Равнение на знамя

Вот теперь на них обратили чуточку больше внимания, но таращились с прежним ленивым превосходством. В расчет по-прежнему не принимали совершенно. Второй ходячий золотой прииск, решив, очевидно, что период речей закончился, взял девчонку за локоть и сообщил, ухмыляясь:

— Ну пашли, красывая, тэбэ понравится…

Незадачливый кавалер наконец-то попытался дернуться, абсолютно бездарно, но Антон его проворно поймал за шиворот и в две секунды переправил за свою габаритную спину. Кеша тем временем, уже без тени лишней интеллигентности уставясь на того, кто держал девчонку, громко задал вопрос. Звучал он в переводе на цензурную речь примерно следующим образом: не желает ли означенный горный орел поместить себе в заднепроходное отверстие некий предмет биологического происхождения, чье обиходное название часто встречается на заборах?

Реакция оказалась вполне предсказуемой. Спрошенный сначала остолбенел, потом взорвался неописуемым гневом, отпустил девчонку и резво ринулся вперед, от всей души замахиваясь…

Ни одна живая душа, кроме двоих капитанов, не поняла, что же на их глазах произошло. Кеша в последний миг попросту уклонился, пропустив кулачище в нескольких миллиметрах от скулы — и тут же сделал пару неуловимых для глаза движений, правой ногой, правой рукой…

Джигита снесло. И по инерции, подшибленный мастерскими ударами из арсенала «бой на ограниченном пространстве», он во весь рост грянулся на асфальтовую дорожку. Остальные остолбенело таращились на него, а он все не вставал, издавая жалобные звуки — и до кунаков наконец-то стало доходить, что ему плохо…

Они кинулись в атаку беспорядочной толпой, еще ничего толком не соображая. Кеша, уже успевший подхватить со скамейки тот симпатичный обрезок узенькой дощечки, крутанул его в руке хитрым манером, и как-то так вышло, что один его конец с размаху вошел в соприкосновение с паховой областью джигита. Следствием чего стал дикий вопль — и второй противник надолго выбыл из игры, скрючившись в три погибели и зажимая ушибленное место.

Справа, где помещался Антон, тоже произошло что-то непонятное и трудноуловимое для непривычного глаза. Вот только-только на него, кипя боевым пылом, мчались двое «урюков» — и тут же некая неведомая сила раскидала их в стороны, так что один, болезный, даже через скамейку перелетел и в кустах с превеликим треском обосновался, а второй звучно шмякнулся о толстый ствол ближайшего тополя, по каковому и сполз наземь, опять-таки выключившись из игры.

Один-единственный оставшийся на ногах джигит замер перед Кешей, как кролик перед удавом, растерявшись в ноль, как случилось бы со многими на его месте. Обстановка поменялась чересчур быстро и чересчур кардинально, и это не сразу умещалось в сознании.

Грустно кивая головой и глядя на оцепеневшего противника где-то даже ласково, Кеша продекламировал любимую фразу из Пикуля:

— Еще вчера утром перед ним строился батальон, привычно кричавший «Банзай!»…

— Э? — вопросил джигит.

— Чпок! — сказал Кеша.

И сделал чпок, обеспечив моментальное соприкосновение горного орла с матушкой сырой землей…

Капитаны огляделись, но ситуация корректировки не требовала: там и сям в достаточно нелепых позах разместились ушибленные джигиты, издававшие жалобные стоны — и, что характерно, не получившие никаких внешних повреждений, которые могла бы узреть въедливая судмедэкспертиза. Все наличествовавшие следы «асфальтовой болезни» объяснялись исключительно неосторожным падением на дорожку, ударом о дерево или попаданием в жесткий кустарник.

Глянув на юную парочку, так же остолбеневшую от столь резких перемен, Антон благодушно осклабился и рыкнул:

— Бегом отсюда, салажня! Щас тут кровишши будет… Кому сказал! На старт, внимание, марш!

Наконец-то опамятовавшись и ведомые скорее инстинктом, чем разумом, Ромео с Джульеттой московского розлива припустили прочь, не то чтобы со всех ног, но достаточно проворно. Вскоре настало совершеннейшее благолепие — всегда приятно посмотреть на грамотную работу, сделанную твоими же руками…

Кеша вдруг резко свистнул и указательным пальцем показал за спину Антона. Тот немедленно обернулся. Джигит наконец-то высвободился из кустов и бульдозером попер на него, взъерошенный, поцарапанный, весь в листочках, словно леший. И, что серьезнее, немаленьких размеров складешок тянул из кармана, да еще раскрыть его собирался, циник…

Антон крутанулся с поразительным для такой вроде бы грузной фигуры проворством — и подцепил носком кроссовки запястье поединщика, отчего нож улетел в кусты по большой дуге, а его владелец после нового молниеносного удара отправился следом.

Они ухмыльнулись друг другу и направились прочь — уже не вразвалочку, а немножко поспешая.

— Итак, господин капитан? — спросил Кеша, когда они оказались на таком расстоянии, что ни одна живая душа уже не связала бы двух приличного вида молодых людей аспирантского вида с недавним инцидентом.

— Чистая работа, господин капитан, — кивнул Антон.

Тихое свиристенье маяков настигло их у самого выхода из парка, а немного попозже свалилось на Кешин мобильник и изображение черного смерча на фоне густо-синего неба.

Меланхоличный

Тихонечко насвистывая под нос какой-то не особенно веселый мотивчик, Доронин поднял обеими руками готовую полку, сначала подержал ее перед собой, примериваясь издали, потом подошел к стене и аккуратненько приложил. Не оборачиваясь, громко спросил:

— Ну как?

— Правый краешек чуть выше, — отозвалась Ксения.

— Так?

— Ага.

Держа изделие одной рукой, он наметил точки беглыми прикосновениями остро заточенного карандаша, поставил полку у стены и взялся за инструмент. Минут через десять полка красовалась на выбранном месте: светлое дерево, мастерски покрытое бесцветным лаком, места хватит для трех горшочков с цветами, да еще по бокам, на фигурных боковинках, два поместятся. И, что характерно, все сделано собственными руками — ну, доска, конечно, куплена, а не вытесана из самолично срубленного дерева.

Отступив на середину комнаты, Доронин полюбовался своим произведением и, глядя на Ксению не без законной гордости, вопросил:

— Есть мужик в доме?

— Временами, — ответила Ксения с непроницаемым выражением лица.

— Я и смеситель поменял, — напомнил Доронин нарочито безучастным тоном. — И кафель приклеил намертво. И люстру укрепил. И много еще там… Есть мужик в доме.

— Временами, — повторила Ксения.

— Дык… — сказал Доронин с самым простецким видом. — Служба ж государева…

— Доронин.

— Чего?

— К зеркалу подойди.

— А на кой?

— На себя посмотри. Можешь ты хоть раз послушаться без пререканий?

— Слушаюсь, товарищ боевая подруга, — пробурчал Доронин и подошел к зеркальной дверце шкафа, перед каковой и встал в положении «вольно».

Как и следовало ожидать, он не узрел ничего особо выдающегося и ничего тревожащего. В зеркале во весь рост отражался худощавый мужик в тренировочных штанах и майке, с меланхоличной физиономией и короткими усами, что характерно, без малейших признаков лысины, да и насчет морщин не стоило пока особенно переживать.

— И что? — сказал он, пожимая плечами. — Не юный лейтенант, конечно, который к тебе в самоволку драпал, но, по-моему, вполне удовлетворительно. Бывает и печальнее, вон у соседа лысина, как у Фантомаса, а он меня на восемь годков моложе…

— Сорок пять, — покачала головой Ксения.

— Ну да, — отозвался Доронин. — И чего страшного? В сорок пять — майор супермен опять…

— Доронин.

— А?

— Ну не придуривайся. Все прекрасно понимаешь.

Покосившись на нее, Доронин вздохнул украдкой. И в сотый раз подумал, что с супругой ему повезло несказанно: в жизни она не учиняла словесных скандалов, равно как и ссор с перепалками. Так, самую малость, по молодости…

Вот только самые лучшие на свете супруги, заслуженно носящие почетное звание боевых подруг (а его далеко не всякая офицерская жена достойна), все же имеют привычку смотреть. Выразительно и многозначительно. Доронин прекрасно читал обширное послание, содержавшееся в ее взгляде. Она хотела сказать, конечно, что в сорок пять, согласно законам природы, хоть ты тресни, а нет былого проворства и гибкости в организме, в частности, в опорно-двигательном аппарате. Что и реакция уже не та, и все поизносилось. Что ровесники, если оглядеться и посчитать, уже пристроены: Костя сидит на Большой Лубянке, в кабинете, как белый человек, с подчиненными и почти нормированным рабочим днем, а Гера-Краб вообще весь свой немалый опыт использует на гражданке, и зарплата у него, по их меркам, заоблачная. И еще несколько имен можно назвать с ходу.

— Доронин.

— А?

— Ты же сам жаловался, что тебе с молодыми трудно, и они другие…

— Я не жаловался, — сказал Доронин сумрачно. — Просто нюансы излагал. Мне с молодыми не трудно, просто это другое поколение, и потому притираться друг к другу надо… И все. Какие там жалобы…

— Не цепляйся к мелочам. Ты меня прекрасно понимаешь.

— Да понимаю, — согласился Доронин. — Ну а кто ж их учить будет? Как следует? Давеча на полигоне, в квартире, один щегол так неумело учебную болванку в комнату кинул, что она от двери отлетела и между нами плюхнулась. Будь она настоящая, всех бы посекло. А ведь не дите малое, нормальный офицер… только из него еще спецназовца делать и делать.

— Ага. А ты у нас незаменимый. Весь Центр на майоре Доронине держится… только подполковник тебе что-то не светит.

— Засветит, — сказал Доронин, отходя от зеркала. — Повезло тебе, Ксения, что ты гордая славянка, а не горянка какая-нибудь. А я не Ибрагим-оглы. Рявкнул бы сейчас: «Молчи, женщина, вах! Волос долог, ум короток!» И надела бы ты паранджу и пошла бы к колодцу с кумганом… Ладно, давай отложим душеспасительное как-нибудь на потом? Мне оперативные материалы посмотреть надо.

И он достал из верхнего ящика серванта тоненькую папочку в желтой пластиковой обложке. Тут Ксения, за долгие годы привыкшая к его службе относиться с пониманием, замолчала и, пожав плечами, вышла из комнаты.

А Доронин отправился на балкон, обширный, увешанный красивыми ящиками с разномастными цветами — его работы ящички, конечно. Уселся в низкое старое креслице, для пущей конспирации вынул из папки несколько листочков машинописи и разложил их на ящике рядом. Ухмыльнулся не без цинизма. Это и в самом деле были оперативные материалы — вот только восьмилетней давности, никому уже сейчас не нужные, даже вражьим разведкам, и сохранившиеся исключительно в целях прикрытия.

Привычным движением Доронин протянул руку к одному из ящиков, самому высокому, нащупал сбоку шпенечек и повернул его вправо, а потом и нажал. Сам ящик делал… Открылся небольшой тайник, достаточно поместительный, чтобы туда влезла пол-литровая бутыль вискарика в лежачем положении. Имелись там еще конфеты и коробочка с мускатным орехом. Классический схрон, в общем, за пять лет так и не обнаруженный оперативно-поисковой группой в составе Ксении Михайловны Дорониной — хотя у означенной гражданки имелись подозрения, что данный схрон все же где-то существует…

Набулькав в низкий пластмассовый стаканчик граммов этак пятьдесят, Доронин немедленно переправил их в организм, откусил половину залежалой конфетки, поудобнее устроился в низком кресле и прислушался к ощущениям. Ощущения были, как легко понять, самые приятные: пронесшийся по глотке сверху вниз легонький ожог расплылся в брюхе приятным теплом. Чтобы и в голову легонько ударило, Доронин отправил следом вторую полусоточку, закрыл тайник, закурил и устроился в расслабленной позе, глядя с шестого этажа на Измайловский лес и серые многоэтажки совсем уж вдали. Было хорошо, уютно и покойно.

Выпустив дым, он подумал мельком, что и тут пролегает некий водораздел. Молодое поколение большей частью не смолит вообще, даже потребности такой не испытывает, и это где-то правильно, конечно, но вот «старики», привыкшие покурить в кабинете, а то и достать из ящика стола пузырек чего-то алкогольного, порой чувствуют себя неуютно. И здание Центра — то же самое, родимое, насквозь знакомое за десять лет, — а в чем-то получается другой мир, в котором все больше молодежи, как встарь, приходящей из самых разных родов войск. Они не хуже, они просто неумелые пока и другие. Ну да, другое поколение, та же армейская косточка, но воспитанная уже на других шутках, песнях и событиях, и потому их не всегда можно понять насквозь. А вот учить необходимо, семь потов согнать, чтобы приобрели устойчивую привычку всегда возвращаться…

«Мы их выучили, — сказал совсем недавно Гера-Краб. — А там уж пусть работают».

Может быть, и так. Но у Доронина оставалось стойкое убеждение, что выучили не идеально. То ли так оно и есть, то ли, будем самокритичны, — пресловутый конфликт поколений, возрастное брюзжанье. Как ни крути, а иногда думаешь с законной гордостью, что именно на нашу долю пришлось тяжелое — а молодняку сейчас чуток полегче, и в боевых нет того накала и размаха, и в спину уже никто не плюет и не орет гадостей из уютного тыла. А потому…

Краем глаза уловив справа легкое шевеление, он самым естественным образом взял листок и притворился, что внимательно читает.

— У тебя пищалка заливается, — безразлично сказала Ксения, высунувшись в полуоткрытую балконную дверь.

Доронин вскочил и направился в комнату, на ходу размалывая зубами мускатный орех.

И конечно, получил на телефон изображение смерча.

М. Ю. Лермонтов — С. А. Раевскому

С тех пор как выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании, то на перекладной, то верхом; изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже…

Ноябрь-декабрь 1837 г.

М. Ю. Лермонтов — С. А. Раевскому

Здесь, кроме войны, службы нету; я приехал в отряд слишком поздно, ибо государь нынче не велел делать вторую экспедицию, и я слышал только два, три выстрела; зато два раза в моих путешествиях отстреливался: раз ночью мы ехали втроем из Кубы, я, один офицер нашего полка и Черкес (мирный, разумеется) — и чуть не попались шайке Лезгин. Хороших ребят здесь много…

Ноябрь-декабрь 1837 г.

Глава 2

«Кто ходит в гости по утрам…»

Вообще-то все давным-давно было обдумано и прокручено на десять кругов, но генерал Кареев вновь и вновь возвращался к исходнику. Просто чтобы чем-нибудь занять мысли, пока они ехали, — а чем в такой ситуации занять мысли, как не делом?

Итак, что мы имеем? А имеем мы Али Зейналова по прозвищу Накир, каковое выбрано наверняка из выпендрежа, поскольку Накир у мусульман — один из двух ангелов смерти, приходящих за свежевыпорхнувшей из тела душой.

Выпал в свое время Накир из поля зрения, ох, выпал, и ничьей вины тут нет, просто так уж карты легли, вроде бы не из-за чего было встревожиться и встрепенуться…

Он долго не подавал признаков жизни, вообще не засвечивался нигде. Как следовало из биографии, три года провел в Турции вполне мирно, не тусуясь с тамошними, окопавшимися по турецким градам и весям экстремистами, а скромно торгуя в какой-то лавчонке. Благонамеренный стамбульский купчишка, да, длинный пиастр заколачивает, с соотечественниками практически не знается, что для его нации нетипично, обитает тихонько в небольшой квартирке, куда порой проституток водит. Ангел в тюбетейке, одним словом, насквозь неинтересный для спецслужб.

Вот только, когда он год назад объявился в России, кто-то толковый, весьма быстро проанализировав информацию, сыграл тревогу. И, как показали события, правильно сделал — дальнейшая разработка немало сюрпризов принесла…

Это был другой человек. Тот же самый, а все же другой. Даже лицо чуточку поправлено пластической операцией: вроде и прежний Али, и в то же время неуловимо другой, так что даже старые знакомые не всегда узнавали. Что гораздо серьезнее — он изменился как личность. Прежний образованием не блистал, да что там, был откровенно невежественным — а нынешний, согласно вороху отчетов и агентурных донесений, пусть и не отличался особыми познаниями, но все же производил впечатление человека, получившего серьезное образование. О многих вещах рассуждал так многословно, с таким знанием предмета, какого от прежнего Али ждать было никак нельзя. Один из агентов так и сказал своему куратору: «Понимаешь, как будто медресе человек кончил или университет…»

Вот только внешняя стамбульская биография Али-эфенди, благонамеренно открытая всему миру, не носила ни малейших следов какой-либо легальной учебы, не то что в медресе или светском институте, а хотя бы на кратких курсах автомехаников. Согласно биографии, как уже говорилось, Али все эти годы пахал в лавчонке, словно папа Карло, прилагая нешуточные усилия, чтобы из простых продавцов выбиться в младшие компаньоны, что ему и удалось в конце концов.

Те, в чьи обязанности как раз и входит решать подобные ребусы, копнули глубже. И вскоре могли уверенно доложить, что видимая миру, прозрачнейшая биография стамбульского торговца определенно представляет собой классическую легенду прикрытия, не устоявшую перед вдумчивым напором серьезных спецов. Собственно говоря, не было ни малейших подтверждений, что «купчину» вообще кто-нибудь видел сидящим за прилавком.

Когда поработали еще, подозрения окончательно превратились в уверенность. Детали и подробности оставались пока загадкой, однако стало стопроцентно ясно, что все эти годы Накир не в лавке торчал, а проходил где-то нешуточную подготовку. Каковую способно дать только государство в лице определенных контор. Никакими меценатами-филантропами, а также самодеятельностью эмигрантов тут и не пахло: за три года вылепить из неотесанного деревенского парня такой вот экземпляр могут только спецслужбы, поднаторевшие в подобных метаморфозах…

Копали. Сопоставляли. Анализировали. Обнаружили несомненные связочки Накира с бандой небезызвестного Абу-Нидаля, того еще экземпляра, давненько числившегося в розыске. Поняли, что к Накиру следует отнестись с крайней серьезностью и в списке предназначенных для отлова субъектов переместить на верхние позиции.

И только успели это понять, как грянуло. На том самом совещании, где оказались и Директор, и Старшой, и Кареев (а также несколько человек из внешней разведки), со всей невеселой определенностью прозвучало: по достоверным данным, полученным из нескольких мест и подкрепленным внешними источниками, следует, что Накир и Абу-Нидаль планируют какую-то крайне серьезную акцию не на Кавказе даже, а в европейской части России. Что — неизвестно. Где — неизвестно. Зато известно точно, что это будет крупняк. Такие дела.

Как обычно и случается, включился общий для всех времен, стран и народов механизм, в просторечии известный как «Хватай мешки, вокзал отходит!» Те, кто погон не носит, поставили перед теми, кто в погонах, задачу, кратко сформулированную и двойных толкований не допускающую: взять в кратчайшие сроки. Все прочее, конечно, не побоку, но на второй план. А эту сладкую парочку взять, как можно быстрее взять, взять за мошонку, за кислород, за адамово яблоко, кровь из носу, взять!

Возражений и дискуссий в таких случаях не предусмотрено — и воинскими уставами, и жизненной практикой. Отдаваемые на таком уровне приказы не обсуждаются даже мысленно. Щелкать каблуками и вытягиваться во фрунт вовсе не обязательно, это лишнее, конечно, но разбиться в лепешку изволь…

Тем, в высоких кабинетах, не известно в точности, что это за головоломная задача — взять подобных субъектов. Не ликвидировать к чертовой матери огнем и бризантом, а взять в состоянии, пригодном для дальнейшего использования. Но задача поставлена именно такая: взять. В чем тут соль, профессионалу понятно — либо Накир, либо Абу-Нидаль, гнида иорданская, должен петь как соловей и рассказать массу интересного. Так что — расшибись, но возьми… А лучше — возьми и не расшибись…

Защитного цвета «буханка» тормознула с протяжным скрипом стареньких тормозов, Кареев распахнул дверцу и выпрыгнул, привычно придержав на бедре тяжелую кобуру с «Вектором». Полковник Рахманин, тут же оказавшийся рядом с Кареевым, без лишних слов изобразил руками фигуру, напоминающую кольцо.

Кареев привычно и цепко огляделся. С первого взгляда было ясно, что серая блочная девятиэтажка, а заодно и парочка прилегающих строений, блокирована качественно и наглухо. Кареев увидел снайперов именно в тех точках, где ожидал, группы заняли позиции грамотно, так чтобы не попасть под возможный огонь из окон, откуда к тому же могли в два счета выкинуть что-нибудь нехорошее типа гранаты, а то и «хаттабки». Проводник с собакой на месте, так, все путем…

— Третий подъезд, — сказал полковник. — Четвертый — девятый этажи. Не стопроцентно.

— Стопроцентно у господа бога… — проворчал Кареев.

Стояла вязкая тишина, даже зевак в отдалении почти не имелось. Девятиэтажка словно вымерла — хотя все ее обитатели сидели по квартирам. Устраивать их поголовную эвакуацию с командами по мощному матюгальнику и прочей суетой было бы только хуже: басмачи могли рвануть на прорыв, прикрываясь штатскими, и в той неразберихе, что разгорелась бы, означенных штатских шальными пулями-осколками могло положить столько… А они граждане России как-никак, женщин и детей туча… Так что команда по матюгальнику была подана противоположная: сидеть по квартирам, носу не высовывая, не мельтешить, под ногами не путаться во избежание грустных последствий.

Ах, какая тишина стояла — поганая, вязкая… И главное, не факт, что объекты где-то в одной из квартир. Местная агентура — народец специфический, на все сто никто ей никогда и не верил…

Кареев кивнул, и вскоре все зашевелилось — в подъезд вереницей хлынули люди марсианского облика, в шлемах с забралами, в камуфляже, ощетинившиеся стволами, увешанные всевозможными полезными инструментами. Для непосвященного они передвигались ужасно медленно, но именно так и следовало поступать.

Дверь, напротив которой оказался Доронин со своими, была не железной, а обыкновенной, на вид хиленькой древесной плитой. А потому, когда все разомкнулись так, чтобы не попасть под пулю, Антон без светских церемоний и, уж конечно, без стука врезал по ней ногой от всей души. И тут же отпрянул.

Второй двери не оказалось — вышибленная с треском сорвалась с петель и грохнулась внутрь. Какое-то время стояла тишина, потом изнутри послышались непонятные звуки, вроде бы не ассоциировавшиеся с приведением оружия в боевую готовность.