, неуверен также, что ты мне не отвечал, ибо я ничего о тебе не слышу письменно. Пожалуйста, не ленись; ты не можешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают. С тех пор, как я на Кавказе, я не получал ни от кого писем, даже из дому не имею известий. Может быть, они пропадают, потому что я не был нигде на месте, а шатался все время по горам с отрядом. У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч; и все время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте — кажется, хорошо! — вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью. Когда мы увидимся, я тебе расскажу подробности очень интересные, — только бог знает, когда мы увидимся. Я теперь вылечился почти совсем и еду с вод опять в отряд в Чечню. Если ты будешь мне писать, то вот адрес: «на Кавказскую линию, в действующий отряд генерал-лейтенанта Голофеева, на левый фланг». Я здесь проведу до конца ноября, а потом не знаю, куда отправлюсь — в Ставрополь, на Черное море или в Тифлис. Я вошел во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными.

Пятигорск, 12 сентября 1840 г.

Глава 3

Кладоискатели

Грузовая машина, с натугой катившая по безлюдным местам, то с «зеленкой», то с голыми скалами по бокам, выглядела убого и даже жалко: хотя и не напоминала знаменитый санитарный автомобиль, антиквариат из «Кавказской пленницы», но все же за километр видно было, что возраст у нее преклонный. Потрепанный «ГАЗ-51» с глухой квадратной будкой, обитой посеревшей жестью без всяких надписей…

Вид у машины был настолько местный, настолько раздолбанный и, даже можно смело сказать, бичевский, что серьезного басмача, окажись он поблизости, этот агрегат вряд ли заинтересовал бы — зачем?

А между тем потрепанный фургон вел себя странно. Время от времени одна половинка его задней двери приоткрывалась, не особенно широко, и оттуда прямо на ходу выпадала фигура в камуфляже, сфере с забралом, хорошо вооруженная и оснащенная. Фигура мастерски приземлялась на полусогнутые, тут же заваливалась на бок, перекатом уходила в лесок, под защиту деревьев и какое-то время лежала там неподвижно, как камень, присматриваясь и прислушиваясь: не заметил ли кто? Тем временем дверца захлопывалась, таратайка ехала дальше. А через небольшой промежуток времени все повторялось: в полуоткрытую дверцу бесшумно десантировалась очередная фигура в камуфляже, шустрым перекатом исчезала в «зеленке», и как не было никого на дороге, не верите — обыщите всю округу…

Эти нехитрые манипуляции повторились ровно шесть раз — к месту были доставлены две тройки. Тот, что выпрыгнул первым, по диспозиции оказался последним — и, пригибаясь, держа палец на курке, двинулся параллельно дороге, в ту сторону, куда уехала машина. Вскоре встретил второго, и они двинулись дальше уже вдвоем, а там и втроем… И так пока не собрались все шестеро. И Вовка Уланов, стоя на невеликой полянке, тихонько пропел:

— Шесть ворчунов пошли на парад, один хотел отстать, его заметил штурмовик, и их осталось пять…

— Не накаркай, Менестрель, — сварливо отозвался Доронин.

Полковник Рахманин без особой необходимости, просто по рефлексу командира, проворчал: