Горячая купель

Батов молчал. Он без труда догадался, чьих это рук дело, и напряженно перебирал в памяти все встречи с Крюковым. Последняя стычка была там, в лесу, когда Батов без разрешения взял коня майора. Батов уже почти забыл об этом случае и теперь не мог вспомнить ни одной ссоры с майором после схватки в лесу, когда погибла головная походная застава. Казалось, что майор совсем забыл минувшие распри и хотел, чтобы о них забыли все.

— Может быть, вы скажете, — спросил Батов, — за что я арестован?

— Я все скажу, только ты потом не запирайся: пока — за попытку к самоубийству, а там следствие покажет, что тебя толкнуло на этот шаг. Матерьяльчика на тебя собралось достаточно...

— Х-хо! А это зачем? — громко спросил капитан, копаясь в чемодане и вытащив со дна книгу Гитлера «Майн Кампф».

— А вам известно, из чего переплет у этой книги? — зло ответил Батов вопросом на вопрос.

— Допустим, из человеческой кожи... И что же из этого следует?

— То, что нашим людям такие вещи надо показывать и рассказывать о них правду.

— Смотри ты, какой догадливый! Думаешь, без тебя об этом некому позаботиться?

За дверью взревел мотор автомобиля, капитан захватил дневник и книгу, коротко бросил:

— Пошли!

На улице в десяти шагах от домика стояла машина с закрытым кузовом.

— Вот дак почет победителю! — негромко вздохнул Боже-Мой, стоя недалеко от машины. Капитан так посмотрел на него из-под густых серых бровей, что тот попятился.

От деревни неслась Верочка. Она махала рукой, просила подождать. Но солдат подтолкнул Батова в спину, арестованный шагнул по железным ступенькам в кузов. Дверка со скрежетом захлопнулась. В крохотное зарешеченное оконце, по которому кривыми струйками стекала вода, Батов смутно видел, как промелькнула Верочка... Машина рванула с места.

Удивительно... Батов и сам бы не объяснил своего состояния, но ему не было ни больно, ни страшно... Жаль расставаться с Верочкой. Володя ничего не знает, и вполне возможно, что они теряют друг друга навсегда. Больше ему некого терять. И его никто не станет разыскивать, кроме этих двух человек.

На минуту ему почудилось, что стоит он перед холодной пустотой, в которой все замерзает. И он замерзнет. Чтобы отвлечься от неприятного ощущения, Батов прильнул к оконной решетке. Там, на воле, мелькали перелески, поля... Немецкий крестьянин наверстывал упущенное в первые дни мая...

Машина въехала в какой-то город, попрыгала по булыжной мостовой и остановилась у края площади. Навстречу двигалась небольшая колонна пленных фашистских офицеров в полной форме, но без оружия. Впереди браво вышагивал полковник точь-в-точь такой же, как тот, что докладывал Батову о сдаче юнкерского училища. Офицеры гитлеровского рейха и здесь были дисциплинированны — шли правильными рядами, твердо печатая шаг. На лицах конвойных — абсолютное безразличие к стараниям господ офицеров. Колонна повернула как раз к тому месту, где стояла машина. Вот они идут — в погонах, в ремнях и даже с орденами, сверкающими из-под накидок. Откуда они, такие важные?

Батов оглядел себя: ни погон, ни ордена, ни ремня. Даже пуговицы Саенко так ловко срезал с гимнастерки, будто «молнию» расстегнул.

Колонна подошла совсем близко. Немолодой лейтенант из конвоя крикнул кому-то, глядя мимо машины:

— Принимайте посылочку от союзничков!

Ах, вон оно что! Это их оттуда прислали, с той стороны. Видать, неплохо жилось там этой братии. Батов перешел к противоположному окну.

— Нет, — ответил с крыльца уже знакомый капитан и пошел к машине. — Меня эти птицы не интересуют. У нас тут своя канареечка есть.

Батов содрогнулся. Сейчас для него не было ничего страшнее, ничего позорнее, чем встретиться с напыщенными гитлеровскими вояками. Все готов он вынести! Все! Но только не это. Только не дать врагу весело улыбнуться, издевательски усмехнуться над ним, вынесшим все, что выпало на его долю, во имя родной земли и того, что на ней есть!

Скрипнула дверка.

— Прошу, гражданин. Приехали, — объявил капитан.

— Не пойду.

— Это почему же, позвольте узнать?

— Не хочу показываться перед этими... в таком виде. — Батов указал в сторону кабины. А в глазах у него было столько решимости, что капитан, глядя на него, растерялся. Но только на какой-то миг. Потом сквозь зубы съязвил:

— Канарейка-то еще и с фокусом...

Он хотел захлопнуть дверь, но тут послышалась команда, и пленные двинулись по площади в обратном направлении. Батов тяжело, как свинцовую, поднял руку, отер со лба холодный пот и шагнул к выходу.

* * *

...Итак, полк расформирован. Уже получены указания, куда направлять подразделения. Чуть не половина офицеров полка должна отправиться в Бранденбург и влиться в другие части.

Уралов с утра ломает голову над трудной задачей: как тактично отказаться от предложения перейти на службу в органы госбезопасности. Два года перед войной оттрубил на такой работе. Теперь хотелось остаться в строю.

И сколько бы еще пришлось раздумывать — неизвестно. Зашел Крюков. Бросилась в глаза какая-то необычность во всем его облике. Сначала Уралов никак не мог определить, что же в нем необычного. И вдруг осенило. Уверенность, даже самоуверенность во взгляде и словах. Откуда это? Угодливости, заискивания — как не бывало! До чего изменился человек, перестав быть подчиненным!

— А вашего, так сказать, любимца сейчас увезли, — полунасмешливо, с нотками угрозы, сказал Крюков.

— Какого любимца?

— Лейтенанта Батова, о котором вы проявляли отеческую заботу. Увезли, так сказать, на черном вороне...

«Когда? За что?!» — хотел крикнуть Уралов, но вовремя опомнился, сказал:

— По-моему, товарищ майор, всем известно, что любимчиков и постылых у командира расфомированного полка не было.

— Возможно. Очень возможно! — хихикнул Крюков. Молодость и здоровье не позволяли ему скрыть чувство торжества от одержанной победы. И вдруг он сделался серьезным. — Этот кулацкий выродок ловко обошел многих. А майору Крюкову он не стеснялся плевать в лицо под таким высоким покровительством. Его и в партию протащили, так сказать, ему и звание повысили, и орденок вручили — в гору пошел человек. А ему после войны почему-то вдруг жить не захотелось. Дневничок, видите ли, вел. Книжечка, написанная Гитлером, в личных вещах у него обнаружена, так сказать...

Уралов молчит.

— Надо еще проверить, как он пролез в офицеры. Таких близко к армии не подпускали, не то что на офицерскую должность. Я в тридцать девятом был комендантом в поселке ссыльных — порядки знаю. А тут ему все почести и коллективное покровительство... Ну, да шут с ним. Я ведь зашел, так сказать, проститься. Еду в Потсдам, — и протянул руку. — Прощайте, товарищ подполковник.

— Счастливо, — невесело сказал Уралов, поднимаясь со стула.

В последний год войны Уралов было привык к мысли, что особые отделы существуют не для своих солдат и офицеров. Какая им еще проверка? Кровью своей доказали верность Отчизне. Победителей не судят... А вот, выходит, что судят.

Если учесть все факты, заботливо собранные Крюковым, и забыть все остальное в жизни и делах Батова, то легко ему не отделаться. Возможно, и с него, с Уралова, спросят за «любимца». Теперь объясняй, почему не прислушался к сигналам Крюкова, и что он еще там написал — как знать? Раньше, видно, боялся начинать это паскудное дело — свои же могли пристукнуть в бою «по ошибке»... А Батова едва ли все-таки по-настоящему привлекут — разберутся. Но вынести придется немало. Тут на ура не возьмешь...

Уралов вышел во двор, сел в машину (водил он ее сам) и поехал сообщить о своем согласии работать на предложенном месте.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Уже пятый час монотонно тарахтят колеса повозки то по асфальту, то по обкатанному до блеска булыжнику. Усталые потные кони, запряженные парой, изредка потрусят вялой рысцой и снова понуро шагают по жесткой дороге. Надоевшие понукания возницы уже не взбадривают их, не прибавляют прыти.

Спину и плечи под выгоревшей гимнастеркой нажгло до боли. Пить хочется, но вода в баклажке теплая и противная. Другой на месте Грохотало давно бы завалился спать — и пусть проплывают медленные версты с редкими придорожными яблонями, с деревеньками в стороне, машинами, то встречными, то обгоняющими повозку. Но Володя таращит покрасневшие веки, хотя две предыдущие ночи почти не спал.

Думы, как река, как эта дорога, тянутся бесконечной вереницей, тягуче цепляясь одна за другую...

Как было бы все проще и понятнее, если бы человек сам выбирал свою судьбу! Но никому этого не дано. Порою так все склеится-сложится, что и во сне не приснится и в думах не выдумается.

За время, проведенное после войны в Германии, Володя успел побывать во многих городах и деревнях. Военные части почему-то без конца переформировывали, и не успеешь по-хорошему сдружиться с товарищами, как опять в руках у тебя новое назначение, опять попадаешь в круг незнакомых людей — и все сначала.

Со многими людьми сводила его судьба. Одни больше застряли в памяти, другие мелькнули, ничем не тронув души. Но нет, видно, крепче и надежнее фронтовой дружбы, спаянной кровью, общими опасностями, невзгодами, общими радостями.

Где-то теперь Алеша Батов? Что с ним? Может, вот так же мотается по Германии, а может, в России служит или демобилизовался?.. Множество всяких догадок, порою самых невероятных, мелькало в сознании Грохотало, но то единственное, что случилось с Батовым, когда друг его не прошел еще и километра после прощания — такое не могло прийти в голову. И Верочка потерялась бесследно... Володя часто вспоминал их, перебирая в памяти фронтовую роту. Любого из солдат встретил бы как родного. Но безжалостная судьба беспощадно раскидала всех по свету, так что не довелось увидеть не только кого-нибудь из своей роты, даже однополчанина, хотя бы не знакомого раньше, не встретилось...

Раздумывая так, Грохотало не переставал казнить себя за то, что забыл передать Батову свой домашний адрес. И приготовил, написал на бумажке, а потом эту самую бумажку через неделю обнаружил у себя в кармане. А ведь это была единственная возможность не потерять связи, потому как ни Алексей, ни Верочка никакого домашнего адреса не имели.

За невеселыми думами в тряской повозке Грохотало скоротал этот день. В город въехали, когда стало смеркаться и под потную гимнастерку начал пробираться ободряющий холодок. В предвечерней пустоте улиц гулко цокали четыре пары копыт, и колеса оглушительно гремели по булыжнику, приплясывая по верхушкам обкатанных валунов.

Володя ждал, что вот-вот повозка свернет и закончится этот длинный, утомительный путь. Но впереди показался конец улицы, снова асфальт и обсаженная деревьями дорога на выезд.

— Куда же ты меня везешь? — с беспокойством спросил Володя солдата. — Весь город проехали...

— Да мы уже дома! — ответил тот весело и добавил: — Вон там и казармы наши.

Возница поправил съехавшую на затылок пилотку и, лихо гикнув, погнал коней рысью. Слева, недалеко от дороги, показался военный городок, отделенный от окраины широкой полосой садов.

Проехав полсотни метров вдоль сада, ездовой свернул к городку. Взору открылась арка, а по обе стороны от нее и в глубине — серые громады угрюмых четырехэтажных зданий.

Часовой остановил подъехавших и потребовал документы. Грохотало бойко соскочил на асфальт, но, словно пьяный, покачнулся на затекших ногах и, разминая их, отошел в сторону, а когда повернулся, увидел рядом с часовым капитана. Тот будто из-под земли вырос.

— Ваши документы, товарищ лейтенант! — властно спросил он и представился: — Дежурный по полку капитан Горобский.

Они стояли друг против друга — оба высокие, суховатые, подтянутые. Но Грохотало, осунувшийся и потемневший лицом, в пропотевшей хлопчатобумажной гимнастерке, в пыльных сапогах выглядел как-то затерто против капитана. Новенький ремень и портупея на Горобском поскрипывали при каждом движении. Начищенные пуговицы, пряжки, ордена, медали ярко блестели на выглаженной шерстяной гимнастерке. Черные брови на смуглом лице тоже казались приглаженными и тускло поблескивали, а во взгляде карих глаз мелькнуло не то откровенное высокомерие, не то сдержанная презрительность.

— Комм мит, — сказал капитан, возвращая бумаги. Он улыбнулся и забавно подмигнул, считая, видимо, что всякий русский, живший в Германии, не может не знать простейших оборотов немецкой речи.

Горобский повел Володю в полковую офицерскую столовую, усадил за стол и сказал, что пришлет связного и тот укажет место ночлега. Беспокоить сегодня он никого не станет: поздно уже.

— Ауфвидерзейн! Иду служить. Гуляйте! — Капитан как бы нечаянно сбил фуражку на затылок и направился к выходу, сверкая начищенными сапогами: голенища их были сдвинуты вниз и плотно прилегали к икрам.

Связного ждать не пришлось: он появился, когда лейтенант принялся за компот. В комнате, куда они пришли, оказались Володины вещи, сваленные в углу. Связной объяснил, что здесь живет капитан Горобский. Спать можно на его постели, потому как сам он сегодня на дежурстве.

Оставшись один, Володя сразу же начал раздеваться, скользя усталым взглядом по комнате. Койка, стол, три стула, простенький шкаф — все это привычно для глаза военного человека, давно покинувшего гражданский уют. Но большое зеркало в углу, дорогая скатерть с кистями почти до пола, шляпа и макинтош на вешалке — не часто встречалось такое в офицерском быту.

Привычные и непривычные вещи исчезли моментально, как только Володя завалился в роскошную постель — не успел головы до подушки донести.

...— Гут морген! — прозвучало над самым ухом.

Грохотало, разморенный ото сна, вскинулся.

В комнате светло. Около койки — капитан Горобский, в руках у него — полотенце. Пытаясь добиться ответного приветствия, капитан еще громче повторяет:

— Гут морген, камерад! Гут морген!

Но Володя морщится от этакой назойливости, трет глаза и нехотя выбирается из-под одеяла.

— Вы что же, милейший, — продолжает капитан, — проспали подъем, проспали зарядку... Этак и завтрак немудрено проспать. Или у вас в полку просыпались кто когда вздумает?

— С дороги, — хрипловатым голосом ответил Грохотало. — А на такой перине да без будильника грешно не проспать. Сроду не приходилось так нежиться.

— Шучу, шучу, — сбросил с себя напускную суровость Горобский. — Я уже доложил командиру полка, и он обещал принять вас сразу же после завтрака.

Почти весь день ушел на знакомства. Окунувшись в родную среду, с утра Володя чувствовал себя превосходно. И беседа с командиром полка шла отлично. Полковник Тарунин, грузный и невысокий, уютно сидел за большим столом и разговаривал по-отечески просто и тепло. Расспросил прибывшего офицера обо всем: где учился, где служил, где воевал, где родственники, побывал ли после войны на родине... А вот о том, что разжалован был Грохотало, полковник мудро умолчал, хотя в личном деле вся эта история, конечно, занимала не последнее место. Тарунин рассудил просто: коли отбывал наказание и восстановлен в одной и той же воинской части, стало быть, достоин этого. И ворошить старое незачем.

— А ведь у меня начальник штаба... — начал было Тарунин. Вдруг отворилась дверь. — Вот, знакомьтесь, пожалуйста.

— О! — воскликнул вошедший. — Фронтовой однополчанин, так сказэть! Мы давно знакомы.

— По личному делу вижу, что знакомы, — лукаво улыбнулся полковник, видя, что начальник штаба даже не подал руки однополчанину.

— А вы с другом в переписке состоите? — спросил майор Крюков, отойдя к концу большого стола.

— С каким? — не понял Грохотало.

— Ну, у вас был единственный, близкий друг, так сказать, и ротный командир — лейтенант Батов... Неужто забыли? — ухмыльнулся Крюков.

— Нет, не забыл. Потерял я его. Адреса не знаю...

По тонким щекам Володи поползли бурые пятна. Поднявшись со стула, чтобы поприветствовать старшего, он уже не садился.

Пересилив себя, спросил глухим голосом:

— А вам, случайно, неизвестно, где он?

— Там, где ему и полагается быть, — негромко, но внятно проговорил Крюков, скрестив пальцы решеткой и опустив эту «решетку» ниже стола, чтобы Тарунин не заметил.

У Володи зашумело в ушах. Он почувствовал, как противно и надоедливо бьется на виске жилка, и начал потерянно переступать с ноги на ногу, словно стоял на зыбкой трясине и болото засасывало его.

Тарунин заметил волнение лейтенанта, как-то по-домашнему махнул полной рукой и мягко сказал:

— Вы можете идти... Идите.

Выскочив из кабинета, Грохотало не пошел в пулеметную роту, куда был назначен, а долго колесил по городку, стараясь успокоиться на свежем, еще не прогретом воздухе. Но чем больше пытался он успокоить себя трезвыми рассуждениями, тем больше бесила нелепость этой встречи. Вот уж поистине — судьбу не выбирают: она сама ведет тебя, куда ей заблагорассудится. Ведь изъездил пол-Германии и ни единого однополчанина не встретил. А об этом и думать-то уж перестал. Может, совсем забыл бы постепенно. И вот — на́ тебе, старая «любовь»! И — Лешка...

Грохотало сердцем почувствовал, что не без участия Крюкова пострадал его друг.

На обед Володя не пошел, а в дальнем углу городка, где было безлюдно, присел на парапет ограды и, согнувшись под нависшими пыльными ветвями колючей акации, подставил костлявый кулак под подбородок и, опершись локтем на колено, просидел так битый час. Он отлично понимал, что Крюков не оставит и его в покое, поэтому надо держаться как-то так, чтобы не привлечь к себе внимания.

Ничего путного не придумав, твердо заключил: «Надо быть собой, а все остальное как сложится...»

Да и можно ли о чем-то гадать, если пока не знаешь, даже в лицо не видел тех, с кем придется от подъема до отбоя делить все? Встряхнулся, расправил под ремнем гимнастерку и твердым шагом отправился в расположение пулеметчиков.

Командир роты, старший лейтенант Блашенко, показался суровым и неприветливым. Продолговатое лицо с оттянутыми вниз «салазками», нос клювом, небольшие колючие глаза под широкими бровями и чуть сутулые плечи придавали ему вид таежного охотника.

Блашенко приказал построить второй взвод, вышел перед строем и сказал коротко: