Помоги проекту - поделись книгой:
— Кто подписал приказ?
— Оберст Лахузен-Вивермонт.
— Ты перебрался в Управление Аусланд ОКВ Абвер-2?
— Да. Тебе знакомо имя моего нового шефа?
— Кое-что слышал. Он австриец. В прошлом году получил оберста. Умен, проницателен. Профессиональный разведчик. Служил в австрийской армии. Затем перешел в вермахт. О нем мне рассказывал Андрей Константинович. Они знакомы. Их познакомил Гелен. Здесь, в Смоленске.
Позже Радовский узнал и другие подробности из биографии своего шефа.
Родился в 1897 году в Вене. Блестяще окончил Военную академию Марии-Тересии в Виннер-Нойштадте. В 1915 году получил свой первый офицерский чин — лейтенанта от инфантерии. Летом 1936 года в чине оберст-лейтенанта получил перевод в австрийский Генеральный штаб.
— Ты знаешь, что такое Абвер-2?
— Да, конечно. Диверсионно-разведывательная работа. Звучит красиво, почти романтично. Но заниматься придется зачисткой деревень и лесов по эту сторону фронта от партизан. Приказано формировать роту для абвергруппы Schwarz Nebel — Черный туман. Разумеется, под присмотром инструкторов. Конечно же, немцев. Но не остзейцев. С нашими хоть можно договориться. А с этими… Сразу после отпуска предписано начать работу по подбору личного состава для двух взводов. Буду готовить диверсантов. Из всякого отребья. Набирать придется в концлагерях. Добровольцев. Ты слышишь, Вадим, — до-бро-воль-цев. Звучит по меньшей мере издевательски. В перспективе — развертывание роты до трехвзводной.
— Что ж тут плохого? Ты будешь командовать русскими. В лагерях… Что творится в лагерях, Георгий! А у тебя есть возможность спасти хоть несколько десятков. Так что тебе все же предстоит командовать русскими солдатами.
— Русскими солдатами… Последний раз, Вадим, мы с тобой командовали русскими солдатами под Ново-Алексеевкой.
— На той стороне тоже были русские.
— Когда обращаешься к ним с предложением вступить в русское формирование на стороне вермахта, из строя выходят, как правило, люди совершенно определенного сорта. Иногда — такие хари… И работать приходится именно с ними. И они потом задают тон в подразделении. Волевые, наглые, эгоистичные, без предрассудков. Абсолютно свободные от условностей десяти заповедей.
Однажды Зимин спросил:
— Георгий, все забываю тебя спросить, помнишь, ты часто вспоминал о какой-то родственнице, не то племяннице, не то троюродной сестре? Она была отправлена из Новороссийска еще весной того же двадцатого. Что с ней? Ты разыскал ее? Она жива?
— Нет, я не нашел ее.
— Жаль, жаль. — Он похлопал его по плечу. — Но это ничего не значит. Она наверняка жива. И ждет тебя. — И Зимин улыбнулся.
Радовский молча кивнул.
— А не навестить ли нам девочек, дружище? — предложил вдруг Зимин. — Чтобы тебе через эдак пару месяцев, когда будешь колесить со своими молодцами по деревням где-нибудь в окрестностях Вязьмы или Спас-Деменска в поисках партизан, было что вспомнить. Хоть что-то приятное. Не один треп подвыпивших чудаков, которые все еще не избавились от величайшей иллюзии — великой и неделимой…
— За эту иллюзию стоит умереть.
— Умереть? — Зимин посмотрел в глаза Радовскому. — Без этой иллюзии трудно жить. Но умирать за нее… Подождем умирать, дружище.
В тот же вечер они пустились в недолгое пешее путешествие по одной из центральных улиц города. Пройдя несколько кварталов, свернули в темный переулок и вскоре оказались перед парадным небольшого двухэтажного дома, отремонтированного, как видно, совсем недавно.
— Заведение фрау Эльзы. Только для офицеров. Первоклассный товар. Никакого сравнения со шлюхами грязных тараканников Константинополя. Помнишь? Клиенты стояли в очередь. Особенно к русским дамам. Турки, французские матросы, греки, итальянцы, евреи, армяне, сирийцы. Дамы не успевали сделать после очередного клиента самое необходимое… Дикие драки в очереди к какой-нибудь мадам Тане. Что молчишь, Георгий? Ты ведь все помнишь. Такое не забывается.
— Мы были молоды, Вадим, и это нам помогло многое пережить. В том числе и тот ужас. Который, кстати, пережили не все. Особенно те, у кого на родине остались семьи. А вот теперь мы уже не так молоды и выносливы.
— Да. Но попробуем пережить и это.
— А где желтый фонарь? — усмехнулся Радовский, указывая на белый фронтон парадного. Все же хотелось отвлечь и себя, и друга от мрачных мыслей.
— Война. Светомаскировка, — развел руками Зимин.
— Неужели большевики залетают и сюда?
— Залетают. Ты ни разу не попадал под их бомбежку?
— Попадал. И под налеты «петляковых» сталинских соколов, и под налеты «штук» соколов Геринга. Разница небольшая. Потери в личном составе примерно одинаковые.
Возле парадного они остановились и закурили. Торопиться было некуда. Хотелось еще поговорить. Вспоминали то Крым, то Кутепию, то скитания по «европам». Радовский снова подумал об Анне. И все-таки хорошо, что он отправил ее на тот глухой хутор. По крайней мере, если случится катастрофа, она останется в России. А после такой войны Россия, конечно же, будет другой. Большевики разрешили богослужения, говорят, вводят погоны. Интересно, какими будут офицерские погоны? Неужто золотыми? Очень может быть. И он, Радовский, без Анны наконец-то получил то, чего ему всегда не хватало, — свободу. Солдат на войне не должен быть связан ничем и никем, кроме приказов и командиров. Рано или поздно придется отступать. Быть может, бежать. А бежать вместе с Анной и ребенком… К тому же англичане вряд ли простят немцам все, что они натворили. И в Африке, и на островах. Союзники выпотрошат Германию до основания. Вытряхнут из нее все. Как солдаты вытряхивают «сидора» пленных…
Когда они уже поднимались по ступеням к высоким черным дверям, скудно освещенным тусклым светом, проникающим откуда-то сверху, из-под фронтона, их окликнули по-немецки. Это был ночной патруль. Зимин тут же отозвался, тоже по-немецки. Радовский вытащил свое офицерское удостоверение.
— Когда вы отбываете в свою часть, господин майор? — спросил его пожилой оберфельдфебель, внимательно изучая под лучом карманного фонарика документы Радовского.
— Через четыре дня, как сказано в командировочном удостоверении, господин оберфельдфебель, — ответил Радовский тем же спокойным тоном, каким был задан вопрос, и не удержался от короткого комментария: — Но это не имеет никакого значения, не так ли?
— Для вас — имеет, — услышал он тот же равнодушно-спокойный голос начальника патруля.
— И какое же?
— Вы отбываете на передовую?
— Да.
— Я был на передовой с июня по декабрь, пока не обморозил ноги под Медынью. Там, говорят, уже русские.
— Да, Медынь и Юхнов оставлены.
— Так вот пуля с той стороны прилетает всего за какие-то секунды. Хлоп — и в каске дырка. Так что советую вам задержаться здесь на эти несколько секунд, чтобы ваша пуля пролетела мимо.
Они рассмеялись. И немец, как бы между прочим, заметил:
— А вы разговариваете с акцентом. Как это понимать, господин майор?
— Господин оберфельдфебель, мой акцент очень легко объясним: я — русский.
— Ах вот как! Понятно. — И немец кивнул на дверь. — Впрочем, сюда действительно ходят в основном русские.
— И поэтому вы так пристально контролируете этот район? — вмешался в их беседу Зимин.
— Да, господин оберштурмфюрер. А ваш акцент почти незаметен. Всего вам доброго. Хайль Гитлер.
— Хайль, — ответили они патрулю.
И уже за дверью парадного Зимин вспомнил той же двадцатилетней давности историю, о которой знали все галлиполийцы и вся русская колония Константинополя:
— Помнишь, Георгий, когда мы пошли полным каре на комендатуру и разогнали сенегальцев?
Это случилось вскоре после того, как они обосновались в Галлиполи. Все войска, благополучно добравшиеся до турецкого берега, были сведены в 1-й русский армейский корпус под командованием генерала Кутепова. Галлиполи — маленький городок, вроде Юхнова, сильно к тому же разрушенный недавним землетрясением и артобстрелами англичан. Корпусу отвели небольшой участок земли вокруг старинной четырехугольной башни, оставшейся еще со времен генуэзцев. Говорят, в этой башне когда-то содержались пленные запорожские казаки, а потом солдаты русско-турецкой войны за освобождение Болгарии. Французы забрали у корпуса все: и корабли, и грузы, среди которых были тюки с продовольствием, ящики с боеприпасами, оружие. Взамен обязались поставлять корпусу необходимое и достаточное количество продовольствия. Но, вопреки договоренностям, поставки сокращали почти ежедневно. Приходилось искать средства для пропитания самим. Городок постепенно превратился в одну сплошную толкучку, где торговали буквально всем. Часы, обручальные кольца, револьверы, шинели обменивались на продукты. Все уходило по дешевке, за горсть фасоли отдавали мундир Дроздовского полка, за кисет табаку — серебряную ложку из фамильного сервиза. Порядок поддерживался благодаря строжайшей дисциплине. Иначе бы корпус превратился в неуправляемую орду, дикое, голодное, обозленное поражением стадо. Кутепов издал приказ, по которому запрещалось употребление бранных слов, но разрешил дуэли как способ разрешения конфликтов между офицерами. Однажды патруль сенегальских гвардейцев арестовал двух русских офицеров за то, что они, подвыпив на последние гроши, шли по базару и горланили: «Соловей, соловей — пташечка…» Патрулю офицеры не подчинились. Тогда их скрутили силой, избили прикладами. О происшествии тут же доложили в штаб корпуса. Начальник штаба генерал Штейфон тут же отправился к французскому коменданту и потребовал освобождения своих подчиненных. Комендант Галлиполи майор Валер категорически отверг требование русского генерала и вызвал караул. Тогда Штейфон, в свою очередь, вызвал две роты юнкеров Константиновского военного училища, к которым примкнули также многие офицеры. Роты построились в боевой порядок и двинулись на комендатуру. Сенегальцы разбежались. Бросили пулеметы и охраняемые помещения. После этого случая майор Валер больше не посылал свой патруль в город. Среди офицеров, присоединившихся к юнкерам-константиновцам, оказались и Радовский с Зиминым.
В довольно просторном фойе, освещенном приглушенным светом и обставленном дорогой, но обшарпанной мебелью, видимо, наспех свезенной сюда по приказу какого-нибудь интенданта, пахло празднично — то ли дорогой парфюмерией, то ли фруктами. Радовский давно отвык и от того, и от другого. Вверх вела белая лестница с серыми, глубоко вытертыми ступенями. И там стукнула дверь, и тут же радостный женский голос окликнул их:
— О! Кто к нам пожаловал! Вадим Дмитриевич! Вадичка!
— Лизонька! — театрально кинулся к лестнице Зимин. — Вы все хорошеете, прелесть вы наша!
Радовский невольно поморщился. Благо, в темноте этого, видимо, никто не заметил.
Хозяйке на вид было лет сорок пять. Вторая молодость располневшей женщины, к тому же, видимо, одинокой. Это Радовский определил сразу, по взгляду больших карих глаз, с любопытством скользнувших по его лицу и на мгновение задержавшихся в притворной нерешительности. Она тоже изучала его. Интересно, что она подумала о нем? Потрепанная всеми вселенскими ветрами физиономия незадачливого искателя фортуны здесь, в Смоленске, где русские в тылу у немецкой армии торопливо строили столицу новой России, новой, очередной своей утопии, была, конечно же, не диковинкой. Кого она в нем видела, эта женщина, у которой тоже было свое прошлое? Усталого человека, опирающегося на самодельную трость и всячески старающегося скрыть, что без нее ему не обойтись? Авантюриста, которому безразлично, с какой армией искать свою фортуну? Жестокого фанатика офицерской чести?
— Радовский Георгий Алексеевич, мой боевой товарищ, — с тою же театральностью, но уже не так восторженно представил его Зимин.
— Фрау Эльза.
— Вадичка, ради бога, перестаньте. Для друзей — просто Лиза.
Радовский поцеловал ее руку, которая оказалась маленькой и прелестной, как у курсистки. Пальчики Лизы были теплыми, немного влажными, видимо, от волнения, и пахли французскими духами.
— У вас прекрасные духи, мадам, — сказал он, улыбаясь в усы. — Но ручка еще прелестней.
— Духи из Парижа, — засмеялась Лиза, явно взволнованная второй частью комплимента. — Вадичка нас не забывает.
— Вадим, ты занимаешься коммерцией? — Радовский обернулся к Зимину.
— Дружище, сейчас все занимаются коммерцией. Если мы хотим построить новую Россию, то главные механизмы экономики должны быть в наших руках. В том числе и вот в этих прелестных ручках! — И Зимин ловко перехватил руку растерявшейся Лизы и энергично расцеловал ее.
— Господа, вы меня смущаете прямо в прихожей, — наконец, нашлась и она.
Они рассмеялись и пошли по белой лестнице вверх, где в комнатах уже слышались приглушенные женские голоса.
— Сашенька сегодня свободна? — услышал Радовский полушепот Зимина.
— Да. Я ее сейчас позову.
— Не для меня…
— Хорошо, хорошо, Вадичка… Я все поняла. Предупрежу…
— Какая ты умничка. Нам пару шампанского и коньяк. И еще, как всегда, шоколад и фрукты.
— Хорошо, хорошо, Вадичка. А кого позвать для тебя?
— Эту ночь, дорогая Елизавета Павловна, я хотел бы провести с вами!
— Ах ты, испорченный мальчишка!
Радовский услышал возню, притворное рычание Зимина и восторженные всхлипы Лизы.
Да, неплохо они тут устроились. Тихие ночи без обстрелов и бомбежки. Тихое заведение. Шампанское, фрукты, французские духи… Не оборачиваясь, Радовский продекламировал:
Он шагнул в распахнутую дверь и оказался в просторной зале, драпированной зеленым бархатом и тяжелыми портьерами до самого пола. Паркет был навощен. Пахло так, как пахнет в старом платяном шкафу, из которого только что убрали всю одежду. Одежда всегда хранит запах человека, носившего ее. Вот и эта просторная комната, загроможденная вдоль стен тяжелыми складками зеленого бархата и просторными кожаными диванами, пахла людьми, в разное время бывавшими здесь. Это был запах женщин и мужчин в минуты их откровения, подавленного страдания и притворной любви, которая в какое-то мгновение могла стать настоящей.
Они подошли к столу, на котором уже стояли бутылки, фужеры и фарфоровая ваза с фруктами. Зимин налил коньяку. Они выпили. Радовский продолжал принюхиваться к позабытым запахам забытой жизни. Зимин заметил это и сказал:
— Ты и ее будешь обнюхивать? Смотри, не испугай.
— Кого?
— Сашеньку. Сейчас увидишь ее.
Вскоре в комнату вошли две девушки. Простучали каблучки, послышался смех, в котором Радовский сразу поймал фальшивые ноты все той же театральности и человеческой порочности, слегка замаскированной показной профессиональной развязностью.
— Меня зовут Сашей, — сказала блондинка и оперлась на его плечо, обдавая запахом дешевых духов и здорового молодого тела.
Радовский поймал ее руку и поцеловал прохладные пальцы, которые мелко дрожали, словно от холода.
— Что с тобой, милая? — наклонился он к ней и снова мысленно повторил:
— Ничего, — улыбнулась она, неумело скрывая напряжение.
— Ты вся дрожишь.
— Это сейчас пройдет.
Через две недели на старенькой трофейной полуторке Радовский мчался по Варшавскому шоссе в сторону Рославля. Ему предстояло набрать партию добровольцев для формирования новой боевой группы. Там, в Рославле, он действительно вспомнил дни, счастливо проведенные в Смоленске. Запах духов, а может, фруктов, блондинку, ее мимолетную дрожь. И разговоры за столом. Пустые, нелепые разговоры, которые на фоне действительности рассыпались и втаптывались в заплеванную землю, как стреляные гильзы под ногами солдат.
А еще неделю спустя «Черный туман» получил первое свое задание: проникнуть в ближайший тыл русских, установить наблюдение за участком Варшавского шоссе, установить, сколько и какой транспорт движется в сторону фронта и обратно; тяжелую бронетехнику и артиллерийские орудия зафиксировать с точностью до единицы; на обратном пути оставить в тайнике в условленном месте, указанном на карте, комплект батарей питания для рации. В группу он включил ветеранов из остатков боевой группы первого формирования: Старика, Лесника и радиста Синенко по прозвищу Синий. Другим он не доверял так, как этим. Пока отлеживался в госпитале и ездил в Смоленск, две группы из его роты были заброшены через линию фронта в полосе русских 43-й и 33-й армий. Шесть и одиннадцать человек. Первая — с разведывательной целью. Вторая, состоявшая в основном из специалистов-саперов, имевшая задачу взорвать несколько мостов близ Варшавского шоссе, ни сразу, ни дня два спустя, в контрольное время, не вышла на связь и не вернулась в назначенное время. Однако вскоре радиопередатчик второй группы появился в эфире в своей частоте. Позывные давал правильно. Но радисты в штабе корпуса обнаружили, что работа радиопередатчика ведется под контролем. Из штаба корпуса, из отдела Один-Ц — разведка, прибыл офицер с переводчиком. Задал несколько вопросов ему, Радовскому, командирам взводов, добровольцам. Уехал. А через два дня нагрянула проверка. В казармах и в домах, где квартировали офицеры, все перевернули вверх дном. Ничего не нашли. Рота тем временем по приказу проверяющего офицера занималась на плацу строевой подготовкой. Без оружия. И слава богу.
Проверяющие ничего не нашли. Немцы уехали ни с чем. На следующий день последовал приказ сдать оружие в ближайший немецкий гарнизон, передачу оформить документально, а личному составу роты приступить к строительству моста, разрушенного налетом авиации противника, и предмостной насыпи; для несения гарнизонной и караульной службы старшим наряда из числа сержантского состава разрешалось ношение на поясном ремне холодного оружия — кинжального ножа. Винтовки и пулеметы из роты вывезли при полном молчании застывшей на плацу роты. Но когда немцы предложили сдать свои табельные пистолеты и офицерам, произошла короткая заминка, едва не закончившаяся рукопашной схваткой. Офицеры отказались сдавать оружие, а солдаты покинули строй и двинулись к грузовику, в кузове которого лежали их винтовки, автоматы и пулеметы.
Через несколько дней после этого инцидента из Смоленска вернулся Радовский.
— За кого нас тут держат? — возмущались взводные и офицеры штаба.
— Им нужны наемники, а не союзники.
— В штабе дивизии нам не доверяют. Мы как были для них
— Рабы… Быдло… Этого мы и под райкомами нахлебались…
— Солдаты не хотят выполнять приказы, — жаловались взводные подпоручики.
— Говорят, немцам земля наша нужна. К нам, мол, и к нашим семьям они относятся как к рабочему скоту. Что творится в оккупированных районах… В лагерях…
Поделиться книгой: