Глоток мертвой воды

Но зачем он это делает? Зачем мучает ее?

– Твоя мать знает, – невозмутимо сказал Алик. – И отец тоже. Кто-то видел, как я иду по двору с пакетом, и сообщил Полине. Она не сказала кто, но я уверен: это твоя не в меру болтливая подружка. – Мальчик укоризненно покачал головой. – Но ничего, мне пришлось придумать подходящее объяснение, которое всех устроило. Тебе, само собой, решили не сообщать подробностей. Все сговорились и молчали.

Мама знает! И папа, и даже Лиля…

Но если мама с папой знали, что Алик убил Хоббита, почему они не прогнали его, почему позволили ему жить с ними? Соня ничего не соображала, она никак не могла успокоиться, в голове все перепуталось. Слезы лились и лились из глаз, катились по щекам.

– Почему же ты тогда сейчас признался? – икая и всхлипывая, спросила она.

– Да уж не из любви к истине. Вот за этим и рассказал, – ответил Алик, указывая на ее лицо. – Чтобы заставить тебя пореветь.

Соня не понимала. Она уже вообще ничего не могла понять, чувствуя себя несчастной, испуганной и растерянной. Здесь творилось что-то немыслимое, и рядом не было никого из взрослых, кто мог бы помочь ей, объяснить.

Она хотела встать, но Алик метнулся к ней и точным, почти неуловимым движением толкнул обратно на диван.

– Тихо, – сказал он. – Ты уже ничего не изменишь.

Он засунул правую руку в карман и вытащил оттуда что-то. Соня пригляделась и увидела, что это баночка с завинчивающейся крышкой. Там, внутри, были продолговатые голубые пилюли. Мама принимала их на ночь по две штуки.

«От нервов, – объясняла она, – чтобы я меньше волновалась и лучше спала».

– Зачем тебе мамины таблетки? – Соня так удивилась, что на секунду перестала бояться.

– Не мне, – улыбнулся Алик, и на щеках его появились ямочки, при виде которых людские сердца обычно таяли от умиления. – Это тебе, милая Сонечка. Пришло твое время принимать лекарство. Жизнь стала слишком нервной. – Он негромко хохотнул. – Извини, но ты больше не сможешь остаться.

«Почему?» – хотела спросить Соня. Но у нее не получилось. Она больше не смогла произнести ни единого слова.

Руки и ноги вдруг стали тяжелыми, непослушными, словно чужими. Чуть склонив голову набок, Соня сидела сломанной механической куклой, у которой кончился завод, и лишь глядела в глаза Алика, которые становились все больше, больше.

Она теперь не плакала, хотя щеки были еще мокрыми от пролитых слез. Рот ее приоткрылся, Соня почувствовала, что он наполнился горьковатым привкусом, и, чтобы избавиться от него, ей пришлось сделать глоток. И еще один, и еще…

Ее затягивало куда-то, и сопротивляться этой силе было невозможно. Да и не хотелось.

Соня больше не чувствовала своего тела. Оказалось, что можно высвободиться из его оков, выскользнуть из него, как из старого платья, и стать легкой-легкой, невесомой и воздушной.

Последнее, что она увидела в своей короткой жизни, была яркая, ослепительная синяя вспышка. Искристая, льдисто-холодная, она манила за собой, чаровала и околдовывала.

«Как красиво!» – восхищенно подумала Соня и полетела вперед, за синим огоньком.

Часть II

Ты заглядывала когда-нибудь ему в глаза? ‹…›

Эти глаза наблюдают. Они ждут.

Они ведают то, чего не знаешь ты.

Они помнят места, в которых мы никогда не бывали.

Дэвид Зельцер. «Знамение»

Но что, если все, что происходит здесь, имеет свою причину?

Сериал «Остаться в живых» («Lost»)

Глава 1

У Полины не сохранилось четких и последовательных воспоминаний о своем детстве и отрочестве. Оглядываясь назад, пытаясь припомнить, что с ней происходило, когда ей было семь, десять, двенадцать, пятнадцать лет, она не могла воссоздать единой, полноцветной картины. В памяти всплывали обрывки прожитого – цвета, запахи, ощущения, смутные полузабытые образы и лица.

…Белоголовый щербатый мальчик, с которым она сидела за одной партой в начальной школе.

…Вкус пломбира, который мама покупала им со Светой, когда возила на каникулы в Москву.

…Первая губная помада ядовито-малинового оттенка.

…Жутко дорогое шикарное платье, которое удалось выпросить у мамы на выпускной. Изумрудно-зеленое, струящееся, оно настолько тесно облегало фигуру, что дышалось в нем мелко, прерывисто, и оттого состояние было взволнованно-чумное.

…То, как она впервые в жизни шла в туфлях на острой тонкой шпильке и постоянно боялась оступиться и упасть на глазах у всех.

Точно такие же отрывки – но только один другого ужаснее – остались в памяти и о последнем месяце.

Полина переступила порог своей квартиры в середине февраля и поняла, что последнее ясное, отчетливое воспоминание: она собирается идти в салон красоты и наказывает Соне прибраться в комнате.

Дальше сгущался мрак. Были кое-где проблески – но такие, что лучше бы их и вовсе не было.

…Флюра сушила ей феном волосы, когда вдруг проснулся и запел сотовый. На экране высветилось имя абонента – Лиля.

«Вы не знаете, почему Соня не отвечает?» – забыв поздороваться, спросила подруга дочери. Оказывается, девочки договорились встретиться возле подъезда, чтобы погулять и сходить в кино, и вот Лиля ждет уже двадцать минут, а Соня не появляется и не берет трубку. Наверное, увлеклась чем-то («Но ведь не уборкой же!» – прозвенел первый звоночек), предположила Полина. В ушах, как обычно, наушники, музыка громкая, вот и не слышит.

«Ты поднимись к нам, позвони, постучи», – попросила Полина и услышала в ответ, что Лиля уже стоит возле двери.

…Они с Женей примчались домой: она как ошпаренная выскочила из парикмахерской, он – из клиники.

«Только, пожалуйста, осторожнее, не гони!» – просила Полина.

«Приеду – выдеру, как сидорову козу», – обещал Женя.

Он приехал первым.

…Из квартиры вынесли носилки. Мучнисто-бледное, помертвевшее Женино лицо. «Скорая». Больница. Длинные коридоры, холодный искусственный свет. Врачи и медсестры в форменных костюмах. Грустные глаза, понимающие взгляды. Фальшивые слова ободрения и надежды. Соня жива, но она в глубокой коме, подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Нужно ждать. «Она выкарабкается? Скажите, она ведь выживет?!» Ответ всегда один и тот же: нужно ждать.

…Поздний вечер. Они с Женей – на кухне. Алик неслышной тенью проскользнул мимо открытой двери. Он вернулся из библиотеки, когда Соню уже увозили в больницу. Когда родители возвратились домой, мальчик выбежал им навстречу, расспрашивал про Соню, плакал. Потом повернулся и, ссутулив плечи, ушел в детскую, где больше не было его сестры.

Женя позвал мальчика, предложил накормить ужином, но тот отказался.

«Он очень переживает, – сказал муж. – Нам всем тяжело, но мы должны надеяться».

Полина сидела каменным изваянием. Она не могла заставить себя проявить заботу и участие ни к Алику, ни к кому бы то ни было.

…«Зачем Соня это сделала?» Никто не мог поверить, никто не понимал, не знал. «Но ведь признаки были», – осторожно говорила Венера Ильдаровна, скорбно качая головой. Да, признаки были… Но Полина слишком погрузилась в свое собственное душевное состояние. А еще оказалась чересчур самонадеянной, думала, что хорошо знает свою дочь. Женя, осунувшийся, похудевший, с красными от слез и недосыпа глазами, ругал себя за легкомыслие и невнимательность.

…Сердечки – розовые, красные, большие, совсем крохотные, нарисованные, вырезанные из бумаги. Фотография симпатичного подростка, распечатанная на цветном принтере: Соня снимала его на телефон, втайне, откуда-то сбоку. Написанное Сониным почерком, многократно повторенное имя «Марат», соединенное с ее собственным именем. И, наконец, записка. Не обычная, а на планшете. Открыли файл – а там: «Если я ему не нужна, то зачем вообще – я? Не хочу».

…Родители Марата и сам он, перепуганный донельзя. Лицо у него белое и узкое, как лезвие ножа. Неужели это лицо покорило Сонино сердце, поразило ее душу? Неужели с появлением Марата закончились для нее куклы, игрушки, откровенные разговоры с мамой, дурачества с Лилей, осталось только единственное желание – стать нужной этому растерянному, жалкому мальчишке? «Он не знал! Сонечка ведь ничего ему не говорила!» – плакала и твердила раз за разом мама Марата, а он сам только беспомощно открывал рот и кивал, как китайская игрушка-собачка на панели Жениной машины.

…Ночью, лежа в кровати рядом с мужем, который тоже не спал, Полина думала, что душа ее ссохлась, состарилась, умерла. Сколько людей живет на Земле? Семь миллиардов? Семь с половиной? Так много людей – и такое беспросветное, черное одиночество. Даже Женя казался далеким и непознанным, как иная планета.

Ничего не могло быть хуже, горше, страшнее, чем то, что случилось в их жизни. В каком-то смысле мысль эта была утешительна: ведь если человек достиг глубины своего несчастья, упал и коснулся самого дна, то дальше может быть лишь один путь – наверх, и это вселяло пусть призрачную, но все-таки надежду. Но незачем кормить себя этой ложью! Легче не станет, Полина знала, что дальше будет становиться только хуже. Сколько боли и одиночества ей еще предстоит? Сколько еще падать?

…Десять минут в день. Ровно десять минут им разрешали побыть возле Сони в реанимации. Они всегда приходили по отдельности – Полина и Женя. Он вечером, она утром. Каждому хотелось побыть наедине со своей девочкой: бывают такие минуты, когда самые близкие становятся посторонними. Полина садилась на стул, брала дочь за руку, прижимала ее ладошку к губам. Заговаривала, как деревенская знахарка, убеждала, умоляла, звала. Хотела вытянуть Сонечку оттуда, где она сейчас пребывала. Просила вернуться, перестать пугать маму и папу.

Но родное, бесконечно любимое лицо с горестной складочкой, что залегла меж бровей, оставалось суровым и безучастным. Соня не слышала мать, не желала возвращаться. Ей было не жаль тех, кого она оставила. Не было больно, не было грустно.

«Она не слышит вас», – сказал врач. «Откуда вы знаете? Вы были в коме? Вы вернулись с того света? Откуда вам известно, что сейчас чувствует моя дочь? А если вы ни черта не знаете, то заткнитесь и убирайтесь!» Полина кричала, ей кололи уколы, выводили под руки из палаты…

…Рано утром им позвонили – Полина сразу поняла зачем в ту же минуту. Соня не выжила. Это был лишь вопрос времени, говорили врачи, того и следовало ожидать, доза оказалась слишком велика. С каждым днем шансы на счастливый исход таяли.

Но даже если бы, гипотетически, Соня пришла в себя, она никогда не стала бы прежней. Мозг был безнадежно поврежден.

«Поверьте, так лучше», – слышала Полина. Слышала и отказывалась верить.

…Похороны. Черный провал, никаких воспоминаний. Слава богу. Хотя меньше всего на свете Полина хотела бы славить того, кто отнял у нее Соню.

…Два часа ночи. Полина очнулась – она больше не спала, как все нормальные люди, а только проваливалась в наркотическое забытье и выпадала из него. Женя сидел на кровати, подвернув под себя ноги. Горел ночник. На прикроватном столике – опустевшая бутылка водки и стакан. Женя плакал, а она ничего не могла понять, не могла сообразить, что делать, что сказать. Отупела от таблеток, головной боли, от постоянного, непреходящего отчаяния. «Все кончено», – пробормотала она в итоге. Или, может, только подумала? И снова закрыла глаза.

…После поминок на девятый день Полине стало плохо. Гипертонический криз. Нервный срыв. Две недели она пролежала в больнице. Отдельная палата, внимательные врачи. Снова лекарства, слова утешения, расспросы и советы, сеансы Олега Павловича. Когда пришла пора выписываться из клиники, Женя хотел отправить ее в санаторий, но Полина наотрез отказалась. Хватит с нее врачей, больниц и капельниц.

Она оказалась дома. Но дом был неузнаваем. В ее сознании дом ассоциировался с присутствием Сони – с ее голосом, смехом, капризами и шуточками, с ее котом.

А теперь все стало другим.

Так бывает, если приехать в родной город после долгого отсутствия. Вроде бы все на своих местах – здания, улицы, скверы, парки и мосты. Но что-то чужое есть в этой картине. Видимо, глаз успел отвыкнуть от нее, поэтому многие вещи видятся иначе.

А может, некая таинственная сила изменила что-то, перепутала, перемешала атомы и молекулы, сдвинула углы, сместила перспективу – и тебе больше не удастся вернуться в ту точку бытия, которую ты однажды покинул.

Полине вдруг подумалось, что мир, каким она его знала, изменился безвозвратно. И во всем этом огромном мире, со всеми его городами и странами, просторами полей, лесами и океанами, теперь нет для нее места. Не за что зацепиться, негде остановиться и преклонить голову. Нет дороги, по которой захотелось бы отправиться в путь, нет конечного пункта, куда можно прибыть, нет тех, встреча с кем была бы желанна.

Медленно ходила она по комнатам, которые вдруг стали казаться слишком большими и незнакомыми, и думала, что ощущает себя гостьей в собственном доме. Прикасалась к мебели и стенам, придвинула к столу стулья в кухне, поправила покрывало на кровати… Хотела зайти в детскую – и побоялась. Таблетки Полина пила горстями, лекарства, казалось, теперь контролировали все функции ее организма, но даже их силы могло и не хватить. Время еще не пришло.

– Может, приляжешь? – участливо спросил Женя. Он забрал ее из больницы.

– Належалась уже, – отказалась Полина.

Муж промолчал.

– Тебе не нужно сегодня на работу?

– Нет, – коротко ответил он. Она кивнула. – Хочешь, закажем пиццу или еще что-то? А может, ты хочешь сама что-то приготовить? Давай я помогу.

Вместо ответа Полина повернулась к нему и обняла.

– Скажи, как мы сможем жить дальше? Вот так жить – совсем одни?

– Не одни, – возразил муж. – У нас есть Алик, мы нужны ему. Мы справимся.

Да, был еще Алик. По правде, Полина редко о нем думала. Милый, красивый и спокойный мальчик с синими глазами и прелестными ямочками покинул ее мысли – там не нашлось места приемному ребенку, и ей стало немного стыдно за себя, за свой эгоизм.

Но вместе с чувством стыда в душе пробудилось еще кое-что. Недоброе, нехорошее.

Алик не нравился Соне, и Соня ушла, а он остался…

Полина отстранилась от мужа.

– В чем дело? – спросил Женя.

– Все нормально, – отозвалась она. – Закажи на ужин пиццу. Готовить мне не хочется.

– Мы справимся, – снова проговорил он.

Полина кивнула и пошла в ванную, переодеться в домашнее платье.

Часа через два она собрала в кулак все свое мужество и толкнула дверь детской. Нужно сделать это сейчас, пока они в квартире одни, без Алика.

Увиденное потрясло Полину. Она застыла на пороге, не в силах поверить своим глазам. Неужели она действительно видит это?

– Зачем ты это сделал? – выкрикнула она, когда к ней вернулась способность говорить. – Женя, как ты мог?

Теперь это была комната Алика. Здесь больше не было Сониного дивана, стола, игрушек, учебников. Никакой перегородки – пространство снова было цельным, выполненным в строгих сине-белых тонах. В комнате царил абсолютный порядок, каждая вещь знала свое место. Даже воздух, увлажненный и чистый, казался иным, не таким, как при Соне.

– Ты просто… стер ее! Как будто нашей дочери никогда не существовало! – продолжала кричать Полина. – Куда ты дел ее вещи? Отнес на помойку?

Она замахнулась, чтобы дать мужу пощечину, но Женя перехватил ее руку и притянул жену к себя, крепко обнял. Полина принялась вырываться, биться в его руках, выкрикивая что-то бессвязное. Муж не отпускал, и наконец, прекратив борьбу, она затихла.

– Отпусти, – все еще тяжело дыша, проговорила Полина, и он повиновался.

– Выслушай меня, – попросил Женя. – Можно мне объяснить?

Полина смотрела на него ненавидящим взглядом.

– Твой врач, Олег Павлович… он сказал, что мы не должна превращать эту комнату в мемориал, в кладбище. В музей нашей умершей дочери. Он говорил, что ты захочешь видеть все на тех же местах, как было при Соне. Станешь каждый день приходить сюда, садиться на ее кровать. Листать ее книги, вдыхать запах одежды, держать в руках ее плюшевых зайцев. Ты ведь уже делала это, пока не попала в больницу. Не ела, ничем не могла заняться… Постепенно из реальной жизни ты переместилась бы в… – Он запнулся и посмотрел на Полину. Она слушала, все так же молча, но в глазах появилось что-то похожее на понимание, согласие. Приободренный, Женя заговорил дальше: – Олег Павлович сказал, это сломает тебя, уничтожит твою личность. Сведет в могилу вслед за… Это убьет тебя! Нужно научиться жить дальше, принять потерю, смириться с ней и жить.

– Но разве ты не мог посоветоваться со мной? Спросить, что я думаю? Неужели мое мнение ровным счетом ничего не значит? Или это врач велел тебе обращаться со мной, как с безмозглой куклой?

– А если бы я спросил, Поля? – Женя запустил пятерню в волосы, губы его задрожали. – Если бы спросил? Что ты ответила бы? Ты не позволила бы и пальцем тронуть ее вещи! Мы оставили бы все как есть и день за днем сходили с ума! Да, Олег Павлович посоветовал мне сделать это до твоего возвращения! Но что тут плохого? Он хотел как лучше, я тоже этого хотел!

– Но разве это не значит – предать Сонину память? Вычеркнуть ее из жизни? – еле слышно проговорила Полина.

– Нет, не значит. – Его голос звучал безапелляционно, Женя верил в то, что говорил. – Память – вот здесь. – Муж взял ее ладонь и приложил к левой стороне своей груди. – Она в сердце, Поля. В сердце, в душе, а не в плюшевых игрушках или зубной щетке.

Некоторое время они стояли, не говоря ни слова. Полина обдумывала слова мужа и вынуждена была признать, что в них есть смысл. Они с Женей должны пережить трагедию вместе, это их общая боль.

А если она будет приходить сюда и целыми днями горевать в одиночестве, то разрушит единственное, что у нее еще осталось: их брак.

– Наверное, ты прав, – сказала Полина. – Но все же ответь, куда ты дел вещи Сонечки?

– Часть на балконе, в шкафу. Мебель и одежду – не всю, конечно, – отдал в детский дом. Все фотографии – на своих местах. Ты сама видела.