Помоги проекту - поделись книгой:
— К вам назначается новый командир взвода — лейтенант Грохотало. Фронтовик... сам с Урала. Службу знает и с вас потребует как надо. Ну, а ближе узнаете друг друга потом. Вопросы есть?..
— А он — строгий? — серьезно спросил правофланговый, сухой и угловатый ефрейтор.
Во второй шеренге послышались сдавленные смешки, а Блашенко вспылил:
— Что за шутки в строю, Таранчик! — и сухо добавил: — Послу́жите — узнаете.
На этом и кончилось первое знакомство. В ротной канцелярии Грохотало спросил у Блашенко, что за человек ефрейтор Таранчик.
— Прикидывается чудаком, — подумав, ответил тот, — а вообще-то парень занозистый. Вредного будто ничего не делает, а другой раз так уколет, что больно бывает...
Перед вечером, когда, улеглась сутолока первого дня на новом месте, осталось перетащить вещи в назначенную комнату, получить казенную постель — и можно считать себя дома. Вместе со связным Грохотало отправился к Горобскому и застал его за сборами. На полу валялись альбом с фотографиями, конверты, картонные коробки.
— Ах, это вы, милейший! — воскликнул он. — Проходите вот сюда. В комнате, как видите, беспорядок, но это уже не имеет значения... Душа поет, а ноги пляшут. — И он лихо притопнул щегольским сапогом.
— Стало быть, есть причина, — безразлично ответил Грохотало. Как только он ушел от своего взвода, на него снова насела этакая придавленность. А встрепанный вид капитана и его наигранный восторг даже обозлили Грохотало. Разговаривать не хотелось.
— Э-э, да какой же вы сухарь: не можете даже порадоваться с человеком, который едет домой, в Россию. В Р о с с и ю! Одно слово что значит! — Горобский шагнул к Володе и начал трясти его за плечо, словно хотел разбудить. — Нет, я вижу, вы — просто обрубок. Да вы представляете: пройти чуть не всю войну, к тому же еще в разведке, пережить весь этот ад и... остаться живым. Живым остаться! И вот судьба в лице полкового писаря уже заготовила мне билет в Россию, в отпуск!..
Не стыдно было и позавидовать такому счастливчику. Ведь в отпуск удавалось выбраться немногим. А когда-то дойдет очередь до Грохотало? Он так и не смог оживиться, порадоваться вместе с товарищем. Сухо поблагодарив капитана за приют, направился к выходу.
— Приходите проводить! — крикнул Горобский вдогонку.
2
Перед лейтенантом Грохотало стоит взвод. В строю — молодые, одинаково одетые люди. Издали в первое время их даже перепутать можно, принять одного за другого. Но приглядись хорошенько, поживи с ними и увидишь, как не похожи они друг на друга.
Чумаков, помощник командира взвода, человек не по годам серьезный. Подчиненные уважают его и выполняют приказания точно, со старанием. Он отпускает взвод, чтобы солдаты взяли оружие и приготовились к тактическим занятиям. Сам же, не сходя с места, следит за солдатами. Строгий, безупречной выправки командир, он действительно может служить примером для любого.
У стеллажа, где стоят пулеметы, командир первого отделения сержант Жизенский, невысокий, весь подобранный, словно обточенный, запальчиво приказывает:
— Таранчик, бери станок!
— Не возьму, — с убийственным спокойствием отвечает Таранчик.
— Почему не возьмешь? — горячится Жизенский.
— Первому номеру положено тело, а не станок.
— Но ведь ты всегда носил станок.
— Всегда носил не по уставу, а сегодня по уставу. Пусть второй номер несет... Бери, бери, Соловушка, не стесняйся, — говорит Таранчик и легко кладет себе на плечо отнятое от станка тело пулемета.
— Давайте мне, — вздыхает маленький кругленький Соловьев. Жизенский помогает ему взвалить на плечи двухпудовый станок «максима», и они идут в строй.
Таранчик прав: действительно, по уставу первый номер должен нести тело пулемета, а второй — станок. Но ведь носил же он станок до сих пор? Косые взгляды Таранчика в сторону взводного дают основание думать, что прибытие нового командира имеет какое-то отношение к его действиям. Кажется, ждет реакции лейтенанта на свой поступок. А Грохотало, насупившись, будто не замечает его...
Когда отшумела учебная атака и был объявлен отдых, солдаты собрались в круг, закурили. Весь полигон, покрытый мелкой травой, изрезан траншеями и неглубокими балками.
Ефрейтор Таранчик расположился на самой высокой кочке, подвернув ноги по-татарски. Не спеша обшарив свои карманы и не найдя в них того, что искал, он приказал командирским тоном:
— Солдат Журавлев, — кисет!
Удивительно показалось Володе, что вместо солдата ему прямо-таки привиделся настоящий большой суслик. Стоя на коленях, Журавлев скрутил цигарку короткими широкими руками. Несколько раз он подносил закрутку к обветренным, побелевшим губам, лизал краешек бумаги остреньким языком и любовно поглаживал цигарку толстыми грязными пальцами. И поза, и эти движения в точности напоминали суслика, стоящего на задних лапках. И лицо его, скуластое и лукавое, шильцем заостренное книзу, тоже напоминало мордочку суслика. Неужели никто из товарищей не замечал этого поразительного сходства?
— Соврал бы что-нибудь, — попросил Журавлев, подавая Таранчику вышитый кисет.
— Врать не берусь, — возразил ефрейтор, скручивая «козью ножку», — а коли слухать станете, отчего не рассказать...
Видно было, что этот рослый, грубовато скроенный человек занимал во взводе какое-то особое место. Огромный, будто наклеенный, облупившийся нос, большие уши и большой рот делали его лицо смешным. Пилотка, хоть и была самого большого размера, не могла закрыть голову и едва держалась над ухом.
Стряхнув с шершавой ладони мелкую махорку, Таранчик глубоко затянулся крепким дымом и с торжественностью в голосе начал:
— То было, хлопцы, когда мы за Одер вышли. Да вы знаете, как тогда от нас фрицы бежали. Ох же и драпали, скажу я вам! Гонимся мы за ними, из сил повыбивались, а не догоним, да и только! Посмотрел на нас маршал Рокоссовский, видит: от души стараются хлопцы, а отстают от фашиста. Посадили тогда матушку пехоту на танки — да за ними! Вот где мы им пятки попридавливали! Влетаем в одну деревню, останавливаемся. Танкам заправиться надо, а пехота ж есть пехота: полдня просидели на танках, так и разминочка требуется. Великий пляс мы тогда устроили, прямо на асфальте. Здорово получается!
— И ты плясал? — поинтересовался Жизенский.
— А как же! На фронте я считался добрым плясуном...
— Да врет, как сивый мерин, — хихикнул Журавлев.
— Не мешай! — остановили его.
— Только мы расплясались, слышу: командир взвода кличет. Ох, и добрый был у нас командир, хлопцы! — Таранчик плутовато скосил глаза в сторону Грохотало и сокрушенно добавил: — Не-ет, такого командира я больше никогда не встречал...
Подзывает меня взводный вместе с молдованом Бентой и дает задание: прочесать с одной стороны пол-улицы. Я, конечно, старший. Хоть и был тогда рядовым еще, а уже доверяли. Заходим в крайний хауз, спрашиваем у хозяйки: «Солдаты есть?» — «Нет, — говорит, — никс, нету». Пошли на улицу. А у меня нюх собачий, это вы знаете (у кого махра есть, доразу учую). Обнюхал воздух — пахнет фрицами. Смотрю: под сараем солома свалена. Подхожу. А из соломы торчит подкованный ботинок и чуть-чуть этак пошевеливается. — Таранчик показал, как шевелился ботинок. — Ковырнул штыком, а он, дьявол, лежит и глаза прикрыл, будто мертвый, и винтовка рядом. «Вставай, — говорю, — чертова кукла!». Подымается эдакая жердь навроде меня, весь в соломе и руки — кверху. «Хитлер капут! Хитлер капут!» — бормочет. — «И без тебя, — говорю, — знаем, что Гитлер капут, а вас, чертей, сколько тут?» Крутит башкой. «Никс ферштейн», — говорит. Что с него возьмешь?
Бента забрал у него винтовку. А я пошарил в соломе — еще четверых выкопал. Бента забрал у всех фрицев винтовки, собрался нести. «Дурак ты, — говорю. — Что ты, ишак, что ли?». Вытащил я из винтовок затворы, отдал их Бенте, винтовки приказал фрицам взять «на плечо», а мы с Бентой — сзади, винтовки — «на руку». Так до командира прибыли. Солдаты смеются: им что! А мне, конечно, попало от командира взвода как полагается. «Почему, — спрашивает, — не разоружил?» — «Да как же, — говорю, — не разоружил: затворы-то вон все у Бенты». — «А штыки — зачем?» — спрашивает. Ну, тут уж пришлось мне идти, как говорится, на «храбрость»... «Русский, — говорю, — штык трех немецких стоит. А нас — двое. Да нам не страшны шесть штыков, а их только пять. Чего ж тут бояться?».
— Выкрутился-таки! — подхватил кто-то из солдат.
— И простил тебя командир? — спросил Грохотало Таранчика под общий смех.
— Простил! Это, может, какой другой не простил бы, непонимающий, а тот простил. Я же говорю, что добрый был командир. Все простил, еще и за храбрость похвалил...
— Тебя не наградили за это?
— А куда вы девали пленных?
— Э, хлопцы, награды мне и не надо. А зря их вели до командира полка: отпустил на все четыре. «Идите, — говорит, — работайте...».
Было видно, если Таранчика не остановить, не поднять взвод, его рассказов хватит до вечера.
После команды «разобрать оружие», взводный заметил, что станок пулемета первого отделения надежно покоился на крепких плечах Таранчика, а Соловьев, подпрыгивая около него с телом пулемета, не очень уверенно просил отдать станок.
— Нет, Соловушка, ты устал. Тебе, пташка, и того хватит, что несешь, — говорил Таранчик с такой нежностью, какой вроде бы в его угловатом складе и не должно быть.
Тут Грохотало убедился окончательно, что все эти фокусы со станком предназначены исключительно для «пробы» нового взводного.
Когда вернулись с занятий, дневальный сообщил лейтенанту, что просил зайти капитан Горобский: его связной приходил дважды.
У подъезда стояла тачанка, запряженная парой гнедых коней. Из дверей вышел солдат с двумя чемоданами, а за ним — офицеры и среди них — Горобский. Проводы, оказывается, уже закончились. Отпускник, заметно покачиваясь, на ходу прощался с товарищами.
Грохотало замедлил шаг, когда заметил в этой компании майора Крюкова. Тот суетливо ткнул на прощанье руку Горобскому, хлопнул его по плечу и, будто не заметил подходившего лейтенанта, отворотив раскрасневшееся лицо, зашагал от подъезда.
— А-а, милейший! — увидев Грохотало, простонал капитан, как от зубной боли. — Вот видите, друзья, этот новый товарищ неисправим: он вечно опаздывает. Вы, случайно, не проспали, герр лейтенант? Или у вас в полку было заведено опаздывать?
— Простите, — закусил губу Грохотало. Ему не хотелось затевать спора, но и притворяться равнодушным он не умел. — Разве можно судить о дисциплине целого полка по одному человеку, который считает за обязанность довести занятия с солдатами до конца?
— Не знаю, милейший, не знаю, — заметив резкость, изменил тон Горобский. — Н-не могу знать... Н-ну, что ж... Вместо «здравствуйте» мне придется сказать «до свидания». — Он подал Грохотало руку и подчеркнуто вежливо добавил: — До свидания, милейший!
Горобский неловко плюхнулся в тачанку, и она легко покатилась к въездной арке.
3
Вскоре пришло пополнение.
Среди новичков, прибывших во второй взвод, не нашлось фронтовиков. Это были люди, угнанные на работу в Германию в годы фашистской оккупации. После освобождения из лагерей их призвали в армию.
Правофланговым в маленьком строю взводного пополнения стоит Земельный. Это — богатырь. Крупные черты лица, глубокие складки на. лбу и сильный коричневый загар придают ему вид суровый и даже мрачный. На вопросы отвечает неохотно, густым басом.
Рядом с ним Путан кажется маленьким, хотя это человек среднего роста, коренастый и крепкий. Лицо — скуластое. А в серых глазах у него какая-то давнишняя грусть, оставшаяся, видимо, с тех пор, как увезли его фашисты из родной деревни.
В самом конце — маленький солдат. Он похож на подростка, одетого в военную форму. Гимнастерка висит на худеньких плечах, но заправлена аккуратно. Солдат подтянут, стоит прямо, смотрит бодро. Это — Колесник. На вопрос взводного, сколько ему лет, бойко отвечает:
— Вчера исполнилось восемнадцать.
— В армии давно?
— Я доброволец, товарищ лейтенант. Из лагеря домой не поехал: решил сразу отслужить, а потом и домой. Уж год дослуживаю.
— Как же тебя приняли досрочно?
— Я год себе прибавил, оттого и приняли. Документов-то у нас не было никаких.
...В пятом часу утра, когда спалось особенно крепко, Грохотало почувствовал резкий толчок в плечо и, не проснувшись как следует, вскочил с койки.
— Тревога! — еще звенело в ушах, а дежурный по роте — уже за дверью. Оставив ее распахнутой, он устремился в другие двери, которые тоже оставлял открытыми, и надрывно взывал: «Тревога! В ружье!»
В казарме творилось то, что всегда бывает по тревоге. Кое-где еще мелькали простыни, взвиваясь выше второго яруса; глуховатый бас сердито бубнил спросонья, что кто-то навернул его портянку, а ему осталась чужая; солдаты, продолжая одеваться на ходу, бежали к оружию. Щелкали пулеметные замки, винтовочные затворы, шуршали по стеллажу разбираемые коробки с лентами; кто-то негромко стучал крышкой по коробу пулемета, стараясь надеть возвратную пружину, а она без конца срывалась со шпенька.
Среди этого приглушенного шороха, возни и щелканья послышался веселый голос лейтенанта Мартова, командира первого взвода:
— Лейтенант Грохотало, ко мне!
Володя подошел к Мартову, стоявшему в противоположном углу казармы.
— Ты бы помог своему Таранчику собраться. Видишь, как старается человек, вспотел даже.
Посмотреть было на что. Таранчик сидел на койке и торопливо сматывал валиком обмотку. Ни единая пуговица на гимнастерке не была застегнута. Пилотка сидела на затылке поперек головы.
— Вот скаженна! — ворчал он вполголоса. — Ну чтоб хоть покороче была, так нет же — на тебе, ровно два метра! По уста-аву!..
В это время валик обмотки снова выскочил из дрожащих рук Таранчика и не спеша развернулся по полу.
— Тьфу, проклятая! Да так десять метров перемотаешь!.. И зачем только мама на свет родила такого урода! У всех ноги как ноги, а тут... И-эх!
Таранчик яростно скомкал обмотку и опять начал навертывать. Да и как ему было не досадовать: все солдаты ходили в сапогах, а на его ногу не могли подобрать на складе, и пришлось их специально заказывать.
— Таранчик, чего ты там копаешься? Бери свой станок! — кричал от стеллажа командир отделения, сержант Жизенский.
А из дверей дежурный по роте торопил:
— Выходи строиться!
— Таранчик, в строй! — крикнул Грохотало, и они вместе с Мартовым побежали на улицу.
Там в сероватой предутренней мгле поротно выстраивался весь полк. Чумаков уже построил взвод. Солдаты, поеживаясь от утренней свежести, стояли в строю, но кто-то еще застегивал пуговицы, кто-то прилаживал поплотнее шинельную скатку, кто-то проверял оружие.
За минуту до того, как командир роты подал команду «равняйсь», Володя проверил солдат взвода и остановился перед Таранчиком, будто наскочив на препятствие: тот стоял на правом фланге в полной боевой форме. Все пуговицы застегнуты, гимнастерка заправлена без единой морщинки, скатка — на месте, как и полагается, подложена под сгиб пулеметного хобота.
Другие солдаты взвода тоже успели собраться вовремя. Только Соловьев все еще копался со скаткой. Этот кругленький человечек всегда отставал, и Таранчик никогда не упускал возможности подтрунить над ним. Но тот же Таранчик защищал Соловьева от насмешек, солдат и помогал ему во всем.
Серые глаза Соловьева под темными бровями были так наивны, а припухшие губы и розовые щеки придавали ему такой детский вид, что в первое время Грохотало никак не мог относиться к нему так же требовательно, как к остальным.
— Р-рота, р-р-равняйсь! — Блашенко очень любил командовать. — Смир-р-рно!
После обычных рапортов о готовности подразделений и многократных проверок полк двинулся в путь. Колонна длинной змеей ползла по улицам спящего города. Даже деревья и те, казалось, дремали. Солдаты, не доспавшие положенных часов, глухо покашливали, вполголоса перекидывались редкими шутками...
Уже в походе стало известно, что марш будет длительный. Поговаривали, будто обратно полк не вернется, но по-настоящему никто ничего не знал. Такова судьба солдатская: встал, встряхнулся и пошел хоть на край света.
...Дорога шла по совершенно открытой местности. Парило. Подразделения далеко растянулись по шоссе. Впереди показалась деревня. На обочине дороги остановился открытый автомобиль. Из него вышел полковник Тарунин и, стоя на бровке, подбадривал проходящих солдат:
— Веселее, орлы! Выше головы! Песню!
Кто-то впереди трубным голосом завел:
И подхватили все:
На окраине деревни загремел полковой оркестр. Колонна приближалась к нему, и звуки оркестра все более заглушали песню.
— Отставить песню! — скомандовал Блашенко.
Поделиться книгой: