Боевой конь

Над дверью конюшни показалась голова.

– Опять ты про своего Джоуи, что ли? Вот ты упрямый! Я тебе тысячу раз говорил и ещё раз повторю: на этой войне полмиллиона лошадей, а ты пошёл в ветеринары в надежде встретить одного-единственного – ну разве не глупость?

Я коснулся земли копытом больной ноги, пытаясь привлечь внимание Альберта, но он только погладил меня по шее и продолжал орудовать щёткой.

– Сам подумай, каковы шансы, что он попадёт к нам? Посмотри правде в глаза: его, может, уже в живых нет. Знаешь, сколько их умерло? А может, его увезли в какую-нибудь Палестину. А может, он где-то среди окопов, которые тянутся на сотни миль. Ты умеешь ладить с лошадьми, и ты мне друг, и я тебе прямо скажу – если бы не это, я бы решил, что ты помешался на своём Джоуи, совсем свихнулся.

– Ты сам всё поймёшь, когда его увидишь, – ответил Альберт и опустился на корточки, чтобы счистить засохшую грязь с моего пуза. – Ты сам всё поймёшь. Такого, как он, нигде в мире нет.

Огненно-рыжий с чёрной гривой и чёрным хвостом. На морде белый крест, а на ногах белые гольфики – совершенно одинаковые. Ростом шестнадцать ладоней, весь само совершенство от носа до хвоста. Его ни с каким другим конём не спутаешь. Я бы узнал его из тысячи лошадей. Он особенный. И покойный капитан Николс это знал. Ну, тот, которому отец продал Джоуи, он ещё прислал мне картину. Вот он сразу понял, что Джоуи особенный, с первого взгляда. И я найду его, Дэвид. Ради этого я пошёл на войну, и я найду его. Я ему обещал, и слово своё сдержу.

– Нет, ты все-таки чокнутый, Берти, – объявил приятель Альберта и вошёл в конюшню. – Просто сумасшедший, честное слово. – Он взял мою больную ногу и осторожно её поднял. – Кстати, у этого на одной ноге белый гольфик, хотя его едва можно разглядеть под грязью и кровью. Ну ничего, сейчас промою рану, раз уж я всё равно тут. Ты один-то точно не справишься. А я уже свои конюшни вычистил, так что мне заняться нечем. Вот тебе помогу. Сержант Гром вряд ли будет против, раз я свою работу сделал.

Два солдата старательно меня чистили и мыли, а я думал только о том, как бы ткнуть Альберта мордой, привлечь его внимание, заставить его поглядеть на меня хорошенько. Но он занимался моим хвостом и не видел меня.

– Три, – объявил его приятель, смывая грязь с очередной моей ноги. – Три белых гольфа.

– Прекрати, Дэвид, – бросил Альберт. – Я знаю, что у тебя на уме. Вы все считаете, что я его не найду. В армии тысячи лошадей с белыми гольфиками на ногах, но я тебя уверяю: только у одного ровный крест на морде. И больше ни один конь в мире не сияет ярко-красным цветом в солнечных лучах на закате. Я тебе говорю: он единственный на всём белом свете.

– Четыре, – сказал Дэвид. – Четыре белых гольфика. Осталось только найти крест на морде да полить его хорошенько красной краской, и вот он – твой Джоуи.

– Не шути так, Дэвид, – мягко попросил Альберт. – Не шути так, пожалуйста. Ты же знаешь, сколько для меня Джоуи значит. Это был мой единственный друг до войны. Мы с ним выросли вместе. Он – моя родная душа, единственный во всём мире.

Дэвид между тем занялся моей мордой. Отбросил гриву и принялся сначала осторожно, потом сильнее тереть меня щёткой, сдувая пыль, чтобы не попала мне в глаза. Вдруг он остановился, пригляделся и заработал ещё энергичнее. Он тёр сначала между глаз, потом к ушам так решительно, что я затряс мордой.

– Берти, – выдохнул он, – я не шучу, честное слово. Тут не до шуток. Ты сказал, что у твоего Джоуи четыре белых гольфика совершенно одинаковых, так?

– Так, – ответил Альберт, расчёсывая мой хвост.

– И ты говоришь, у него белый крест на морде.

– Ну, – спокойно сказал Альберт.

– Я никогда не видел такого коня, Берти, – продолжал Дэвид, приглаживая мне шерсть на морде. – Я думал, такого не бывает.

– Бывает, – сердито буркнул Альберт. – А ещё на закате он горел как огонь. И я тебе об этом сто раз говорил.

– Я не думал, что такое бывает, – повторил Дэвид, едва сдерживая волнение. – Но теперь убедился.

– Прекрати! Я же просил! – вскричал Альберт, действительно рассердившись. – Я тебе сказал, что Джоуи для меня всё. И я не потерплю таких шуток.

– Я не шучу. Совсем не шучу. Клянусь. Ты сам погляди: у этого коня четыре белых гольфика – ровнехонькие, как ты и говорил. А ещё у него идеальный белый крест на морде. И у него чёрные грива и хвост. Рост – шестнадцать ладоней. И если его почистить, будет точь-в-точь как на картине. И я уверен, стоит только его отмыть, мы увидим, что он огненно-рыжий.

Альберт вдруг отпустил мой хвост и медленно стал обходить меня, проводя рукой по моей спине. И вот он заглянул мне в глаза. Лицо его стало взрослее, вокруг глаз появились тонкие морщинки, он стал крупнее и шире. Но это без всякого сомнения был он – мой Альберт.

– Джоуи? – осторожно проговорил он, заглядывая мне в глаза. – Джоуи?

Я закинул голову и заржал, совершенно счастливый. Звук разнёсся по всему двору, и к нашей конюшне поспешили люди и лошади.

– Может быть, – сказал Альберт. – Ты прав, Дэвид, это может быть он. И голос похож. Но я хочу убедиться наверняка, и я знаю как…

Он отвязал повод и снял с меня недоуздок, а сам пошёл к воротам, остановился, повернулся ко мне, сложил руки рупором и засвистел. Это был наш секретный свист – низкий, прерывистый, похожий на крик совы, – тот самый свист, которым он меня подзывал давным-давно, когда мы жили на ферме. Не чувствуя боли, я кинулся к нему со всех ног и утнулся мордой в плечо.

– Дэвид! Это он! – закричал Альберт, обнимая меня за шею и зарываясь лицом в мою гриву. – Это мой Джоуи. Я нашёл его. Я обещал, что найду его, и нашёл.

– Вот видишь, – хитро сказал Дэвид. – Я же тебе говорил, что это он. А ты мне не верил. Я всегда прав.

– Не всегда, – сказал Альберт, – но в этот раз точно.

ГЛАВА 18

Наступили дни абсолютного счастья, когда весь пережитый кошмар казался нереальным, как будто война была за миллионы миль и исчезла бесследно. Наконец-то пушек не было слышно, и единственное, что напоминало о том, что война не закончилась и где-то идут бои, были раненые лошади, которые прибывали к нам с фронта.

Майор Мартин вычистил мою рану и наложил швы. Вначале было больно наступать на раненую ногу, но с каждым днём я чувствовал себя всё лучше. Альберт был со мной, и одно это могло меня исцелить самым чудесным образом. К тому же каждое утро мне давали тёплое распаренное зерно и душистое сено, так что никто не сомневался, что я скоро стану таким, как прежде. Как и другим ветеринарам, Альберту приходилось заботиться о нескольких лошадях сразу, но каждую свободную минуту он проводил со мной. Впрочем, меня здесь все считали знаменитостью, так что я совершенно забыл, что такое одиночество. Ко мне в конюшню все время заглядывали любопытные. Даже Гром – как они прозвали сержанта – следил за мной с усиленным вниманием и, когда никто не видел, трепал мне уши, щекотал под горлом, приговаривая:

– Ты у нас герой, да? Чертовски хороший конь. Смотри у меня, выздоравливай.

Но время шло, а у меня никак не получалось выздороветь. Однажды утром я не смог доесть распаренное зерно. От каждого резкого звука вроде стука ведра или грохота засова на двери конюшни я вздрагивал и каменел. Передние ноги немели и не слушались. Казалось, будто мне на спину положили неподъемный груз и я не могу пошевелиться. Даже шея и морда словно одеревенели.

Увидев, что я не доел, Альберт заподозрил неладное.

– Чего это с тобой, Джоуи? – обеспокоенно спросил он и попытался погладить меня.

Я понимал, что он хочет меня поддержать, но один вид его руки вдруг вселил в меня странный ужас, я отпрянул в угол. Но передние ноги не послушались, и я завалился назад, неловко упёршись в кирпичную стену конюшни.

– Я ещё вчера подумал, что с тобой что-то не то, – проговорил Альберт, не решаясь подойти ко мне. – Заметил, что ты какой-то смурной. У тебя спина напряжённая, и ты весь в поту. Да что же с тобой, малыш? – Он медленно пошёл ко мне и опять попытался погладить меня. Его прикосновение вызвало нервную дрожь, но я сдержался и не отпрянул. – Что же ты такое подцепил во время своих скитаний? Может, съел что-то ядовитое? Но ведь тогда мы бы раньше это заметили, правда? Ну не бойся, Джоуи, ничего страшного. Я сейчас приведу майора Мартина, он тебя осмотрит и мигом вылечит, «на раз», как говорит мой отец. Только представь, какое у отца будет лицо, когда он узнает, что я тебя всё-таки нашёл. Он считал, что это бесполезно. Говорил, что я дурак, потому что рвусь на войну, что меня убьют и тем дело кончится. Но знаешь, Джоуи, с тех пор как ты нас покинул, он сильно изменился. Он понял, что поступил плохо, и от этого как-то подобрел. И всё время как будто старался загладить вину. Перестал пить по вторникам, заботился о маме так, как когда-то давно, когда я был совсем маленький. И ко мне стал лучше относиться, перестал нагружать работой, как ломовую лошадь.

Он говорил ласково. Я понимал, что он хочет меня успокоить так же, как много лет назад, когда я был маленьким, запуганным жеребёнком. И тогда у него получилось. Но в этот раз, что бы он ни делал, меня била дрожь. Казалось, будто каждый нерв в моём теле напряжен. Было трудно дышать, меня душил необъяснимый страх.

– Я сейчас вернусь, Джоуи. Ты только не волнуйся. Сейчас приведу майора, и он что-нибудь придумает. Он знает всё о лошадях, – сказал Альберт и ушёл.

Вскоре он вернулся вместе со своим другом Дэвидом, майором Мартином и сержантом Громом. Но в конюшню зашёл один майор. Остальные оперлись на дверь и глядели, что будет. Майор осторожно приблизился, присел на корточки и осмотрел мою рану. Затем провёл рукой по моим ушам, по спине – от головы до хвоста, потом отошёл подальше и взглянул на меня издали, печально качая головой.

– Вы что думаете, сержант? – спросил он.

– Наверняка то же, что и вы, – ответил сержант Гром. – Стоит, как каменный, хвост торчит, головой не может пошевелить. Тут всё ясно, так ведь, сэр?

– Верно, – согласился майор Мартин. – Всё ясно. И у нас это не первый случай. Либо ржавая колючая проволока, либо шрапнель. Один осколок, оставшийся внутри, один порез – и всё. Такое бывает сплошь и рядом.

– Прости, друг, – сказал майор, обнимая Альберта за плечи. – Я знаю, как много он для тебя значит, но мы тут фактически ничего не можем сделать.

– Что вы хотите сказать, сэр? – спросил Альберт с дрожью в голосе. – Что вы этим хотите сказать? Что с ним, сэр? Не может быть, чтобы он был так плох. Вчера только с ним всё было в порядке, только еду не доел. Немного скованный, но в целом ведь он в порядке?

– Это столбняк, сынок, – объяснил сержант Гром. – Его ни с чем не перепутаешь. Должно быть, заражение началось раньше, чем мы успели обработать рану. А уж если у лошади столбняк, шансов у неё почти совсем никаких.

– Лучше бы покончить с этим сразу, – предложил майор Мартин. – Животное мучается. Так будет лучше и для него, и для нас.

– Нет! – воскликнул Альберт. – Нет, так нельзя. Это же Джоуи. Нужно что-то сделать. Не может быть, чтобы совсем ничего нельзя было сделать. Нельзя вот так поставить на нём крест. Нельзя. Это ведь мой Джоуи!

– Прошу прощения, сэр, – вступился за друга Дэвид, – я помню, вы говорили нам, что жизнь лошади не менее, а то и более ценна, чем жизнь человека. Мол, лошадь – невинное животное, и если в ней есть ростки зла, то только те, которые мы сами посеяли. Вы говорили, что наша задача – трудиться по двадцать шесть часов в сутки, если нужно, чтобы спасти каждого коня. Вы говорили, что каждый конь – бесценное существо, не только сам по себе, но и для военных целей. Лошадь – это пушки. Лошадь – это боеприпасы. Лошадь – это кавалерия. Лошадь – это скорая помощь. Лошадь – это вода для солдат. Вы говорили, что вся жизнь армии зависит от лошадей. Говорили, что нельзя сдаваться. И пока есть хоть малейшая надежда, нужно делать всё возможное. Вы сами так говорили, сэр. Простите меня за дерзость.

– Дерзости тебе не занимать, – резко сказал сержант Гром. – Что ты себе позволяешь? Если бы майор считал, что есть хоть один шанс на миллион, он бы непременно постарался спасти этого коня. Так ведь, сэр?

Майор Мартин внимательно посмотрел на сержанта Грома, как будто пытаясь догадаться, на что он намекает, и медленно кивнул.

– Хорошо, сержант. Я вас понял. Допустим, такой шанс есть, – осторожно продолжил он, – но, раз уж мы пытаемся вылечить столбняк, потребуется много работы, очень много. На месяц, а то и больше, и даже тогда у него в лучшем случае один шанс на тысячу.

– Я прошу вас, сэр! – взмолился Альберт. – Пожалуйста! Я всё сделаю. И о других лошадях не забуду. Я вам даю честное слово, сэр.

– И я ему помогу, – добавил Дэвид. – Все ребята помогут. Уж в этом я уверен. Видите ли, сэр, для нас для всех Джоуи – особенный, ведь это был конь Альберта, они вместе выросли, и всё такое.

– Так держать, солдат, – похвалил сержант Гром. – И по правде говоря, сэр, я бы тоже сказал, что это случай особенный. Джоуи столько всего пережил. С вашего позволения, я бы рискнул. И я вам обещаю, сэр, что обо всех остальных лошадях мы будем заботиться, как раньше. Конюшни будут сверкать, все надраим, никого не забудем.

Майор Мартин открыл дверь.

– Ну хорошо, сержант. Я согласен. Мне нравятся трудные задачи так же, как всем. Организуйте ему слинг. Поддерживайте его на ногах. Если ляжет, то уже не поднимется. Донесите до сведения всех солдат, сержант: во дворе говорить только шёпотом. Любой шум будет его раздражать. Чистую солому стелить каждый день. Окна закрыть, поддерживать темноту. Сена не давать – подавится. Только молоко и овсяную кашу. Вскоре он не сможет открывать рот, но кормить его надо и поить тоже. Не будет есть – умрёт. И пусть за ним постоянно кто-нибудь присматривает. Организуйте вахту двадцать четыре часа в сутки. Есть вопросы?

– Нет, сэр, – ответил сержант Гром, широко улыбаясь. – И разрешите сказать, сэр, по-моему, вы приняли мудрое решение. Я обо всём позабочусь. Ну, что носы повесили, лентяи? Слышали, что сказал майор?

В тот же день к балке под потолком подвесили слинг, чтобы мне было легче стоять. Майор Мартин вскрыл мою рану, вычистил её и прижёг. Несколько раз в день он приходил меня осматривать. Но, конечно, большую часть времени со мной был Альберт. Он подносил ведро с молоком или овсяной кашей мне к самому рту. По ночам они с Дэвидом спали по очереди в углу конюшни.

Как я и думал, Альберт всё время разговаривал со мной, пока его не сваливал сон. И это мне в самом деле помогало. Он говорил об отце, и матери, и о ферме. Он рассказывал мне про девушку, с которой он встречался несколько месяцев до того, как отправился во Францию. Она ничего не понимала в лошадях, но, как он говорил, это был её единственный недостаток.

Дни тянулись ужасно медленно. Теперь у меня онемели не только передние ноги, но и спина. Аппетит совсем пропал, и с каждым днём мне было все труднее заставить себя съесть то, что приносил Альберт, хотя я и понимал, что есть нужно. В самое тяжёлое время, когда мне казалось, что каждый день может стать последним, единственное, что меня поддерживало, – присутствие Альберта. Я видел, что он надеется, он верит, что я поправлюсь, и я не мог его подвести. Вокруг были друзья: Дэвид и другие санитары, сержант Гром и майор Мартин – они делали всё, что могли, чтобы меня подбодрить. Я понимал, что они все мечтают, чтобы я выжил. Иногда я гадал почему: ради меня самого или ради Альберта. Но позже я понял, что, наверное, они любили нас обоих, как братьев.

Однажды зимним вечером, после долгих недель в слинге, я вдруг почувствовал, что шею и горло отпустило, и я заржал. Получилось совсем негромко, но тем не менее. Альберт сидел в углу конюшни, положив руки на согнутые колени. Глаза его были закрыты, и я заржал снова. На этот раз достаточно громко, чтобы его разбудить.

– Что такое, Джоуи? – спросил он, с трудом поднимаясь на ноги. – Это ты ржал, малыш? Ну давай-ка ещё раз. А то, может, мне приснилось. Давай ещё раз.

И я снова заржал, поднял голову – впервые за долгое время – и помотал ею из стороны в сторону. Дэвид проснулся, увидел, в чём дело, вскочил и кинулся звать всех. В считаные минуты в конюшне стало тесно. Сержант Гром с трудом протолкался сквозь толпу солдат.

– Велено же не шуметь, – прогремел он. – Чёрт возьми, такой курятник устроили. Что тут случилось? По какому поводу собрание?

– Он пошевелился, сержант, – ответил Альберт. – Он ржал и тряс головой.

– Ну разумеется, – проворчал сержант. – А ты чего ждал. Идёт на поправку. Как я и обещал. Я всегда говорил, что он выздоровеет. А вы хоть раз видели, чтобы я был неправ? Отвечайте, лоботрясы!

– Никогда, сержант, – сказал Альберт, улыбаясь от уха до уха. – Ему правда лучше? Мне не мерещится?

– Нет, сынок. Теперь с Джоуи всё будет в порядке, если только вы не станете шуметь и наберётесь терпения. Ну что ещё я могу вам сказать: если я когда-нибудь серьёзно заболею, могу только мечтать, чтобы за мной ухаживали так же, как за ним. Только желательно, чтобы это были симпатичные медсёстры.

Вскоре после этого я снова начал чувствовать свои ноги, а потом и спина отошла. И наконец весенним утром слинг убрали и меня вывели на залитый солнцем двор. Это был радостный момент. Альберт шёл задом наперёд и уговаривал меня идти за ним.

– Ты молодчина, Джоуи. Ты у меня просто умница. Все говорят, что война скоро кончится.

Я знаю, что мы все сто раз это говорили, но теперь я чувствую: так и будет. Она вот-вот кончится, и мы с тобой вернёмся домой, на нашу ферму. Представляю, как удивится отец, когда мы с тобой появимся. Прямо не терпится поглядеть, какое у него будет лицо.

ГЛАВА 19

Но война не кончилась. Хуже того, она подобралась ближе. Снова земля гудела и грохотали пушки. Я почти поправился, и хотя всё ещё чувствовал слабость после болезни, мне начали поручать нетрудную работу в госпитале. Нас впрягали парой, и мы возили сено и еду от ближайшей станции или навоз, который выгребали из конюшен. Я был рад снова трудиться. Ноги и спина перестали неметь, и вскоре я заметил, что работаю дольше, а устаю меньше. Сержант Гром велел Альберту не отходить от меня ни на шаг во время работы, так что мы с ним почти не разлучались. Но иногда Альберта, как и других санитаров, отправляли за ранеными на линию фронта, и тогда я весь день стоял, положив голову на дверь денника, прислушивался и ждал, когда застучат колёса телеги по булыжнику и Альберт помашет мне, как только покажется во дворе.

Со временем меня тоже стали посылать на передовую, где свистели пули и рвались снаряды – туда, где был ад и безумие, чего я надеялся больше никогда не увидеть.

Совершенно выздоровев от столбняка, я стал гордостью майора Мартина и всего госпиталя. В паре, отправлявшейся с санитарной телегой туда, где шли бои, я всегда шёл коренным. И теперь со мной был Альберт, а потому пушки меня почти совсем не пугали. Он, как и Топторн когда-то, понимал, что мне нужно чувствовать, что он рядом. Мне нужно его постоянное внимание и поддержка. Его ровный голос, песни, посвистывание помогали мне сохранять спокойствие даже на поле битвы.

Всю дорогу туда и обратно Альберт ни на минуту не умолкал. Иногда он говорил о войне.

– Дэвид считает, что с немцами покончено, – сказал он однажды ясным летним днём, когда мы везли в госпиталь серую кобылу-водовоза, а мимо нас шли на фронт полки пехоты и кавалерии. – Я слышал, там дальше был большой бой и наших здорово отделали, но Дэвид говорит, фрицы на последнем издыхании. Так что, если янки наконец наберутся храбрости да мы будем держаться не хуже, чем раньше, война кончится ещё до Рождества. Ох, Джоуи, как бы мне хотелось в это верить. И раз Дэвид так говорит, можно надеяться. Он почти никогда не ошибается. Его все за это уважают.

А иногда Альберт говорил о доме и своей девушке.

– Её зовут Мейси Коблдик. Она работает на молочной ферме в Ансти. А ещё печёт хлеб. Ох, Джоуи, ты никогда не пробовал такого хлеба! Даже мама говорит, что её булочки – самые вкусные во всём приходе. Отец говорит, такой девушки я не заслуживаю. Но это он шутит. Специально так говорит, чтобы сделать мне приятно. А какие у неё глаза! Синие, будто васильки, а волосы – золотые, как спелая рожь. И кожа пахнет жимолостью – ну, конечно, не тогда, когда она только что вышла из коровника. Тут уж я стараюсь слишком близко к ней не подходить. Я ей всё про тебя рассказал, Джоуи. И она одна – единственная! – поддержала меня, когда я объявил, что пойду на войну за тобой. Она-то, конечно, не хотела, чтобы я уезжал – ты не подумай! Плакала в три ручья на станции. А это значит, она меня немножко любит, верно? Ну, чего молчишь? Сказал бы что-нибудь. Одно меня в тебе смущает, Джоуи: слушать ты умеешь, а вот выражать свои мысли – ну никак. Никогда не знаешь, что там у тебя в голове происходит. Только хлопаешь глазами да поводишь ушами с востока на запад, с севера на юг. До чего же обидно, что ты не умеешь говорить, Джоуи!

Однажды вечером нам сообщили, что Дэвид – друг Альберта – погиб, вместе с двумя конями, впряжёнными в санитарную тележку.

– Говорят, случайный снаряд, – сказал Альберт, когда принёс мне свежей соломы. – Вот так: один снаряд – и человека нет. Как же я буду без него тосковать, Джоуи! И ты тоже, верно? – Он сел на ворох соломы в углу. – Знаешь, кем Дэвид был до войны? Он жил в Лондоне, торговал фруктами в Ковент-Гарден. Он тобой восхищался, Джоуи. Не раз мне говорил, какой ты необыкновенный. И он всегда поддерживал меня, Джоуи. Был как брат. Ему было всего двадцать лет. Казалось бы, вся жизнь впереди. И вот один снаряд всё уничтожил. А ведь он мне частенько говорил так: «По крайней мере, если я умру, никто не будет обо мне плакать. Жалко только мой лоток с фруктами, да ведь его в могилу не возьмёшь». Он гордился своей работой. Показывал мне фотографию: стоит рядом со своей раскрашенной фруктовой тележкой и улыбка от уха до уха. – Альберт поглядел на меня и вытер слёзы. – Мы теперь остались с тобой одни, Джоуи, – проговорил он, стиснув зубы, – и я тебе обещаю: мы вернёмся домой – оба. Я снова буду звонить в колокола в нашей церкви, есть булочки и плюшки, испечённые Мейси, и водить тебя гулять к реке. Дэвид всегда говорил, что он не сомневается: я не погибну. И я докажу, что он прав.

И вот война в самом деле окончилась – внезапно и, как ни странно, неожиданно для всех. Не было ни эйфории, ни ликования, только облегчение оттого, что всё, боёв больше не будет. Холодным ноябрьским утром Альберт покинул группу солдат, обсуждавших радостную новость, и подошёл ко мне.

– Через пять минут всё закончится, – сказал он. – Немцам надоела эта война, так же как и нам. Никто больше не хочет воевать. В одиннадцать часов ровно прекратятся последние перестрелки. Жаль только, что Дэвид до этого не дожил.

С тех пор как умер Дэвид, Альберт сильно изменился. Не смеялся, не пел, не насвистывал, ни разу не пошутил и, даже оставаясь со мной наедине, часто умолкал и долго не говорил ни слова. Я пытался утешить Альберта: клал голову ему на плечо, тихонько ржал, но всё было бесполезно. Его глаза потухли и не загорелись, даже когда объявили конец войны. Часы на башне пробили одиннадцать, и люди во дворе похлопали друг друга по плечам, пожали руки и разошлись по конюшням.

Мне победа должна была принести новые переживания, хотя сперва мало что изменилось. Работа в госпитале шла своим чередом, и поток больных и раненых лошадей не только не иссяк, но даже усилился. От ворот мы глядели на бесконечные колонны солдат, проходивших маршем к железнодорожным станциям, глядели, как танки, пушки и фургоны с оружием покидают фронт. Но мы сами оставались на месте. Как и многие другие, Альберт уже устал ждать. Как и все, он мечтал только об одном: поскорее вернуться домой.

Однако каждое утро по-прежнему начиналось с построения во дворе, а затем майор Мартин неизменно осматривал конюшни. Но однажды серым дождливым утром, когда камни мощёного двора черно блестели в тусклом свете, майор Мартин не пошёл к лошадям. Он не приказал ветеринарам и сержанту Грому встать по стойке «смирно», а просто объявил, что принято решение об их переводе. Закончил свою недлинную речь он так:

– В шесть часов вечера в субботу мы будем на вокзале Виктория, если всё пойдёт нормально. Так что, скорее всего, к Рождеству вы все будете дома.

– Разрешите обратиться? – сказал вдруг сержант Гром.

– Разрешаю.

– А как же лошади, сэр? Я думаю, все наши ребята хотят знать, что будет с лошадьми?

Они вернутся на том же корабле, что и мы? Или на другом?

Майор Мартин переступил с ноги на ногу и опустил глаза. Затем заговорил тихо, словно не хотел, чтобы его все слышали:

– Нет, сержант. Лошади не вернутся.

По двору пробежал недовольный шёпот.

– Как это, сэр? – спросил сержант Гром. – Вы хотите сказать, что их доставят позже?

– Я сказал именно то, что хотел сказать, – ответил майор Мартин, нервно постукивая себя по ноге стеком. – Лошади не вернутся. Они остаются во Франции.

– Здесь? – удивился сержант. – Но как же так, сэр? Кто о них будет заботиться? Некоторым требуется круглосуточный уход.