Помоги проекту - поделись книгой:
Продавщица поправила шапочку-пилотку. Жест вышел нервный, неуверенный, как будто она не могла решить, продолжать ей разговор или попросить посетительницу уйти.
– Стрельцовы от нас через три дома жили, – сказала она, опустив руки на прилавок и побарабанив по нему пальцами. – Наташа с моей дочерью в банке в Зеленодольске работала. Как замуж за Мишу вышла, сюда переехала, так и устроилась. Сколько уж прошло? Лет пятнадцать точно. И самого Михаила я всю жизнь знаю, и родителей его, и Машу, сестру. Он хороший мужик, добрый. В энергетической компании работал, инженером. Мог выпить, как все – кто не пьет-то? Но никаких запоев или чтобы работу бросить… Этого не было. – Она снова замолчала, но теперь Полина ни за что не позволила бы ей закончить разговор, ничего не объяснив. – Я уж не знаю, как так вышло, но только они нормальные люди, порядочные. Чтобы ребенка хоть пальцем тронуть… – Женщина покачала головой. – Детей у них не было, но Наташа с моей Лидой дружила, всегда вместе: и на работе, и дома. А у нас двое… у Лиды-то. Наташа и Миша с ними, как с родными! А потом взяли того мальчика. Мишка поехал за ним черт-те куда. Им некоторые говорили – пораскиньте умом! Обуза ведь это! Но они и думать не могли, чтобы не взять. Родная кровь! Племянник, Марии-покойницы сын. Вот и пошло вкривь и вкось.
– Как это? – быстро спросила Полина. – Что случилось?
– Точно не скажу. Но как-то они… изменились оба. Наташа к нам ходить перестала. Лида говорила, на работе у нее наперекосяк пошло. В общем, написала заявление по собственному желанию. А мальчика они в школу устроили – мы в райцентр возим, тут-то школы нет. Только он не пришелся там.
– Что значит «не пришелся»?
– То и значит. Учился хорошо, лучше всех, Наталья говорила… вот как вы. А чтобы подружиться с кем – ни-ни. Все один, как сыч. Наташа сказала как-то, что никто с ним даже за партой сидеть не хотел. Почему – не знаю. Наташа с Михаилом притихли, что ли, не знаю, как сказать. Но как человек ни меняйся, неужели стал бы ребенка избивать? Тут после того, как он Наташеньку… – Она замялась и быстро перекрестилась. – Из полиции ходили, расспрашивали. Мы все в шоке были. Никто не слышал, чтобы Стрельцовы скандалили! Такое разве скроешь? У Гороховых вон отец, как напьется, лупит и жену, и дочку, так дым коромыслом! Они на улицу бегут и к соседям… А у этих всегда тихо. Миша вообще спокойный был! Да и…
Дверь открылась, и в магазин вошли две женщины. Поздоровавшись, они с любопытством оглядели Полину и встали возле соседнего прилавка.
Полина, может, и подождала бы, когда они уйдут, чтобы продолжить разговор, но ее собеседница, судя по всему, этого не желала.
– Вы меня извините, мне работать надо, – быстро сказала она. – Я и так уж лишнего наговорила.
Полина скомканно попрощалась и вышла на улицу. Все три женщины глядели ей вслед, и Полина не сомневалась, что, как только дверь закроется, они примутся обсуждать ее.
Едва отъехав от Старых Дубков, Полина позвонила мужу.
– Как собрание? – поинтересовался он.
– Все нормально. Мусор пока вывозить не будут, охрану нанимать тоже. Только когда большинство домов заселятся, – скороговоркой проговорила она.
Полина уже и забыла про собрание, ошарашенная потоком сведений, который вылила на нее продавщица сельмага. Пересказала все Жене, ожидая, что он тоже будет взволнован и озадачен, но голос мужа звучал холодно. Она не помнила, чтобы Женя когда-нибудь говорил с ней в таком тоне – отрывисто, можно сказать, неприязненно.
– Дорогая моя, я не понимаю, чего ты добиваешься. Ты хотела усыновить Алика – мы его усыновили. Я, кстати, благодарен, что ты тогда настояла, потому что это чудесный мальчик, и я ничуть не жалею, что он живет с нами. Но сейчас мотивы твоих поступков мне не понятны, извини.
– Какие мотивы? Я всего лишь рассказала то, что услышала!
– Зачем тебе понадобилось собирать деревенские сплетни? Эта женщина… – Он запнулся и заговорил громче: – Разве не ясно? Ее дочь дружила со Стрельцовой. Может, они все вместе пьянствовали! Что ты хотела от нее услышать? Какую такую правду? А уж насчет того, что Алика не принимали в школе… Ты меня поражаешь! Наш сын на голову выше всех остальных детей. Даже в городской школе с углубленным изучением предметов! Что уж говорить о сельской? Неудивительно, что ему трудно найти с ребятами общий язык. – Он умолк, а потом сказал кому-то, что сейчас подойдет. – Извини, мне надо работать.
Полина была обескуражена этой отповедью, и, хотя позже муж извинился за свою резкость, осадок в душе остался. Впервые Женя вел себя с нею как с чужой, давал понять, что она вздорная и неумная бабенка, которая копается в чужом грязном белье и верит нелепым слухам.
Это было обидно, ведь она не хотела ничего плохого, просто поделилась тем, что узнала. Однако, поразмыслив, Полина решила не усугублять ситуацию. Тем более, если говорить честно, в чем-то Женя оказался прав. Она хотела взять Алика в семью, а сама, столкнувшись с первыми трудностями, готова отступить. Что же она за человек такой?
– Ты не должна винить себя, – говорил Женя, когда они помирились. – То, что ты не можешь быстро принять Алика, вполне естественно. Любовь мужчины к детям более социальна, а любовь женщины – биологическая, если так можно выразиться. Женщина начинает любить своего ребенка, когда он еще находится в ее чреве, а к мужчине любовь зачастую приходит позже. Но зато и к приемным детям мы способны привязаться быстрее, если они нравятся нам как личности, с человеческой точки зрения. Ты не вынашивала Алика, не кормила, не наблюдала, как он растет. Да, ты сочувствовала ему, он тебе понравился, но в какой-то момент, возможно, начал казаться слишком чужим. Это пройдет, все уладится, вот увидишь.
Полина слушала и соглашалась с доводами Жени. Она дала себе слово перестать думать об этом и просто продолжать жить. У нее есть все, что нужно для счастья – муж, дети, дом. Хватит уже чесать там, где не чешется, напрашиваться на неприятности и искать проблемы.
В конце ноября началась настоящая зима: замело, завьюжило, да и мороз ударил нешуточный, натянул на землю ледяную смирительную рубашку. Вечерами Полина наблюдала, как снежинки на бреющем полете пролетают мимо окна, белыми бабочками кружатся в свете фонаря.
Она купила Алику зимние ботинки и ярко-синий, отороченный светлым мехом пуховик.
– У меня никогда не было таких красивых вещей! – сказал он, разглядывая себя в зеркале.
– Тебе очень идет, – ответила Полина. – И к глазам подходит.
Алик улыбнулся, на щеках появились ямочки.
«Какой все-таки красивый ребенок, – подумала она. – А на Женю похож, будто родной сын».
Это многие замечали: у обоих темные волосы, широкие брови, голубые глаза. Но у Жени они не настолько глубокого синего цвета, как у Алика.
Соня прошла мимо них и ничего не сказала. Отношения между детьми по-прежнему оставались прохладными: каждый держался особняком. По крайней мере, думала Полина, до открытых конфликтов не доходило – и то хорошо.
Внутреннее напряжение, которое в течение всей осени ощущала Полина, понемногу стало отпускать ее. Наверное, Женя оказался прав, все дело было в адаптации: им всем понадобилось время, чтобы привыкнуть друг к другу, и теперь все будет становиться лучше день ото дня.
– Мне кажется, мы никогда раньше не были так счастливы! – сказал Женя. – Как будто все сейчас так, как нужно.
Полина согласилась с ним, почти не покривив душой. Разговор этот произошел вечером девятого декабря. И той же ночью, поднявшись с постели, чтобы сходить в туалет, она впервые лицом к лицу столкнулась с чем-то неизведанным.
Творится неладное – вот как она стала определять то, что случилось.
Проснувшись, Полина посмотрела на часы: половина третьего ночи. Вставать не хотелось, но с природой не поспоришь. Полежав минутку, она осторожно встала, автоматически, привычным движением взяла с ночного столика очки, надела их и вышла из спальни. Женя пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок.
В квартире было тихо и темно. Только тикают часы в гостиной. Кто-то из коллег подарил Жене на тридцатилетие ходики «под старину». Они долго не могли решить, куда их пристроить: часы не желали гармонировать со всей остальной обстановкой, но вместе с тем очень нравились Полине. В итоге, приобретя электрокамин, они повесили ходики над ним.
Тиканье было единственным звуком, который слышала Полина, заходя в ванную, но когда вышла обратно, услышала, что к нему примешивается еще что-то. Она выключила свет и постояла на пороге, прислушиваясь. Какой-то шорох, вроде поскребывания. Как будто кто-то тихонько царапал когтями поверхности. Звук шел из кухни.
«Хоббит?» – глупо подумала она, но тут же вспомнила, что кота нет уже больше двух месяцев. Тогда что это? Крысы? Что за чушь! Ни крыс, ни мышей, ни тараканов – всей этой гадости у них и в помине не было.
Поколебавшись минуту – разбудить Женю или пойти посмотреть самой? – Полина выбрала второе. Незачем тревожить мужа по пустякам. Пусть спит, ему и так вставать через три часа.
Проходя по коридору мимо детской, Полина замедлила шаг и минутку постояла под дверью. Там стояла тишина, но тишина живая. В пустых комнатах и в тех, где есть люди, пусть даже они лишь легонько, неслышно дышат во сне, тишина звучит по-разному.
Полина двинулась дальше. Звук становился слышнее, приближался. Значит, в самом деле, загадочное
Страха не было, только легкое беспокойство, и тем не менее Полина пожалела, что идет с пустыми руками. Хоть бы скалку взять или зонт… Но мысль запоздала: она уже вошла в кухню. Раздвижная дверь была открыта, и Полина шагнула на порог.
Шторы были плотно задвинуты, но она ясно видела очертания знакомых предметов. Темная фигура, стоящая возле стола, бросилась ей в глаза сразу. Она казалась жирным густым мазком черной краски, четко выделявшимся во мраке кухни.
Рука фигуры двигалась – существо царапало когтями по столу.
Но почему она подумала именно так – «существо»?
Ведь это может быть человек невысокого роста – ребенок. Или взрослый, который сильно согнулся, скрючился.
Но здесь нет других взрослых, кроме нее и Жени, а Женя спит, он в спальне. Значит, кто-то из детей?
Эти мысли, не мысли даже, а их обрывки, пронеслись в голове в мгновение ока. В желудке заворочался холодный ком страха.
«Прекрати! – одернула она себя. – Это Алик – больше некому. Снова начались приступы лунатизма, только и всего».
– Алик? – шепотом позвала она и вспомнила, что лунатиков нельзя будить. Нужно осторожно проводить ребенка в его комнату. Полина сделала шаг по направлению к нему, потом другой. Темная фигура все так же производила свои непонятные манипуляции.
Полина медленно приближалась, как вдруг Алик (это ведь он, больше некому!) сделал судорожное, ломаное движение, подавшись ей навстречу. Она вздрогнула от неожиданности, отпрянула, ударившись спиной о холодильник, и не удержалась от крика.
В то же самое мгновение зажегся свет. Кухню залило желтоватое свечение, и Полина, чьи глаза привыкли к темноте, на секунду прикрыла их.
– Полина? – проговорил детский голос.
– Что случилось? – Это уже Женя.
Она растерянно озиралась по сторонам, щурясь на свету, будто кошка на солнцепеке. Как такое может быть?
Никакой темной фигуры, которая только что стояла возле стола в метре от нее, теперь не было. Куда она могла деться, непонятно. Алик в пижаме и тапочках застыл в дверях кухни. Женя был тут же – стоял, положив руки на плечи мальчика. Оба они с выражением полнейшего недоумения смотрели на нее.
Стулья стояли не так, как она их оставляла с вечера: вместо того чтобы окружать стол, они были сдвинуты в кучу возле одной из стен.
– Я… – Полина никак не могла сообразить, что случилось. Она потрясла головой, сняла очки и потерла глаза. – Я ходила в туалет, а потом… услышала звук. Как будто кто-то скребется в кухне. Пошла проверить. Вот тут, – она показала где. – Тут кто-то стоял и водил руками по столу. Я подумала, что это Алик снова начал ходить во сне, и пошла к нему, чтобы уложить в кровать.
– Я спал у себя в комнате, – удивленно проговорил мальчик.
– Мы столкнулись в коридоре, – подтвердил Женя. – Я услышал какой-то шум и пошел посмотреть.
– Но тогда кто был тут? – Полина совершенно растерялась, шагнула к столу и только в этот миг увидела – на столе что-то есть.
– Соль, – прошептала она, пригляделась внимательнее и ахнула.
Женя и Алик тоже подошли ближе. На столе была рассыпана соль. Но не просто рассыпана: белые кристаллы образовывали слово.
– С тобой все нормально? – Женя обнял ее, прижал к себе. Полина спрятала лицо у него на груди.
– Ты тоже это видишь? – спросила она.
– Вижу. – Мышцы его рук напряглись.
– Там написано…
– Да. Ася.
Полина заплакала.
Глава 8
До Нового года оставалось чуть больше недели. Каких-то семь дней – и канет в прошлое еще один год жизни.
Полина всегда радовалась приближению новогоднего праздника – самого любимого праздника в году. Ей нравилось закупать подарки, украшать дом, ставить елку. Предновогодняя суета будоражила, бодрила. Хотелось двигаться навстречу чему-то новому, открывая душу грядущему счастью.
Но сейчас все было по-другому.
Полина делала то, что нужно: составляла меню для новогодней ночи, бегала по магазинам, вешала на окна снежинки, украшала детскую гирляндами, нарядила вместе с детьми большую, под потолок, елку. Но все это происходило на автомате, как будто бы отдельно от нее. Некая разумная часть ее знала, что следует выполнить, – и отлично справлялась с задачей, тогда как мысли и чувства были полны совсем другим.
Страхом – вот чем.
Полина боялась, что сходит с ума.
Внешне все оставалось, как прежде, но на самом деле она погрузилась во мрак. И там, в этом сумраке, было холодно и жутко.
Она снова начала принимать препараты, которые ей выписывали во время затяжной депрессии после потери ребенка. Полина не могла справиться сама, пришлось опираться на «костыли»: маленькие желтоватые и голубые пилюли должны были помочь.
Полина думала, что лекарственная зависимость навсегда осталась в прошлом, но, как выяснилось, ошибалась. Вернулось ощущение собственной никчемности. Тут как тут оказалось и чувство недовольства собой. Но было и кое-что новенькое. Прежде Полина четко сознавала причину происходящего, и причина эта была уважительной. Теперь же единственным, что приходило в голову в качестве основания для происходящего, было появление приемного сына. По всей видимости (осторожно предполагал лечащий врач), она настолько не приемлет мальчика, что ее мозг рождает жуткие, вырванные из реальности образы, чтобы отвлечь сознание от данного факта.
Полина спрашивала себя, неужели она настолько плохой или психически нестабильный человек, что не может смириться с тем, что в их семье теперь живет еще один ребенок, и не находит в своем сердце любви к мальчику-сироте?
Но других объяснений и причин не существовало, и хотя она изо всех сил старалась пробудить в себе прежнее теплое отношение к Алику, ничего не выходило. Она сторонилась мальчика – совсем как Соня. Если бы не любовь и привязанность Жени, Алику жилось бы в их семье ничуть не легче, чем у дяди с тетей, с грустью думала Полина, мучаясь виной.
После ночного происшествия она несколько дней не могла прийти в себя. Она видела темную фигуру так отчетливо и ясно! Могла поклясться, что ей не почудилось!
Но ведь никто, кроме нее, ничего такого не видел. Алик, прежде чем зажечь свет, не заметил жуткого визитера. Он утверждал, что Полина находилась в кухне одна, и подошедший через мгновение Женя тоже никого постороннего не видел.
Имелось и еще одно обстоятельство. Время.
Вставая с кровати, Полина видела на часах 2.32. А когда Женя снова отвел ее в спальню и уложил в кровать, было уже почти пять утра. Два с половиной часа, которые выпали из ее памяти! Она готова была поклясться, что прошло не более сорока минут.
– Выходит, я сама написала это, не помня, как и когда?
«Не только написала, но еще и передвинула стулья, вытащила из шкафа и высыпала на стол всю соль, что нашлась в доме…»
– Полечка, согласись, больше некому, – мягко заметил Женя. – Я точно не делал, значит, ты.
Это и в самом деле не мог сделать никто другой. Не только потому, что Полина была в кухне одна, но еще и потому, что никто, кроме них двоих, не знал, как они собирались назвать нерожденную, погибшую в утробе дочь.
Ася. Это имя ноющей болью отдавалось в сердце. Боль притупилась с годами, но не исчезла.
– Все пройдет, ты поправишься, – успокаивал Женя. – Все объяснимо, ты так страдала, тебе многое пришлось пережить. Нужно больше отдыхать, принимать лекарства. Скоро ты придешь в норму.
Полина улыбалась и кивала, а внутри все леденело от боли.
«Если бы ты знал, как я устала чувствовать себя ненормальной, слезливой, слабой! Как надоели мне твои лживые уверения и этот ласково-снисходительный, жалеющий тон, в котором явственно слышится опасение! Ну почему, почему ты даже мысли не допускаешь, что мне не почудилось?! Отчего ты даже предположить не можешь какую-то аномалию, а сразу списываешь все на мою психику, нервы, болезнь? Почему я для тебя однозначно виновата, пусть и без вины?»
Полина старалась гнать от себя эти скорбные мысли, но они кружили в голове, как стая ворон над кладбищем. Не отставали, не желали отпустить.
«Я должна забыть об этом. Вычеркнуть, и все! Иначе точно тронусь умом, – убеждала себя Полина. – Ведь одно-единственное происшествие, пусть даже в высшей степени странное и страшное, можно посчитать необъяснимой случайностью».
Однако забыть не получалось. Потому что
Полина больше не слышала звуков по ночам, и темная фигура больше не появлялась. Но зато дважды она видела себя в зеркале… другой.
Впервые это случилось ранним утром, спустя примерно неделю после той ночи. Полина проснулась рано (будильник поднял бы ее с кровати через час) и поняла, что больше не сможет заснуть.
Была суббота. С вечера они договорились, что детей увезет и заберет Женя. До обеда муж собирался поработать в клинике, а Полина решила, пока никого не будет дома, напечь пирогов. Она любила, как сама говорила, возиться с мукой: ставить, месить и раскатывать тесто, готовить разнообразную начинку, выкладывать ее на тонкие листы теста и загибать краешки, чтобы получилась красивая румяная корочка. Этот процесс успокаивал, а спокойствие – как раз то, что ей требовалось.
Да и своих, конечно, хотелось побаловать домашней выпечкой.
Поделиться книгой: