Чёрная земля-2 дети Луны

Вышел в коридорчик и покосился на Маркизу. Та оглядела меня с сомнением, но давешних воплей не повторила.

Ну, не упырь, значит.

И я пошел к двери.

Стук повторился. Сейчас, когда мне не мешал шум набираемой ванны, я готов был поставить бутылку «Гжелки»   против бутылки яблочного уксуса, что  стучит Фе-Фе.

И не обманулся. На пороге стоял именно он – пахнувший настойкой боярышника, в криво сидящем халате (не банном – медицинском) и с перебинтованной правой рукой.

– Угадай с трех раз, кто это меня тяпнул? – сунул он повязку мне под нос.

– Собака Баскервилей?

– Осталось две попытки.

– Просто упал и ударился о камень?

– Два раза за неделю я не падаю. Последняя попытка.

– Иван Харитонович?

–  Кусачий, однако, у нас сторож, собаки держать не нужно.

– Глубоко? Нужно обработать?

– Уже. Даже противостолбнячную сыворотку ввели. Анна и ввела.

– А как насчет антирабической?

– Никакого бешенства нет, хоть я и не рабиолог. Отличие очевидное.

– Нет?  А что есть?

– Случай спонтанной ликантропии.

– Чего?

– Наш Иван Харитонович вообразил себя оборотнем. Кто ни подойдет – укусит.

– Что же делать?

– Что, что… в Соколовку вести, вот что.

В Соколовке находится областная психиатрическая больница, и среди жителей Черноземской губернии бытует выражение «Соколы по тебе плачут», выражение явно не лестное для того, кому адресуется.

– Он, поди, не дастся.

–  Я, пока он кусался, вколол ему реланиума изрядно. 

– Значит, Иван Харитонович…

– Еще часов пять проспит, или даже шесть.

– Где?

– В машине. Я его по скорой и отправил. Созвонился с Соколовкой, там мой знакомый работает. Примут.

– С кем отправил?

– Не с Аней, не волнуйся. Твоего санитара послал сопровождающим, из кадаверной. Ему деньги нужны, а тут, пока туда, сюда, сверхурочных и набежит. Да еще проценты за психиатрию… Будет доволен.

– Ладно. А зачем ты ко мне-то зашел?

– За медицинской помощью. «Скорая» повезла нашего кусаку в Соколовку, Анна в приемном осталась, а я решил дойти до тебя. Очухаться от пережитого. Не каждый день ведь подвергаешься нападению доброго знакомого.

– Ты хорошо знал сторожа?

– Как не знать… Он со своим босикомством экземпляр прелюбопытнейший. Живет человек, живет, а потом вдруг либо вечный двигатель изобретет, либо рисовать станет, либо, вот как Иван Харитонович, идею о здоровой жизни в массы нести начинает. И ведь не каждый с колеи съезжает, отнюдь. Что тому причина?

Я покачал головой.

– Тебя, Федор Федорович, в больнице ждут. Вдруг что случится?

– Уже случилось – ликантроп объявился. А в остальном – есть ли на ночном дежурстве невропатолог, нет ли его, велика ль разница? Во всем остальном, кроме своей неврологии, я ничем не лучше Ани.

Я с ним согласен. Оставлять без врача больницу не полагалось, потому все врачи по графику выходили в ночное. Но ведь профанация получалась. Что может сделать стоматолог, если поступит больной с ножевым ранением? Вызовет хирурга. Что могу я, если поступит больной с инсультом? Вызову невропатолога. Что сделает невропатолог, если поступит роженица? Вызовет акушера. Что сделает акушер, если поступит больной с инфарктом миокарда? Вызовет терапевта. И так далее и тому подобное. Все это способен сделать и фельдшер.

– Да я уйду, уйду. Окажи только медицинскую помощь, и пойду.

– Посмотреть руку?

– Руку завтра успеешь. Ты того… противострессовое дай. Если есть, конечно, – добавил он в приступе деликатности.

– Ты ж на дежурстве, – засомневался я.

– А ты в плепорцию, только для поддержания духа.

Я достал из холодильника «Гжелку». Видно, такова ее судьба: быть початой еще до полуночи.

– О! Кучеряво живешь!

Я протянул Фе-Фе стакан и бутылку. Взрослый человек. Дай мне бутылку, и я буду пьяным сегодня. Дай мне работу, и я буду пьяным каждый день.

Невропатолог откупорил «Гжелку» со всем бережением. Налил немного, граммов пятьдесят.

– А ты? – спросил он меня. – Ты ведь не на дежурстве?

– Оттого и не хочу.

– Правильно! – Фе-Фе пил не залпом, как алкоголик начинающий, не смакуя, как алкоголик матерый, а просто – словно воду.   – Водку без острого желания пить грешно. Ну, я пошел, – и он действительно пошел обычной походкой слегка уставшего человека.

Я заперся на два оборота и вернулся в ванную.

Вода не успела остыть настолько, чтобы нельзя было окунуться, но удовольствия не получилось. Быстро намылился гелем, быстро смыл его, быстро вытерся, быстро надел пижаму и быстро лег в быстро постланную постель.

Все. Буду спать.

И уснул на диво сразу, без самокопаний, мечтаний и сожалений о бездарно прожитых годах.

Глава 8.

Разбудил меня телефонный звонок – пронзительный и настойчивый до наглости. Я даже просыпаться не хотел. Пришлось. Только сел, опустил с дивана ноги, как телефон и замолчал. Шуточки, да? Врачу если звонят, то до упора, чтобы трубку снял да выслушал. А так… Я зажег фонарик, посмотрел на часы. Всего-то половина второго, едва вышел на крейсерский сон.

И только тут я спохватился: как мог звонить телефон, если кабель поврежден? Восстановили? Сейчас, заполночь?

Я подошел к столику, старому журнальному столику времен пятилетки качества, снял трубку и поднес к уху.

Мертвая тишина. Как и должно быть. Ночные ремонтники, щас! Мы не в Чикаго, моя дорогая! – последнюю фразу я сказал вслух, Маркизе.

Та потерлась о ножку столика и пошла в ванную. Санузел совмещенный, а она, умница, привыкла пользоваться ватерклозетом. 

Пришлось ждать очереди.

Хорошо, Маркиза читать не умеет.

Наконец, кошка вернулась. Вот и славно, вот и ладно, вот и мир в моей семье.

А телефонный звонок мне просто приснился. Бывают же сны, которые реальней яви. 

Не успел я вновь пригреться в постели, как в дверь постучали. Просто явочная квартира, право. Не дают мне покоя то милиция, то упыри, то Фе-Фе, кого теперь нанесло? Не иначе, прослышали про «Гжелку» и слетаются, комариное племя. Ни капли не дам!

– Корней Петрович! Корней Петрович! – звала баба Настя, санитарка.

– Что случилось? – спросил я через дверь.

– Федор Федорович не у вас?

– Нет, – я, наконец, отпер дверь. Она, баба Настя, а вовсе не Дракула.

– Ой, что же делать? Никого ж в больнице из докторов нет!

– Что делать, что делать… – я посторонился, пропуская санитарку внутрь. – Известно, что…

Действительно, известно.  Фе-Фе, похоже, после меня зашел к кому-нибудь еще, потом опять, и опять, и теперь либо спит в гостях, либо голова в кустах.  Требовалось доложить главврачу, что больница осталась без дежурного, тот волевым решением назначит другого. Ну, а утром – разбор полетов.

– Чем тревожить Алексея Васильевича, решим так: на дежурство заступаю я, а об остальном подумаем утром.

– И верно, и хорошо, – обрадовалась баба Настя. Обрадовалась тому, что не идти ей к дому главврача, потом  не идти поднимать назначенного на дежурство. Все бы на нее ворчали, ругались, гонцов с дурными вестями не жалуют. А я и не ворчу, и ноги ее жалею.

Нет, я вовсе не добряк. Просто, узнав, что баба Настя уже побывала у меня, главврач меня в дежурств и поставит. Все равно разбужен. 

– Вы одевайтесь, а я у крыльца подожду, – деликатно решила баба Настя.

Едва я натянул последний носок, как Маркиза принялась выть – страшно, протяжно.

Я постоял, чувствуя, как холодный пот течет по хребту.

– Маркиза, ну чего ты, кошечка, – голос мой звучал жалко и слабо.

Она замолчала, и шмыгнула под диван.

Теперь я напугался по-настоящему.

В окно видно было плохо, все-таки ночь, но у входа в подъезд почудилось мне что-то очень нехорошее.

Уже не думая, смешно выгляжу, или нет, я схватил пистолет в одну руку, топорик в другую –  и лишь затем кинулся вон. Фонарик сунул в карман: луна кое-как светит, а узкий луч фонарика, высвечивая малое, скрывает большее. Да и рук у меня только две. 

По темной, но знакомой лестнице я спустился очень быстро. Висевшая на одной петле дверь подъезда   чуть поскрипывала на ветру.

Я шагнул наружу.

Неподалеку, в пяти шагах, виднелись две фигуры.

– Вот я тебя, – сказал я хрипло.

Одна из фигур поднялась и бросилась на меня.

Хорошо, я загодя с предохранителя снял пистолет и дослал патрон. Выстрелил не задумываясь. Будь это боевой пистолет, стрелял бы, конечно, в воздух, а так – на поражение. Пусть покашляет, поплачет. Или обездвижется.

Но начинка в патроне оказалась иной. Лиловая вспышка, несильная, не слепящая, вырвалась из ствола и окутала приближавшуюся фигуру светящимся облачком. Словно рой светлячков был в патроне. Но эти светлячки стоили ос – жестоких, злых и беспощадных. Нападавший зашипел, как шипит раскаленное и опущенное в воду железо. Зашипел и кинулся прочь. Через несколько мгновений и он, и окружавшие его светлячки скрылись за гаражами, что стояли метрах в сорока от дома.

Я положил топорик на землю и, не опуская пистолета,  достал фонарик. Он светил тускло, беря пример с луны в облаках.

Увидел я достаточно. В пыли лежала баба Настя, руки и лицо ее были в крови.

Я прикоснулся к артерии на шее.

– Ох, доктор, ушел он, окаянный? Ушел?

– Убежал, – похоже, санитарка пострадала меньше, чем мне думалось. – Как вы себя чувствуете?

– Кажется… Кажется ничего не сломала… Но покусал, поцарапал он меня… если б не ты… – баба Настя всхлипнула, и стала подниматься. Я хотел помешать ей, мало ли, сначала сгоряча вскочит, а потом коллапс. Но она уже стояла, тихонько подвывая, не зная, что делать, куда бежать.

Не знал и я. Поэтому осмотрел раны более внимательно и решил оставить больную у себя. У себя дома, то есть. Раз уж так получилось. Небольшая аптечка, что хранится на дому, позволит обработать раны. Укушенные раны. И весьма глубокие. Баба Настя просто находится в возбужденной стадии шока, потому и держится. Адреналин. Но хватит его не надолго.