Чёрная земля-2 дети Луны

– Вижу и слышу, что юмор не покинул тебя.  Но в данной ситуации осторожность важнее.

– С осторожностью у меня еще лучше, чем с юмором, – уверил я полковника.

– Надеюсь, надеюсь. Во всяком случае, кто предупрежден, тот вооружен, – он ушел в дальнюю комнату и вернулся с баллончиком граммов на пятьдесят. Простенький баллончик, серебристый, без маркировки

– Вот, у меня лишний. Пользуйся.

– Что это?

– Спецсредство. Ты его на собак или мелких хулиганов не расходуй.

– А на кого расходовать?

– Увидишь, на кого. Вот тогда не раздумывай. А то давай, поживи у меня. Места много, не стеснишь.

– Спасибо, конечно, от души. Пока повременю. Да и Маркиза предпочтет видеть меня дома, а не скрывающимся невесть от кого.

– Да, Маркиза… Кошка – это хорошо. Кошки, как утверждал фон Титц, обладают способностью распознавать мнимовоскресших. Как тебе термин: мнимовоскресшие, звучит?   Если твоя кошка  проявляет неуместную   активность, скажем, прячется под кровать, или, напротив, не подпускает тебя к двери, будь начеку. Бери этот самый баллон и смотри в оба. У тебя ведь второй этаж?

– Второй, – ответил я.

– Все ж лучше, чем первый. Хотя какие сейчас этажи…

– А разве вампиры не летают?

Полковник задумался на секунду, потом решительно ответил:

– Предрассудки. У них и крыльев-то нет. Другое дело, что мнимовоскресший может  напрячься и прыгнуть довольно-таки высоко…

– Насколько высоко?

– Метра на три, четыре.

– Стало быть…

– Стало быть, твой второй этаж тебя не спасет. Право, погости. У меня и решетки на окнах стальные, и собаки в обиду не дадут, да и я сам кое-чего стою…

– Не сомневаюсь. Прижмет – приду. С Маркизой.

– А хоть с принцессой, места хватит, – но видно было, что в мой приход он не особенно верит. Не прижмет – то вроде и незачем. А прижмет – не успею.

– Солнце сядет через… – он посмотрел на часы,– через сорок три минуты. Если ты решил возвращаться домой, то – самое время. Дети Луны скоро проснутся.

Я намек понял и откланялся.

Назад я шел озадаченный. Вилли Соломонович человек, скажем так, неоднозначный. Но склонности к мистификациям я прежде за ним не замечал. Опять же насчет кошки – как он угадал, что Маркиза ночью не пустила меня к двери?

Ответ прост донельзя. Он и приходил ночью ко мне. Он и письмо мне написал. Он, если на то пошло, мог и труп похитить. Зачем? Можно выдвинуть кучу совершенно нелепых, диких, бредовых версий, от желания попрактиковаться в анатомии до приготовления из мертвого тела собачьего корма. Каждая версия будет все-таки тысячекратно более приемлема, нежели предположение о беспокойном упыре.

Глава 7

Так думал я по пути домой. Посмеивался, а все-таки торопился. Хотел попасть под крышу до захода солнца.

Но по пути меня перехватили. Должен сказать, что уходя из дому, я обыкновенно в двери оставляю листок с предполагаемым маршрутом. Иначе районному хирургу  нельзя. Всякое может случиться. Видно, и случилось – больничный газик пылил мне навстречу. Все-таки великое дело – лето, посветило солнышко, и высохла грязь.

Много ее кругом, отсюда и названия – Топлое, ныне, правда, Тёплое, переделали для благозвучия. Красное – зачастую измененное Грязное. Откровенно и без прикрас: Грязи Черноземные. Есть у народа словцо гвазда, что означает ту же самую грязь. А в области имеется село Гвоздевка. Гвоздей в ней сроду не делали, просто прежде она называлась Гваздевкой. Соседний райцентр Большая Гвазда! На черноземе стоит. Соседний губернский город Воронеж того же корня: ворон – черный, Воронеж – черная плешь.  Иначе – грязная.

Вопросы языкознания заняли у меня не более полуминуты. Газик остановился рядом, и больничный шофер Ефим Ерофеев, которого иначе, чем Фимкой, не звали, выглянул наружу:

– Велено вас вести, Корней Петрович. Срочно и немедленно, аллюр четыре креста Вассермана.

– Поехали, – вздохнул я.

– Ничего страшного, – поспешил успокоить меня Фимка. – Всего-то навсего семейная ссора.

– Ну, брат… Ссоры, они разные бывают.

– Не тот случай. Никакой поножовщины, поутюжницы, потопорницы. Наш-то пропащий, Иван Харитонович, нашелся, по этому поводу и семейные радости.

– Нашелся? Где?

– В сарае своем разукрашенном, ну, вы знаете.

Я знал. Добрые люди свели у Ивана Харитоновича корову с теленком, и тот зарекся держать крупную живность. Почистил сарай самым настоящим образом, выбелил изнутри и снаружи, поверх известки синькою нарисовал круги, ромбы и треугольники и провозгласил себя сторонником вегетарианского босикомства. Будучи, как ночной сторож районной больницы, отчасти причастным к миру медицины и наблюдая вереницы страждущих, раз за разом приходящих в нашу  поликлинику, он пришел к выводу, что беды людские и болезни – от неправильного питания и плохой походки. Питание мясом и, особенно, молоком приводит к взаимной вражде клеток, отсюда идет корень рака,  язвы желудка, желтухи и прочих хворей, а неправильная походка искривляет позвоночник, сотрясает голову и вызывает гнев, зависть, общую слабость и скопидомство. Потому сам он зарекся есть животную пищу и каждодневно по три часа ходит по земле босиком, за исключением дней зимних, когда почва покрывается снегом. Покрывается она не зря – зимняя земля закрывается от злой энергии Полярной звезды, стоящей высоко над горизонтом. Причем здесь Полярная звезда, понять сложно, но это только привлекало к сторожу сторонников нового учения. Конечно, славы Кашпировского,  Порфирия Иванова и других величин масштаба государственного  Иван Харитонович не достиг, но в том, пожалуй, вина была его жены, злой и завистливой тетки. Мужа своего бранила свихнувшимся дармоедом (хотя Иван Харитонович службу сторожем в больнице не оставил), учеников и последователей его, числом до дюжины, иначе, чем злыднями не называла и в дом не пускала. Но сарай – сарай был гордой и независимой территорией, где царствовала кротость, неприхотливость и твердая вера в босикомство. Приходили даже из соседних районов, и всякому беспристрастному человеку было ясно, что Иван Харитонович на верном пути.

– Он что, в сарае отсиживался?

– Получается так. Пришла жена, начала ругать за то, что ушел, смену не сдал, а Иван  Харитонович ее укусил.

– Укусил?

– Да разве это укус… пустое… Но Харитониха прибежала сама не своя (она, Корней Петрович, вечно сама не своя), раскричалась, требует обработки и именно хирургической обработки раны, а еще прививки от бешенства.

– Прививку-то зачем?

– Сбесился, кричит, муж ее. И не муж даже, а оборотень, чудище злое, нежить.

– Ага… – сказал я и замолчал.

Одно к одному. Вот вам влияние кинопропаганды в действии. Насмотрелись страшилок про вампиров, что стар, что млад.

В приемном покое встретила меня Анна, фельдшерица, девушка молодая, но с характером твердым и решительным.

Я бы с ней в разведку пошел.

Я, может быть, еще и пойду.

– Не дает обработать рану, Корней Петрович.

– И не дам! – громко и визгливо проговорила  Харитониха. – Здесь опыт требуется и знание врачебное

– Идите сюда, – сказал я авторитетным голосом. – Показывайте ранение.

Слово «ранение» Харитонихе понравилось, она подсела к перевязочному столику и размотала полотенце, что было у нее на предплечье.

Да, укушенная рана. Не очень глубокая, но доставить  бед способна: человеческие зубы – кладезь инфекции.

Промыв рану перекисью водорода, наложив пяток отсроченных швов и побрызгав на совесть метрогиловым спреем, я забинтовал предплечье и велел придти на перевязку завтра к одиннадцати.

– А вакцину? От бешенства? – чувствовалось, что Харитониха готовится к скандалу.

– Это можно, – охотно согласился я. – Любой каприз за ваши деньги.

– Какие деньги?

– Обыкновенные. Российские рубли. Впрочем, если есть свидетельство санэпидстанции, что вас покусала бродячая собака, вакцина пойдет за счет обязательного медицинского страхования. А нет свидетельства – за счет страхования добровольного.

– Так я согласна – добровольно.

– Внесите тогда  добровольный взнос.

– Куда?

– В кассу, как положено. Мы заключаем договор: больница проводит антирабический курс вакцинаций по вашей просьбе, вы предупреждены о возможных неблагоприятных последствиях.

– Каких неблагоприятных последствиях?

– Аллергические реакции, энцефалит, мало ли что. Но это бывает нечасто.

– Если нечасто, то давайте этот договор – и колите вакцину.

– Договор-то я могу дать, а уколю только после оплаты.

– Оплаты?

– Да. В этом и смысл добровольного страхования. Можете заплатить сразу за весь курс, а можете частями, за каждую дозу отдельно. Есть и третий вариант: если инфекционист поставит вашему мужу диагноз бешенства, то, разумеется, вас будут лечить за счет казны.

– Так пусть ставит поскорее!

– Хорошая идея. Анна, кто у нас сегодня дежурит по больнице?

– Федор Федорович.

– Вот пусть он и организует осмотр Ивана Харитоновича. Тем более, Иван Харитонович – наш сотрудник.

– Но Федор Федорович того… – Анна покосилась на Харитониху.

– Ничего, если надо, он сможет, – я записал в журнале переработку, она пойдет в оплату, как сверхурочные, век бы их не иметь. – Если что, я теперь домой.

– А как же я? – спросила Харитониха.

– Как только Федор Федорович поставит диагноз бешенства, я тут же вернусь, – успокоил я жену сторожа. – Вернусь и сделаю вакцину по всем правилам антирабической науки.

Ушел я без сожаления. Дело свое сделал, рану обработал, а вакцинировать только из-за вздорной прихоти нелепой бабы – никогда.

А Федор Федорович выпьет нашатырю с водой, протрезвеет и   развеется. Ему полезно.

Федор Федорович пил, и пил крепко, но его держали. Не сколько из жалости, просто другого невропатолога поди, найди. Невропатологом Федор Федорович был отменным. Знающим, опытным и даже известным. До буржуазного переворота (или революции?) он возглавлял кафедру нервных болезней в Черноземске и, подойдя к пятидесятилетию, совершил обычный для этих лет профессорский поступок, женился на студентке. И это бы не беда, но в порыве благородства Федор Федорович (заглазно – Фе-Фе) отдал семье квартиру и сберкнижку, решив начать жизнь сызнова на всех фронтах.  Время тому благоприятствовало: Фе-Фе пригласили на должность заведующего кафедры в азиатскую республику, посулив и какой-то совершенно громадный оклад сразу, и чуть ли не трехэтажный дом вскоре, а затем и звание академика той самой республики.

Он и поехал. Провожали его слезно, кафедра рыдала, клялась в вечной любви и памяти, и лишь сознание того, что большому кораблю требуется большое плавание, как-то скрашивало горечь разлуки.

Но стоило профессору приехать в братскую советскую республику,  как приключился очередной переход количества в качество. Выяснилось, что освободившейся от ненавистного русского ига стране требуются кадры исключительно титульной нации, а уж об окладах, жилье и академической мантии чужеземцу и думать нечего. Чемодан-вокзал-Россия, такой лозунг вывесили над входом в университет обретшие национальное самосознание студенты.

Фе-Фе и уехал. Вернулся в Черноземск немного напуганный, немного голодный, но предвкушающий радость воссоединения с любимым коллективом.

Коллектив же отчего-то радости не испытал. Бывшее его место стало для кого-то своим, и чтобы его вернуть, требовались не только связи, но  и доллары. А у Фе-Фе и рубли-то кончались. Хорошая должность в больнице тоже стоила доллары. А на плохонькую брать профессора, доктора наук,  без пяти минут академика как-то не решались. Долго тянулась история трудоустройства Фе-Фе, долго – и закончилась здесь, в центральной районной больнице.

Могло быть и хуже.

Новая, молодая жена осталась где-то в Черноземске, но это уже совсем неинтересно – так заканчивал рассказ Фе-Фе после  очередной попойки. Я выслушал эту историю раза три, после чего под благовидным предлогом от общения за бутылью самогона уклонялся. Не то, чтобы брезговал Фе-Фе, кто я такой, просто тягаться с ним в пьянке мне не под силу.

Одна работа как-то оживляла Фе-Фе, вот я ему работу и подкинул.

Сделал доброе дело.

Начало дежурства. Солнце только-только село за горизонт, и потому невропатолог выпить успел немного, граммов сто настойки боярышника. Еще пятьдесят он выпьет к полуночи, еще – часам к трем утра, и последнюю стопочку уже после сдачи дежурства. Проверено многажды. Снимает, некоторым образом, стресс. Но по виду не скажешь, пятьдесят граммов настойки он выпил, или пятьдесят капель.

Я столь долго думал о Фе-Фе потому, что судьба его меня и занимала, и пугала. Пройдет совсем немного времени и я, не став ни доктором наук, ни профессором, тоже буду начинать дежурства с пузырька боярышника

Я опять порадовался, что день прошел трезво. В новооткрытом обществе анонимных алкоголиков районного центра Теплое, состоящем из одного меня, подобная психологическая поддержка считается действенным средством.

Придя домой, я поздоровался с Маркизой, переоделся в затрапез, выпил стакан противного зеленого чаю (противный, а аппетит отбивает) и начал рассматривать подарки. Пистолет мне понравился куда больше баллончика. Умом я понимал, что он, пистолет, может запросто спровоцировать на выстрел из оружия настоящего, того, что с пулями. Баллончик в этом смысле предпочтительнее. Но, с другой стороны, сам вид пистолета действует на хулигана весьма отрезвляюще, а баллончик, что баллончик… Одни слезы…

Фу, какие хулиганы! Мне ведь упырей бояться велено, «мнимовоскресших». Детей Луны.

Колышков, что ли, натесать. Дубовых по одним источникам, осиновых по другим.

Топор у меня был, туристский, когда-то я в туристские походы ходил. Потом в другие походы, не туристские. От первых остался топорик, от вторых – лопатка саперная. И топором, и лопатой – хоть брейся, до того остры. Лежат себе в кладовочке, всегда готовые к труду и обороне. Я, словно известное животное господина Буридана, гадал, что выбрать. Если я возьму лопатку, соседи решат, будто мне хочется выкопать ямку и посадить дерево. Вишню у дороги, например. А если я возьму топорик, то они решат, что я хочу срубить что-нибудь, вроде засохшего клена у той же дороги, который часто цепляет прохожих, а некоторым даже рвет одежду. 

Топорик я положил под диван,   а лопатку носил то в коридорчик перед дверью, то в ванную. Никак не мог решить, где она нужнее. Моюсь я, например, намылился мылом душистым, а в дом  упырь  пробрался. Что прикажите делать?

Решил, раз уж пришла идея, помыться. И только ступил ногою в горячую воду, как стук в дверь.

Положим, упырь стучать вряд ли станет, но я все равно вздрогнул. Потом вытащил из воды ногу, вытер ее. Закрыл кран и накинул банный халат.