Горячая купель

В лодке, выскользнувшей из-под моста, плыли Грохотало и Чадов.

— Чего ты тут шатаешься? — крикнул Володя. — Едем на заставу! Там солдаты такую уху сварили — пальчики оближешь!..

Когда лодка снова вернулась под мост и пошла по течению, Грохотало положил рулевое весло поперек бортов и взял у Батова книжку. Внимательно осмотрел снаружи, заглянул внутрь, помял в пальцах листы, ощупал переплет и замахнулся, чтобы выбросить за борт, но Батов перехватил его руку.

— Зачем она тебе? — спросил Грохотало.

— На родине показать, — не вдруг ответил Батов. — Чтоб люди знали, в какие дорогие и заманчивые обложки завертывал Гитлер свои бредовые идеи.

— А сам-то ты соображаешь, из чего эта обложка?

— Из кожи... — последовал неуверенный ответ. — Но с кого ее сняли, эту кожу, ты знаешь?

Только теперь Батов догадался, что за книга в его руках. Как же раньше-то не подумал об этом! Перчатки и дамские сумки из человеческой кожи ему приходилось уже видеть.

— Забрось-ка ты ее подальше.

— Забросить можно, — возразил Батов, — но забыть-то все равно нельзя. Такое надо детям показывать, чтоб знали, какого зверя мы завалили. Лет через двадцать молодежь не поверит в...

— Брось! — перебил Володя, не слушая возражений. — Увидит у тебя эту гадость Крюков — наживешь беды.

— Здесь я ее не собираюсь показывать, а когда понадобится, где найдешь? Да Крюков, кажись успокоился. Слыхал, как он вчера? И боя-то почти не было, а он: «Товарищ Батов, ваша рота захватила мост и первой ворвалась в город!» По фамилии назвал и даже об ордене похлопотать пообещал. Каково?

— А ты ему опять же нагрубил. Хоть и вежливо, а нагрубил. Подумаешь, какой благородный рыцарь! Видите ли, он считает, что за такой бой ордена не полагается. Начальство учить вздумал...

23

Заставы на Эльбе простояли лишь сутки. На следующий же день полк снялся и отошел назад почти по старому маршруту километров на шестьдесят. Остановились неподалеку от деревни на поляне, возле соснового леса. Можно было подумать, что обосновались здесь надолго. Каждая рота построила себе жилище, наполовину вкопанное в землю, обшитое изнутри тесом, и с крышей на два ската. Эти «казармы» стояли в ряд, а позади них, тоже в ряд, как скворечники, возвышались офицерские домики, сделанные из теса, но не вкопанные в землю, покрытые крутыми высокими крышами.

Целый день трудились солдаты на строительстве городка. И было видно, как натосковались их руки по настоящей человеческой работе. С какой цепкостью, охотой, сноровкой взялись они за дело!

Весь инструмент у солдата — пила да топор, а вырезали и рисунки по линии карнизов, и фронтоны украсили резными досками.

Боже-Мой оказался незаменимым мастером в пулеметной роте. Прежде чем приступить к обработке отделочных досок, он послал посмотреть, как делается у других, чтобы самим лучше сделать. Потом коллективно обсуждали рисунок. Боже-Мой увлекся работой, строго спрашивал с помощников, ругался, если что не так.

И рамы сделали, и стекла вставили, даже стены обтянули изнутри немецкими плащ-палатками, и столы сколотили, и нары устроили. Словом, если солдат под брезентовой палаткой может жить где угодно и сколько угодно, то в этих «хоромах», как называл их Боже-Мой, и тем более можно жить безбедно.

Перед вечером, когда строительство подвигалось к концу, капитан Котов прошелся по подразделениям, осматривая новые жилища.

— Кто это у вас такую отделку смастерил? — остановился он у пулеметчиков.

— Я, — отозвался Боже-Мой, навешивая дверь на офицерском домике. В зубах он держал большой гвоздь.

— Неужели с собой инструмент всю войну таскал?

— Инструментом-то, товарищ капитан, и дурак сделает, — ответил Боже-Мой, выдернув изо рта гвоздь. — А тут надо вот этим топором да вон пилой поперечной...

— Здорово! — похвалил Котов. — Молодец!

— Дак мы ведь вятские, — сказал Боже-Мой, замахнувшись обухом по вбитому наполовину гвоздю, — мы все можем.

— Вся рота вятская, что ли? — шутя спросил комбат.

— Да нет, пошто же вся-то — двое нас было, да вот друга своего возле Одера похоронил...

Комбат ушел, а солдаты, закончив работу, получили одеяла, принесли ужин и расположились в своем доме по-хозяйски.

— Эх, — вздохнул Крысанов, — надо бы письмо своей старушке написать. Чать, уж за упокой поминает — давно не писал.

Он достал бумагу, сел к столу. Карандаш плохо держался в огрубевшей руке. Вывел первые обычные слова на листке и задумался: что же писать дальше? Для него было сущей мукой писать письма. Получались они у него предельно краткими: жив-здоров, воюю или ранен, лежу в госпитале, адрес такой-то. А сейчас он и не воюет уже, и война вроде еще не кончилась. Как писать?

— Чего тут напишешь — темно, — сказал он и свернул листок.

Кто-то зажег плошку. Стол окружили желающие писать, а Крысанов засунул листок в боковой карман гимнастерки и лег на нары.

— Нет огня — и это не огонь, — добавил Крысанов. — Электричество бы сюда!

— Во-он ты какой шустрый! — возразил Оспин. — Электричества пока и в городах нету, а ему сюда подавай. Завтра чтоб письмо было написано! Проверю...

— А я и сам напишу, чего проверять-то? Чать, не матане какой-нибудь писать — жене законной. Сам понимаю, что надо. Без проверки напишу...

В офицерском домике тоже шла речь об освещении. На столе колебался огонек неизменной плошки, коптил. Батов чистил пистолет, а Грохотало, отодвинув посуду, еще не убранную после ужина, пристроился писать письмо. Старшина Полянов прилег на койку и тут же задремал. За день очень устал — всем хозяйственникам хлопот сегодня было хоть отбавляй.

Чтобы накрыть стол, у старшины нашлась скатерть, над койками вместо ковров — по куску голубого бархата, даже шторки на окнах не забыли пристроить.

— Знаешь, Алеша, завтра же надо раздобыть батареи, чтобы свет был человеческий, — предложил Володя.

— Где?

— Вон там за лесом штук пять подбитых танков и две машины, в них надо поискать. Сходим завтра?

— Ты ведь знаешь, что я дежурю по полку. Куда же я пойду?

— Тогда минометчиков сагитирую или один сбегаю, — не отступал от своей затеи Володя. — Хватит коптить этим плошкам!

* * *

С утра разгорелся чудесный день. Солдатам наконец объявили отдых. Они давно и вполне заслужили такой день! До обеда чистили оружие, приводили в порядок обмундирование и обувь, до блеска «драили» пуговицы, подшивали воротнички. И опять старшина был главной фигурой. Одному дай оружейного масла, другому ветоши, третьему подворотничок, четвертый гуталину требует... И все это у старшины должно быть.

После обеда весь полк пошел на соседнее озеро купаться и отдыхать. А Грохотало, осуществляя свое намерение, отправился с двумя взводными минометчиками обследовать разбитые танки.

Вернулись они часа через полтора. Ни одного аккумулятора, конечно, не нашли, потому как охотников за ними предостаточно, и в первую очередь — шоферы.

— Так что экспедиция у нас неудачная получилась, — заключил Грохотало. — Там еще пожарная машина исковерканная стоит. Я ее всю обшарил — ни шиша нет... Вот игрушку нашел.

Грохотало подкинул «игрушку», Батов поймал ее. Это была красивая металлическая трубка, похожая на детский калейдоскоп, но закрытая с обоих концов. Она была покрашена в серебристо-малиновый цвет. На боках в беспорядке расположено несколько кнопок, разных по величине и окраске: голубые, зеленые, красные. Одни из них передвигались вдоль по трубке, вторые — поперек, третьи можно было утопить, и они со щелчком отскакивали в прежнее положение.

Грохотало и минометчики ушли на озеро, туда, где отдыхал полк. А Батов остался скучать на дежурстве. Слоняясь по опустевшему лагерю, забавлялся трубкой, нажимал то одну, то другую кнопку, присматривался, нельзя ли разобрать эту штуковину и узнать, для чего она предназначена. Но разобрать ее было невозможно, потому что кнопки вставлены изнутри, и крышечки на концах крепко запаяны...

Вдруг трубка щелкнула и... взорвалась. Батов успел увидеть фиолетовые перья безжалостного пламени, на него быстро-быстро пошла земля, опрокинулась и — все померкло.

Услышав звук взрыва, к нему подбежали с разных сторон Оспин и Усинский.

Левый рукав гимнастерки ниже локтя разорван, из руки течет кровь. Больше никаких признаков ранения не видно, однако лейтенант потерял сознание. Рядом валяется злополучная трубка, разорванная до половины с одного конца и совершенно целая с другого. Оспин схватил ее, отшвырнул дальше на поляну, и там сюрпризная мина взорвалась еще раз.

Сержант припал к груди Батова, прислушался — сердце бьется.

— Беги, запрягай подводу! — приказал он Усинскому.

— Извините, — смутился Усинский, — я не умею. Я готов сделать что угодно, только не это... Извините, пожалуйста...

— Тетеря! — выругался Оспин и побежал было к лесу, где располагался обоз, но оттуда, нахлестывая лошадей, мчался Крысанов, стоя в повозке.

— Чем его? — спросил, подъезжая, Крысанов, расправил брезент, соскочил к товарищам.

Батова уложили в повозку и двинулись к деревне.

— А ты оставайся тут, на своем посту, — приказал Усинскому Оспин. — Сами, без тебя управимся.

Санрота находилась в крайнем большом доме, утопающем в зелени цветущих яблонь. Когда повозка, въехала во двор, из дверей выскочила Зина Белоногова.

— Кого это вы, мальчики? — спросила она и, взглянув на лицо Батова, ахнула: — Вот так здорово! Алеша! Что с ним?

Появился врач, санитары с носилками, раненого унесли.

— А вы поезжайте обратно, — снова вышла на крыльцо Зина. — Быстро, быстро! Убирайте лошадей со двора.

— Нам узнать надо, что с лейтенантом-то, как? — возразил было Оспин. — Без сознанья ведь он.

— Я вам что говорю! — прикрикнула Зина. — Сейчас все равно ничего сказать нельзя. Вечером специально приду в роту и все расскажу. А сейчас — езжайте!

На обратном пути Крысанов рассказывал:

— А ведь я видел у него штуку-то эту. Подходил он ко мне с ней. Крутит, вертит, кнопочками щелкает. А потом слышу — хлоп! Глянул — упал наш лейтенант. Я скорей — к обозу. А тут как раз фураж привезли, кони стоят готовые, в упряжке. Схватил я их и — айда! Смекнул, значит, что без повозки не обойтись.

...Весть о случившемся быстро разнеслась по подразделениям, когда полк вернулся с отдыха. В роту приходил майор Крюков, расспрашивал, записывал, снова расспрашивал. Его интересовало не только само происшествие, но и то, как вел себя Батов за несколько дней перед случаем, не встречался ли с кем-нибудь, кроме своих людей, не получал ли писем.

На Володю разговор с Крюковым подействовал удручающе. Майор никак не мог понять, для чего принес Грохотало эту трубку, как он ее нашел, с какой целью передал Батову, почему она не взорвалась раньше, если все кнопки передвигались не по одному разу еще до того, как трубка попала к Батову...

Зина Белоногова долго не приходила.

— Если она через двадцать минут не явится, пойду туда, — заявил Володя. — В двери не пустят — в окно полезу, от окна прогонят — через печную трубу ворвусь.

Но врываться не потребовалось, потому что минут через пятнадцать прибежала Верочка Шапкина и сообщила: лейтенант Батов пребывает во вполне удовлетворительном состоянии. Завтра его можно будет навестить. Кость руки почти не повреждена, а из сознания вышиб его сильный удар по голове несколько выше уха.

Оказывается, Верочка, как только услышала о несчастье, когда вернулась с озера, побежала в санроту, побывала у раненого и по поручению Зины, вернее, она сама выпросила это поручение, пришла к пулеметчикам.

— Он просил принести другую гимнастерку, — смущенно обратилась она к Грохотало.

— Завтра принесем...

— Нет, не завтра, — возразила Верочка. — Я сейчас пойду туда и попутно унесу.

В это время пришел почтальон и, подняв над головой письмо, спросил:

— Кто возьмет письмо лейтенанту Батову?

Потянулось несколько рук, но Верочка протиснулась вперед, закричала:

— Я возьму, я! Я сейчас иду в санроту и смогу передать.

Ей уступили. Схватив письмо, Верочка выбралась из толпы и сразу посмотрела на обратный адрес — от кого? Поняла, что письмо с родины Батова, но разобрать фамилию отправителя не смогла.

— От кого это ему? — поинтересовался Володя, подавая гимнастерку. Взял у Верочки сильно потертый серый треугольник, заглянул на штемпель.

— От кого? — нетерпеливо спросила Верочка, принимая пухлый конверт и пряча за пазуху.

— Не знаю. Раньше ему писал соседский мальчик, а тут почерк совсем другой, — сказал Володя и, улыбнувшись, добавил: — Сама у него узнаешь. А то как-то неловко получается — ты о нем меня спрашиваешь, а он о тебе все думает....

— Ой ли? — подскочила Верочка на одной ноге. — Так ты и знаешь, о ком он думает!

— Да уж как-нибудь знаю, — засмеялся Володя. — Соли и каши солдатской мы с ним из одного котелка немало съели, если считать фронтовой мерой.

Верочка круто повернулась, так что рассыпанные по плечам волосы подпрыгнули, и легко пошла от лагеря к деревне. Теперь и на ней были хромовые, очень ловкие, по ноге сапожки. Это ей подарил Михеич. Он сам заказывал полковым сапожникам и вручил при всей санроте, да еще сказал:

— Бери, голубка моя, без всякого стеснения и носи на здоровье. Не гоже русской дивчине между побитых немцев ходить в кирзовых. — А поскольку Верочка не решалась сразу принять подарок, добавил укоризненно:

— Смотри ж ты, глупая, ну кто еще из девчат носит кирзовые?

Она посмотрела на ноги подруг, потом — на свои и не могла устоять — приняла.

Всю дорогу до самой санроты она думала об этом загадочном конверте. Письмо обжигало грудь, и она всем сердцем угадывала, что содержание его как-то касается и ее судьбы.

Батов один лежал в полутемной комнате. Единственная койка стояла спинкой к стене, и одно это уже делало обычную комнату похожей на больничную палату.

— Как здоровье, Алешенька? — спросила она, входя. — Что чувствуешь?

— Спасибо, Верочка. Чувствую, что ты пришла и даже выполнила мою просьбу.

— Значит, ничего ты не чувствуешь. Вот твоя гимнастерка и привет от всей роты. От Володи, конечно, особый.

— Еще спасибо. Повесь, пожалуйста, гимнастерку в шкаф.

— Как твоя рука? — сияла улыбкой Верочка.

— Прекрасно. Прямо слышу, как заживает рана под неослабным вниманием медицины.

Верочка не сразу поняла намек Батова. Дело в том, что минутой назад от него вышла Зина. Она просидела в палате все время, пока Верочка ходила в роту.