Помоги проекту - поделись книгой:
Былое: случаи, курьезы, слухи
В ночь на 4 сентября 1823 года в парке Шёнбруннского дворца в Вене стража застрелила неизвестного. Перебравшись через ограду, он пытался, не обращая внимания на приказ остановиться, проникнуть во дворец. На место происшествия прибыли австрийские полицейские, составили протокол.
Через час после них появились дипломаты французского посольства. Они потребовали, чтобы им передали тело убитого. Хозяйка дворца Мария-Луиза Австрийская, жена Наполеона и экс-императрица Франции, которая после высылки мужа на остров Святой Елены возвратилась в родную Австрию, наотрез отказалась выполнить приказ. Убитого похоронили в парке. А вскоре по Европе пошли гулять слухи, что таинственным убитым незнакомцем был Наполеон. Некоторые во Франции по сей день убеждены, что в парке Шёнбруннского дворца тогда действительно был убит «корсиканский выскочка», или, как его еще пренебрежительно называли враги, «маленький капрал», то есть Наполеон Бонапарт. Это означало, что на острове Святой Елены 5 мая 1821 года умер не он, а его двойник.
Имя этого якобы двойника Франсуа Эжен Робо. Родился он в деревне Балейкур. И как две капли воды был похож на Наполеона. После знаменитых ста дней Наполеон находился на острове Святой Елены, а к Робо был приставлен агент, который обязан был докладывать о каждом шаге своего подопечного.
Осенью 1818 года в Балейкуре появился изысканно одетый господин с военной выправкой и поинтересовался, где живет Робо. Разговор между ними остался в тайне. Через несколько дней двойник императора якобы выехал в неизвестном направлении.
Некоторые исследователи предполагают, что Робо, который гордился схожестью с Наполеоном, согласился заменить императора на Святой Елене. В архиве Балейкура о Робо записано: «Родился в этой деревне, умер на острове Святой Елены». Дата смерти зачеркнута, ее невозможно прочесть. Это позволяет приверженцам этой версии заявлять, что речь идет о 5 мая 1821 года. Немаловажен и такой факт: в 1818 году жена коменданта острова генерала Бертрана писала подруге: «Победа! Наполеон покинул Святую Елену!» Куда же он уехал?
Выдвинута была гипотеза, что Наполеон отправился в Италию и стал жить в Вероне под именем Ревара, владельца магазина оптики и ювелирных изделий.
23 августа 1823 года перед магазином Ревара остановилась роскошная карета, и кучер передал хозяину пакет. Познакомившись с его содержанием, Ревар взволнованно сказал управляющему магазином Петруччи: «Я должен срочно выехать по личному делу». Затем он передал ему конверт с письмом, написанным им самим, попросил беречь его как зеницу ока, и если он не вернется через три месяца, то передать это письмо лично королю. На прощание Ревар добавил: «Ты не пожалеешь об этой услуге. Король щедро вознаградит тебя…»
Сторонники этой гипотезы считают, что пакет был прислан Марией-Луизой. В нем она уведомляла, что ее двенадцатилетний сын Франсуа Карл Жозеф Бонапарт серьезно болен и поэтому месье Ревару (то есть самому Наполеону) необходимо срочно прибыть в Шёнбруннский дворец, что он будто бы и сделал. Здесь и был застрелен стражей, когда перелезал через ограду.
Выходит, что на острове Святой Елены умер не настоящий Наполеон, а его двойник, тот самый удивительно на него похожий Робо, таинственно исчезнувший из деревни Балейкур.
В этой удивительной версии много неувязок и нелепостей. Но слухи о том, что Наполеон бежал с острова Святой Елены, где его заменил двойник, еще долгое время циркулировали по Европе. Да и сама государыня-матушка, как во время правления Наполеона называли его мать Летицию, была уверена, что ее сын исчез со Святой Елены, он покинул остров еще в 1819 году и его переправили в другое место, а дядя Наполеона, кардинал Феш, заявил, что в жизни племянника «случалось немало чудес, и я склонен верить, что теперь произошло очередное чудо». Одним словом, и мать, и дядя уверовали в чудесное освобождение Наполеона и слушать не хотели тех, кто пытался их разуверить.
И когда с острова возвратился аббат Буонавита, по болезни освобожденный от роли духовника, и рассказал, что лично видел Наполеона и уверен, что это император, ему наотрез отказались верить и мать, и дядя. Летиция воскликнула: «Императора там уже нет — мне это хорошо известно». Не эта ли легенда сто лет спустя подала мысль Чарли Чаплину создать фильм о бегстве Наполеона с острова Святой Елены, после чего он попадает в совершенно незнакомый ему мир, в Европу лавочников и торгашей. Никем не узнанный, он в конце концов становится старым бродягой и присутствует при собственных похоронах, поскольку на острове хоронят как императора его двойника.
Впрочем, гипотезу эту очень просто было опротестовать. Ну, взять хотя бы завещание Наполеона и особенно приписку к нему, сделанную 23 апреля, за две недели до смерти. Он завещал 20 тысяч франков аббату Рекко, который научил его читать, 10 тысяч франков — пастырю Богалино, который был с ним на острове Эльба, 20 тысяч франков храброму жителю Боконьяно, который в 1792 году освободил его из разбойничьего плена… Не забыл он тогда и своих внебрачных детей, отписав 300 тысяч франков сыну Леону, приемышу, отданному на воспитание какому-то жителю Меневаля… В случае смерти Леона — сына императора и Элеоноры Денюэль, который при жизни носил титул графа, — его состояние должно было перейти к Александру Валевскому, сыну, которого ему родила нежная Мария. Так что версия о двойнике и бегстве Наполеона с острова Святой Елены — это всего лишь слух, родившийся в среде приверженцев и превратившийся в романтическую легенду.
Другое дело — загадка смерти Наполеона. Разгадать ее, и надо сказать, небезуспешно, пытаются с некоторых пор многие.
На острове Святой Елены Наполеон прожил почти шесть лет. Незадолго до смерти он составил то самое завещание и диктовал его три дня, так как сразу это сделать было трудно — он быстро слабел. В завещании были такие слова: «После моей смерти, ждать которой осталось недолго, я хочу, чтобы произвели вскрытие моего тела… Особенно рекомендую исследовать мой желудок и изложить результаты в точном и подробном отчете… Я прошу, я обязываю провести такое исследование». И дальше он сделал сенсационную запись: «Я умираю преждевременно от руки английской олигархии и нанятого ею убийцы».
При вскрытии трупа (для этой цели использовали бильярдный стол) присутствовало семеро врачей. К единому мнению они так и не пришли. При жизни Наполеон страдал хроническим воспалением мочевого пузыря (цистит) и геморроем, отчего ему часто приходилось отказываться от езды верхом (по мнению некоторых сегодняшних авторов, у него был и застарелый сифилис, что, впрочем, едва ли). Но смерть его одни из врачей приписали гепатиту, амебиазу, мальтийской лихорадке и малярии. Другие категорически утверждали, что умер он от рака желудка. В таком случае Наполеон должен был сильно исхудать. Он же, напротив, был тучен. Правда, у него года через два после прибытия на остров бывали боли в правой части живота. А в последнее время перед кончиной кожа на теле пожелтела, а конечности опухли. Лечили его хлористой ртутью, клистирами и кровопусканием, от чего его только рвало. Давали пить оршад (его мучила жажда) — сироп из горького миндаля, сахара и апельсинового сока. Пил он и вино, которое специально для него одного разливали в бутылки. Так что нетрудно было Наполеона и отравить. Именно к такому сенсационному заключению пришел в 50-х годах нашего века шведский доктор С. Форсхувуд. К нему присоединились другие ученые и исследователи. Свой вывод они построили, анализируя волосы Наполеона на предмет содержания в них мышьяка. (Известно, что волосы являются прекрасным индикатором отравления мышьяком.)
Когда Наполеон умер, его сердце и желудок сразу же вырезали, поместили в серебряный сосуд со спиртом, запечатали и уложили вместе с телом в свинцовый гроб, столь тесный, что знаменитая треуголка императора не уместилась на голове, и ее положили в ноги. Тогда же с мертвого сняли гипсовую маску, состригли с головы волосы, большая часть которых досталась вдове Марии-Луизе и ее десятилетнему сыну Франсуа, остальные распределили между слугами. И вот, уже в наши дни, в 1994 году французский историк Жан Фишу отправил два из сохранившихся 220 волос Наполеона на экспертизу в Харуэлловский центр атомных исследований в США. Там провели исследование, результаты которого были оглашены представителем ФБР на ежегодной конференции Наполеоновского общества Америки в Чикаго. Следов мышьяка или других ядов, что подтверждало бы гипотезу об умышленном отравлении Наполеона, не обнаружено. Иначе говоря, версия об отравлении не состоятельна. Вскоре, впрочем, выяснилось, что волосы, подвергшиеся исследованию, никакого отношения к Наполеону не имеют.
Летом 1995 года Бен Вейдер, президент международного Наполеоновского общества, находящегося в Канаде, обратился в ФБР с просьбой провести новое исследование имеющихся у него волос Наполеона, доставшихся сразу после его смерти губернатору острова Святой Елены генералу Бертрану. Результаты были опубликованы в канадской и американской печати. Глава исследовательской группы химико-токсикологической лаборатории ФБР господин Р. Мартц сообщил о том, что в волосах французского императора обнаружено количество мышьяка, сильно превосходящее норму. Отсюда сделан окончательный вывод о мышьячном отравлении.
Во время конференции в Чикаго состоялся аукцион, на котором за волосы Наполеона запросили 200 тысяч долларов. Но когда объявили, что следов мышьяка в них не обнаружено, покупателей не нашлось. Зато была продана посмертная маска императора за 4800 долларов. Теперь, когда причина смерти Наполеона установлена, цена его волос вновь подскочила до рекордного уровня — более 200 тысяч.
Остается, правда, сомнение насчет умышленного отравления: а что, если мышьяк был прописан Наполеону в качестве лечебного снадобья?
АЛЕКСАНДР I (1777–1825),
российский император
Из биографии: родители, семья, судьба
12 декабря 1777 года у наследника русского престола великого князя Павла Петровича и его супруги великой княжны Марии Федоровны родился первенец. По настоянию бабушки, правящей императрицы Екатерины II, его нарекли Александром, в честь св. Александра Невского. С тех пор царственная бабка не оставляла вниманием своего любимца. Всю нереализованную материнскую привязанность перенесла она на внука. Словно спешила искупить вину за то, что была плохой матерью, а теперь захотела стать чуткой и заботливой бабушкой. Она была «без ума от этого мальчугана». Купала и пеленала Сашеньку, прижимала его к сердцу, владела им, как трофеем. Учила голубоглазого внука, походившего на златокудрого Купидона, читать и писать, рассказывала ему о славных днях русской истории. Сама избрала ему в наставники швейцарца Лагарпа — республиканца по убеждениям, человека высоконравственного. Ему, как говорил сам Александр, он был обязан всем, что было в нем хорошего, всем, что знал, и всем тем принципам правды и справедливости, которые исповедовал. Затем появились воспитатели Протасов и генерал Салтыков, им помогали ученый-географ Паллас, эрудит Муравьев, физик Крафт и богослов Самборский. Одним словом, Екатерина отобрала сына у родителей, занималась его воспитанием и образованием, определив жить подле себя в Царском Селе. Получилось, что Александр рос как бы вне семьи, не зная настоящей материнской ласки. И кроме кормилицы-гречанки, самой близкой ему женщиной оказалась венценосная бабка. Она даже не постыдилась поручить одной из дам подготовить внука к брачному ложу, научив его тайнам «тех восторгов, кои рождаются от сладострастия».
Когда Александр вырастет, самодержице придет мысль передать престол внуку, минуя официального наследника — нелюбимого сына. Злопамятный Павел, став императором, думал даже заточить Александра в Шлиссельбургскую крепость, подозревая, что тот собирается свергнуть его с престола. И не ошибся в этом, хотя непосредственного участия в низвержении отца Александр не принимал. Он знал о заговоре, о том, что готовится свержение Павла, но не думал, что дело дойдет до цареубийства. Таким образом, Александр оказался причастен к преступлению. Когда же ему доложили о насильственной смерти отца, с ним сделалось дурно. Вызвали придворного доктора Рожерса. Войдя в комнату, где, как думал, в беспамятстве лежит наследник, врач увидел такую картину: Александр сидел, обнявшись с женой, и оба горько плакали. Но не столько по поводу смерти Павла, сколько от испуга, какая ответственность отныне ляжет на плечи Александра — быть императором Всероссийским. И он прямо объявил заговорщикам, устранившим Павла, что не может взять на себя бремя царствования. «Ведь все скажут, — в ужасе твердил он, — что убийца — это я». Глава заговорщиков граф Пален потратил немало сил, чтобы уговорить Александра, заявив ему: «Полноте ребячиться, идите и царствуйте».
Через шесть месяцев после убийства отца новый император Александр I торжественно въехал в Москву. Здесь, по давнему обычаю, состоялась его коронация. Толпы народа приветствовали своего царя-батюшку, ясное солнышко! Люди бросались на колени, исступленно целовали его сапоги и ноги его коня. Это походило на безумие. Молодой царь приветствовал толпу, силился улыбаться, но наедине с самим собой часто впадал в такое уныние, что боялись за его рассудок.
Очевидец торжеств коронации писал, как новый царь «шел по собору, предшествуемый убийцами своего деда, окруженный убийцами своего отца и сопровождаемый, по всей видимости, своими собственными убийцами».
Горечь упреков самому себе мучила его все больше. И все больше с годами проявлялись в нем мистические настроения. Он стал знаться с гадалками и ворожеями, встречался с квакерами, молился с ними и, как и они, верил в духовное совершенствование человека. По душе ему было и то, что молились они без алтарей и образов, без пения и музыки, не признавали никаких церемоний, обрядов и таинств.
Он начнет посещать радения ясновидящей Е. Ф. Татариновой. Знаменитая тогда пророчица, возглавлявшая секту хлыстов, своими откровениями приводила царя «в сокрушение, и слезы лились по лицу его».
Словом, религиозное рвение Александра I, с годами развившееся, было, несомненно, следствием убийства отца и его участия в этом злодеянии. Проще говоря, он стремился искупить вину и замолить грех. Недаром он скажет: «Я должен страдать, ибо ничто не может смягчить моих душевных мук». Он не сказал «угрызений совести», а так было бы точнее.
В дни таких душевных мучений ему однажды повстречалась примечательная женщина — баронесса из Риги. Звали ее Юлия Крюденер, она считалась русской (была внучкой фельдмаршала Миниха, дочерью сенатора и женой посла), но русского языка абсолютно не знала. Свой роман «Валерия» она написала по-французски. Затем последовали ее новые сочинения, романы и пьесы в сентиментальном стиле. Успех некоторых из них вскружил ей голову, распалил ее светское тщеславие. Юлии захотелось большего — играть заметную роль в обществе, в политических кругах. Тогда же стала проявляться в ней религиозная экзальтация. С истовостью фанатички проповедовала она «новое учение», слыла пророчицей. В этот момент она встретилась с Александром I. Своей экзальтированной речью ей удалось увлечь склонного к мистике Александра. Она убеждала его углубиться в самого себя, изжить заблуждения прежней жизни и побороть гордость, замолить грехи прошлого. Царь молча внимал ее речам, и слезы навертывались на его глаза.
С этих пор Александр все больше проникался убеждением в своей греховности, чувство вины перед убитым отцом преследовало его. Ему казалось, что беседы с Крюденер приближают его к покаянию и смиренной молитве.
Под влиянием этих бесед царь стал чаще уединяться, избегал праздников и увеселений. Им все больше овладевало чувство всепрощения, но и стремление освободиться самому от тягости грехов. Постепенно баронесса Крюденер приобрела огромное влияние на царя. Они подолгу бывали наедине, вместе молились, читали Библию. Во время похода русской армии на Париж в 1815 году Крюденер наняла крестьянский домик на берегу Неккара. Здесь русский царь проводил вечера в поучительных беседах с ней. Когда Александр жил в Париже, она поселилась в отеле «Моншеню» по соседству от его резиденции, и он мог, никем не замеченный, приходить к ней через потайную садовую калитку.
Считается, что именно она подала царю мысль о создании «Священного союза» — политической организации, оказавшей тогда немалое влияние на европейскую политику.
Со временем Александр I изменил свое к ней отношение, и ей пришлось уехать из Петербурга в Крым. Когда Юлия Крюденер умерла в 1825 году в Крыму, Александр I, будучи здесь, посетил ее могилу и помолился за упокой ее души. Тогда же ему доложили, что против него существует заговор, цель которого сместить, а то и убить императора. Как реагировал на это чрезвычайное известие государь?
Узнав о том, что заговорщики первым делом намерены устранить его, Александра, он стал очень подозрителен, опасался отравления, даже отказывался принимать лекарства.
В ноябре 1825 года Александр вместе с больной женой, которой врачи советовали побывать на юге, прибыл в Таганрог. Здесь ему снова подтвердили, что заговорщики вынашивают план его свержения. На что он заявил: «Не мне их карать». И бросил в камин список смутьянов. А через несколько дней здесь же, в Таганроге, Александр I внезапно скончался от непродолжительной болезни. Врачи, лечившие его — Виллис и Штофреген, а также князь П. М. Волконский и барон И. И. Дибич подписали свидетельство о смерти. На другой день еще девять медиков составили акт вскрытия. Затем тело было набальзамировано, одето в мундир армейского генерала с орденами, на руки надели белые перчатки. В таком виде покойного положили в гроб и повезли через всю, можно сказать, Россию в Петербург. На всем пути следования траурного кортежа сани с гробом тащили обыватели в своем верноподданническом рвении. Через месяц с лишним, в начале февраля, золотая колесница (гроб переложили с саней), покрытая черным балдахином, въехала в первопрестольную. Городской люд, которому не часто случалось видеть подобное, заполнил улицы. Как писал современник, даже кровли заполнены были зрителями. По обеим сторонам улиц, расчищенных от сугробов, сплошной цепочкой стояли солдаты, причем, согласно секретному приказу, с заряженными ружьями. По городу усиленно ходили слухи, будто во время проезда траурного кортежа произойдут выступления недовольных.
Ничего подобного, однако, не случилось. Процессия, окутанная траурным флером, отчего на белом снегу выглядела сплошной черной лентой, мирно и печально проследовала от Серпуховской заставы через город.
Гроб был установлен в Архангельском соборе, где короновали и отпевали российских самодержцев.
Надо заметить, что на всем пути от Таганрога до Москвы во время перевозки гроба его неоднократно вскрывали и составляли протокол осмотра.
Из Москвы гроб перевезли дальше, в Петербург. Для прощания царской семьи с телом гроб был открыт темной ночью. Так повелел брат покойного Николай Павлович, император Николай I. Мать Александра, вдовствующая императрица Мария Федоровна, при вскрытии гроба заметила, как изменилось его лицо.
Личная жизнь: любовь, занятия, привычки
В октябре 1792 года в Петербург прибыла принцесса Луиза Баденская, ей было четырнадцать лет. Приехала она по приглашению Екатерины II, заметившей, что внука волнуют необоримые физические желания и что пора юноше стать мужчиной.
Луиза была хороша собой и сразу же понравилась Александру, да и ей он пришелся по душе. Через год было венчание, и Луиза, переменив веру, стала женой наследника, великой княгиней Елизаветой Алексеевной. Екатерина была довольна — Александр и Елизавета были великолепной парой. Он — высокого роста, белокурый, с голубыми глазами и правильными римскими чертами лица, прекрасно образован, умен. Она — миловидная и грациозная, разумная, добрая и скромная. Все предвещало им счастливую жизнь. И лишь одно нехорошее предзнаменование омрачило ее начало. Во время одного из приемов молодая супруга поскользнулась, упала и несколько секунд была без чувств. Суеверные сочли это за дурной знак…
Уже вскоре Елизавета признается в письме матери, что чем ближе узнает мужа, тем больше в нем открываются мелочи, которые ей не по вкусу и которые разрушили ее безоглядную к нему любовь. Что же это были за «мелочи»? Конечно, не его легкая глухота на левое ухо — результат пушечной пальбы, с годами, однако, прогрессирующая, не леность к занятиям и даже не эгоизм, в чем сам сознавался, а довольно странное его поведение. Александр позволял себе при всех грубо обходиться с женой, они обедали врозь, не говоря о том, что розно и спали. И еще более странные его выходки, вроде той, что однажды позволил себе. В присутствии нескольких мужчин расстегнул корсаж жены, чтобы все смогли полюбоваться ее грудью. Из-за такого отношения мужа Елизавета стала искать утешения и любви «на стороне». И она нашла утешение в лице прелестной графини Варвары Николаевны Головиной. Эта в высшей степени образованная и талантливая женщина (она прекрасно рисовала, сочиняла романсы и сама пела их) была несчастна в замужестве (муж оказался пустым фатом и мотом). Избыток сердечной любви она отдала Елизавете Алексеевне, которая была младше ее на тринадцать лет и на всю жизнь стала ее кумиром. В свою очередь, Елизавета призналась, что денно и нощно думает о графине и с благодарностью вспоминает тот час, когда отдалась ей.
Что сказать о такой «дружбе»?! В какой-то мере об этом говорят письма экзальтированной Елизаветы к Головиной. В них она пишет, что будет любить ее, даже если против нее восстанет целый свет, что она теряет голову и у нее мутится разум, когда видит перед собой ее чудный образ. И что если это будет продолжаться, то сойдет с ума!
С годами Александр и вовсе охладел к жене. Рождение двух дочерей, умерших в младенчестве, не помогло склеить разбитую супружескую жизнь. Напротив, росло взаимное неприятие. Тогда Елизавета увлеклась ротмистром кавалергардского полка Алексеем Яковлевичем Охотниковым. От него она родила дочь. За месяц до появления ребенка Охотников при выходе из оперы зимой 1807 года был заколот кинжалом. Убийце удалось скрыться. Считали, однако, что он был подослан и нити вели к Александру.
Но если Охотников был всего лишь гвардейским офицером, то Адам Чарторыйский был князем, знатным вельможей и личным другом Александра. Любовная связь с ним жены не так его «унижала». Более того, он поощрял этот роман и всячески способствовал любовникам. В то же время и сам не терял времени даром. Он любил поволочиться за женщинами, хотя в постоянных отношениях с любовницами замечен не был. У него было множество мимолетных связей, например, с мадемуазель Жорж, с актрисой Филис, с певицей Шевалье. Ему, красавцу, «первому очарователю своего времени», отдавали дань восхищения Жозефина, жена Наполеона, королева Нидерландов легкомысленная красавица Гортензия и умная королева прусская Луиза. Она была, видимо, сильно увлечена им, однако все ограничилось «платоническим кокетничаньем».
Но настоящую страсть Александр испытал, пожалуй, лишь к Марии Антоновне Нарышкиной, этой, как ее называли, Северной Аспазии. Связь с одной из первых красавиц двора, фрейлиной, началась, когда он был еще наследником. Тогда произошел такой случай. В одно время с Александром Нарышкиной увлекся князь Зубов. Он полагал добиться успеха, но не претендовал единолично на него. Зная, что Александр не равнодушен к Нарышкиной, предложил друг с другом делиться своими достижениями и обещать, что тот, кто достигнет большего успеха, уступит другому. Александр проиграл — Зубов представил любовные записки, полученные им от Нарышкиной. И все же Александр добился своего, и чуть ли не двадцать лет длился его роман с Марией Антоновной. Ходили слухи, что Александр, ставший, к тому времени императором, даже собирался на ней жениться, разорвав свой брак. Но и она была замужем. Царь не скрывал свою связь с Нарышкиной, открыто посещал ее дворец на Фонтанке, бывал на роскошной ее даче на Крестовском острове. Словом, это была большая взаимная любовь, подарившая им трех дочерей (все они умерли в раннем возрасте).
Конец наступил в 1814 году, когда Мария Антоновна влюбилась в князя Гагарина и уехала с ним в Италию. Она сама порвала связь с Александром, «которую, — как скажет графиня Эдлинг, — не умела ценить». Любовная интрига и измена Нарышкиной сильно подействовали на царя. Он мог поощрять неверность жены, но не выносил измен любовниц. Ведь все-таки он был царь, и ему изменять как какому-нибудь смертному было запрещено. Нарышкина проведет остальную жизнь за границей и будет похоронена в Мюнхене в 1854 году.
А Александр, глубоко переживший ее измену, еще больше предастся мистическим настроениям. Наступит едва ли не полное смятение души. Личная внутренняя драма царя обострится кончиной дочери от Марии Нарышкиной Софии. В том же 1824 году Нева вышла из берегов, и страшная буря обрушилась на Петербург. Погибло более пятисот человек. Стихия повредила даже Зимний дворец, и целые жилые кварталы были разрушены.
Во время заупокойной службы кто-то прошептал: «Бог нас наказал!» На что Александр, услышав эти слова, ответил: «Нет, это за грехи мои Он послал такое наказание!» Александр был убежден, что смерть дочери и бедствия — это кара небесная. С этих пор царь подолгу молился, стоя на коленях, да так усердно, что на ногах, как отметил врач, образовались обширные затвердения.
Уставший, разочарованный невозможностью сочетать власть и человечность, угнетенный сознанием отцеубийства, недоверчивый, отрешенный от света, царь жил затворником. Он говорил: «Провидение послало мне суровое испытание в этом году. Вера повелевает нам подчиняться, когда рука Божия наказывает нас: страдать не жалуясь — вот что Бог предписывает нам». Вот почему на все донесения о заговоре против него он, как фаталист, отвечал: «Предадимся воле Божией!» И то и дело повторял: «Я решил отречься и жить как частное лицо».
Былое: случаи, курьезы, слухи
Слухи и легенды вокруг жизни и смерти Александра I живут и сегодня. Возникли они чуть ли не на другой день после того, как царь умер. Главное в этих слухах было то, что в Таганроге произошла подмена царя и выздоровевший государь исчез.
Среди слухов преобладал тот, что царь ночью сел на английский корабль и отплыл на родину Христа в Палестину. По другой «версии», в гробу лежал фельдъегерь Масков, внешне очень похожий на императора и погибший накануне в Таганроге. Иные утверждали, что из Таганрога доставили труп солдата, забитого шпицрутенами, со сломанным позвоночником. Другие уточняли, заявляя, что это был никакой не солдат, а кучер… Нашелся очевидец, караульный, стоявший на часах у дома царя, который будто бы видел, как накануне смерти государя какой-то человек высокого роста пробирался в таганрогский дом. Солдат уверял, что это был царь!..
Прошло десять лет, и однажды в Пермской губернии, у дома кузнеца, остановился всадник и попросил подковать коня. Незнакомец был высокого роста, благородной осанки, скромно одетый, на вид примерно шестьдесят лет. На вопрос, кто он, незнакомец отвечал, что зовут его Федором Кузьмичом, что у него нет ни дома, ни семьи, ни денег. За бродяжничество и нищенство его сослали в Томскую губернию. Он работал здесь некоторое время на винокурне, потом стал разъезжать с места на место. Всех поражало сходство его с покойным Александром I. Старый солдат, однажды увидев его, бросился в ноги старцу с криком: «Царь! Это наш батюшка Александр! Так он не умер?!» Поползли новые слухи. Будто на столе у этого старца видели подлинник брачного контракта царя, почерк у него был, как у Александра, на стене висела икона с буквой «А» и императорской короной. Более того, он был, как и покойный царь, немного глуховат. Отличался образованностью, знал несколько языков. Все, кто общался с ним, относились к нему с превеликим уважением и оказывали знаки величайшего почтения. И вскоре составилось общее мнение, что старец Федор Кузьмич — это покойный государь, который, однако, не умер, а скрывался и живет под другим именем. Да и сам Федор Кузьмич не скрывал, что он очень высокого происхождения и в свое время был важной фигурой, но однажды, осознав всю ничтожность и суету жизни, решил отречься от мира и стать бродягой. На вопрос, почему, посещая регулярно церковь, никогда не исповедуется, отвечал, что не смеет признаваться даже духовнику, кто он есть на самом деле. Тогда же распространился слух, что супруга Александра I Елизавета Алексеевна добровольно отказалась от мира и умерла не в городе Белёве на Оке в 1826 году по дороге из Таганрога в Москву, а скончалась где-то в новгородской глуши, где проживала под именем Веры Молчальницы. Умер старец Федор Кузьмич в январе 1864 году в Томске, так и не назвав своего настоящего имени. Похоронен он был в ограде Богородице-Алексеевского мужского монастыря. На его могиле поставили крест с такой надписью: «Здесь покоится прах великого и благословенного старца Федора Кузьмича».
Изучив почерк старца по сохранившимся нескольким его запискам, графологи пришли к выводу, что его почерк очень похож на почерк Александра.
С тех пор проблема Федора Кузьмича вот уже много лет волнует историков. Сегодня, пожалуй, невозможно привести все мнения на этот счет. Тайна старца Федора Кузьмича интересовала Льва Толстого, и великий писатель увлекся легендой о превращении царя в бродягу, не помнящего родства. Об этой тайне писали многие ученые. Занимала она и членов императорской семьи Романовых. Александр III, внук Александра I, хранил портрет Федора Кузьмича в своем рабочем кабинете; Николай II посетил его могилу во время своей поездки по Сибири. А великий князь Николай Михайлович написал в 1907 году целое исследование о таинственном старце.
СТЕНДАЛЬ (1783–1842),
французский писатель
Из биографии: родители, семья, судьба
Родился Стендаль в Гренобле. Отец его Шерюбен Бейль был адвокатом, малообщительным субъектом. Больше всего его интересовали денежные дела. В семь лет маленький Анри Бейль (таковы настоящие имя и фамилия писателя) лишился матери. Рос и воспитывался мальчик в доме деда, а свою семью — отца и особенно его сестер, своих теток, — мягко говоря, недолюбливал. В школе увлекался математикой, что говорит о его склонности к точности логического мышления. По окончании школы, в шестнадцать лет, приехал в Париж, чтобы поступить в Политехническое училище, но вместо этого попал в министерство военных дел по протекции родственника Пьера Дарю, впоследствии графа и наполеоновского генерала. И уже весной 1800 года юный Бейль (псевдоним Стендаль он изберет позже, по названию немецкого городка Стендаль, где довелось когда-то стоять полку, в котором служил) отправился в свой первый военный поход. С 1806 по 1814 год вместе с наполеоновской армией принял участие во многих кампаниях, дошел до Москвы. Пережил московский пожар, бегство с остатками великой армии, чудом уцелел при переправе через Березину и бесславно вернулся в Париж. После падения Наполеона вышел в отставку и уехал в Милан, где прожил семь лет. Здесь начал писать, называя себя исследователем человеческих характеров. Его литературное кредо: пусть горькая, но только правда. И действительно, в его книгах доля вымысла невелика, его романы, как он сам говорил, — это зеркало на большой дороге. Беда была в том, что литературный труд не приносил ему дохода. Пришлось стать чиновником и служить. В пятьдесят лет судьба забросила его в качестве французского консула в захудалый портовый городишко Чивита-Веккью — владение папы римского, где он провел последние одиннадцать лет. Хотя Стендаль и страдал здесь среди пяти тысяч мирных лавочников, зато теперь имел хоть какой-то постоянный заработок. Отныне мог спокойно увлекаться политикой и оперой, археологическими раскопками и женщинами. Как и его герой Жюльен Сорель, Стендаль был эготистом — словечко, которое он ввел во французский язык (эготизм можно перевести как «ячество»). Он вообще был немного снобом и обожал наводить тень на плетень, то есть казаться загадочным, таинственным. Письма свои он обычно подписывал различными именами: Дюран, Изор, Шоппье, Даранд — у него их около сорока. На это были, правда, причины. За ним следила полиция, рылась в ящиках его письменного стола, на него писали доносы и требовали ареста якобы за связь с карбонариями.
На склоне жизни его все сильнее мучила подагра, плохо повиновалась рука. Он сопротивлялся болезням и старости. Около него в это время не оставалось никого, кроме двух преданных псов, которых он очень любил. Один — английский спаниель, черный, красивый, но печальный, меланхолик, другой — «луппело», волчонок, цвета кофе с молоком, веселый, находчивый. «Мне было бы слишком грустно, если бы не было никого, кого я могу любить», — признавался Стендаль.
Весной 1841 года Стендаль приехал в Париж в отпуск. Вечером 22 марта следующего года прямо на улице Нёв-Капюсин его сразил апоплексический удар. Он умер на следующее утро, не приходя в сознание. Его похоронили на Монмартрском кладбище. На могилу положили плиту с загадочной, как он завещал, надписью на итальянском:
Арриго Бейль
Миланец
Жил. Писал. Любил.
Личная жизнь: любовь, занятия, привычки
В парижском «Кафе англе» сидел тучный, коренастый господин и рассеянно перелистывал старые номера «Журналь де Деба». Рядом с ним на круглом столике лежал боливар с очень широкими полями и трость с сердоликовым набалдашником. Высоко повязанный галстук, сверкавшие золотым блеском пуговицы на бархатном камзоле с низким воротником и длинной баской, шелковый жилет с отворотами — все свидетельствовало о том, что человек следует моде. Здесь в. кафе он завсегдатай. Зовут его Анри Бейль, но сам он называет себя Стендалем и выдает за кавалерийского офицера.
Господин Стендаль не замечает никого вокруг — он погружен в чтение материалов судебной хроники «Газетт де трибюно».
Там поистине неисчерпаемый источник вдохновения для художника, желающего проникнуть внутрь современного общества. Только судебные процессы обнажают трагические события частной жизни с такими подробностями, которые невозможно подглядеть со стороны. Вот почему Стендаль взял за правило просматривать разделы судебной хроники в газетах. Так и теперь взгляд Стендаля задержался на заметке из его родного Гренобля. Речь шла о преступлении какого-то Антуана Берте, казненного там недавно. Как все происходило, нетрудно было представить. На гренобльской площади, где совершилась казнь, находился дом его деда Рамона Ганьона. Он живо вообразил толпу любопытных, балконы, заполненные дамами, и бледного юношу, всходящего на эшафот… В тот год Стендаль вел светскую жизнь. Почти ежедневно встречался с писателем Проспером Мериме — они были неразлучными друзьями; часто виделся с художником Эженом Делакруа, с которым знался не первый год, — он-то и познакомил Стендаля со своей кузиной, молодой баронессой Альбертой де Рюбампре, в которую тот влюбился с первого взгляда. В его дневнике появляется запись: «6 февраля — новые надежды». Но и оба его ближайших друга, Мериме и Делакруа, были неравнодушны к Альберте. Про Делакруа говорили, что он даже пользовался у нее более чем родственной благосклонностью.
Стендаль мучается ревностью и то и дело рисует на полях своих рукописей изображения пистолетов.
Наконец, Альберта уступила, и он с удовлетворением отмечает в дневнике: «Счастье». Однако Альберта не удержалась от соблазна похвастаться его пылкостью и неистовой страстностью перед Мериме. Уязвленное самолюбие побуждает того с еще большей настойчивостью ухаживать за баронессой. Вскоре он добивается своего, о чем сообщает Стендалю в присущей ему насмешливо-язвительной манере: «Госпожа де Рюбампре совершенно разочаровала меня, Бейль… Я обнаружил, что у нее чулки свисают гармошкой!..»
Чтобы избежать открытого разрыва с «госпожой Лазурь» (Альберта жила на рю Блё — Голубой улице) и унять смятение чувств, Стендаль в начале сентября покидает Париж, мчится на почтовых в Гренобль.
В родном городе, где он не был со дня смерти отца в 1819 году, Стендаль задержался на десять дней.
Странно, но первый, о ком он подумал, подъезжая к дому деда на площади, был Антуан Берте, сложивший здесь голову двадцать месяцев назад. История эта не давала покоя. Его интересуют детали. Он хочет представить всю картину преступления и его мотивы. Вскоре он понял, что набрел на сюжет, достойный романа, который назовет «Красное и черное». К слову сказать, писал Стендаль быстро. Свой первый роман «Арманс» он закончил в восемнадцать дней, «Пармскую обитель» — в пятьдесят два дня, на «Красное и черное» ушло меньше полугода. Во время работы перед ним лежала пачка чистой бумаги слева, справа — листы, исписанные крупным размашистым почерком. Но случалось ему писать даже в театральной ложе на листках из блокнота, слушая оперу, бывало, записывал отдельные мысли и на игральных картах.
Покинув Гренобль, Стендаль направился в Марсель, где задержался почти на четыре недели.
Он бродил по городу, вдыхал теплый и влажный осенний воздух, прогуливался по бульвару, прислушивался к шуму волн в порту. Ему вспоминалась молодость, те годы, когда он двадцатидвухлетним очертя голову бросился за своей подругой, актрисой Мелани Гильбер, по прозвищу Луазон, в Марсель, где она получила ангажемент. Ради того, чтобы не разлучаться с ней, он стал приказчиком бакалейной лавки. Ее великолепная греческая фигура и голубые глаза стоили этого. А потом появился русский помещик Басков, и Мелани уехала с ним в Петербург…
Воспоминания перенесли его в Милан. С Метильдой Висконтини все было иначе. С мужем, польским генералом, служившим в наполеоновской армии, она разошлась и была свободна. Он влюбился, словно юноша. Но знатная синьора осталась равнодушной к его страсти, предложив лишь дружбу. Бешеная ревность мучила его душу, и казалось, на всю жизнь засела в нем неутоленная жажда любви к миланской красавице. Говоря его же словами, «образ возлюбленной всегда жил в его воображении, и все в природе напоминало его». Даже смерть ее в 1825 году не могла изгладить эту чудесную иллюзию.
С тех пор всем героиням, порожденным воображением Стендаля, будут свойственны черты Метильды.
Вообще говоря, любовь для Стендаля, по его собственным словам, всегда была одним из наиболее важных дел, если только не единственным. Его «женский репертуар» довольно обширен, но четыре имени Стендаль поставил на закате жизни в первый ряд: уже известные нам Мелани Гильбер и Метильда Висконтини, а также Клементина Кюриаль и Александрина Даву.
О Клементине Кюриаль (он называл ее Монти) известно, что она была графиней, женой видного генерала, и, похоже, любила Стендаля, хотя и писала, что это «самое большое несчастье, какое только может выпасть на долю женщины». Сохранились более двухсот ее писем к нему и ее портрет. Черты лица говорят о натуре замкнутой и в то же время порывистой и решительной. Однажды, когда они были в деревне и опасались, что их застигнет муж, она спрятала его в подвале и трое суток тайком носила ему еду и воду. Из-за этой женщины он чуть было не покончил с собой, когда она решилась порвать с ним после двух лет трудного и бурного романа.
Что касается последней в списке четырех — Александрины Даву, то считается, что попала она в него случайно и напрасно была скомпрометирована. Стендаль страстно ее желал, как и Метильду, — это верно, долго ухаживал, но так никогда и не стал ее любовником.
Поделиться книгой: