Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, неправильно, неправильно! — Маринка остановилась и даже топнула ногой в немецком дутом сапожке. — Я ей колбаски хотела дать! А она убежала!
— Сегодня ты здесь со своей колбаской, а завтра?
— Так что же? Всё время никому не верить, да? Как же тогда жить? Скажи, Тарас!
— А вот так, — Варенец пожал плечами. — Как все.
— Я так не живу! — крикнула Маринка.
Тарас понял, что она говорит правду. И ещё он вдруг понял, почему ему хорошо с Маринкой, почему он как бы греется возле неё. Она что чувствует, то и наружу. Словами врёт, как все девчонки, а чувствами — никогда. Он, Варенец, врёт почти всегда. Ему хочется заплакать, а он не плачет, хочется смеяться — а он не смеётся. Почему? Так получилось. А Маринка смеётся, когда ей весело, и плачет, когда ей грустно. Может быть, так и надо жить?
А Маринка вдруг вспомнила, как в третьем классе на экскурсии в Петродворец[68] Тарас разулся и залез в фонтан, распорол ногу куском стекла и оно там отломилось. Учительница хотела на руках нести длинного мальчишку в медпункт при Дворце, но он только усмехнулся и пошёл сам, прихрамывая и оставляя на светлой дорожке следы крови. У дверей медпункта Маринка шагнула вперёд из стайки притихших одноклассников и сказала: «Я с ним туда пойду». Молоденькая испуганная учительница по истории города всё повторяла: «Как же так, Тарас?! Как же так?» — и Маринке не возражала, В медпункте учительница продолжала причитать, немолодая заспанная медсестра ковырялась в варенцовской пятке, удаляя отломившиеся кусочки стекла, Марина держала Тараса за руку, а он смотрел на неё и криво улыбался. Вспомнив эту его улыбку, Маринка неожиданно заплакала.
— Ты чего?! — обомлел Варенец, схватил девочку за плечи и грубо потряс. — Скажи: ты чего?! Ты за кошку, что ли?! Мезенцева, ты чего?!!
Чувствительная Маринка Мезенцева плакала за Тараса Варенца, но он об этом, естественно, не догадывался. А она не умела объяснить.
— Витя, не уходи, я должна с тобой серьёзно поговорить, — сказала мама и удобно устроилась на диване, подложив подушку себе под бок.
— Говори, — Витёк присел на краешек стула.
— Я прочитала много педагогической и психологической литературы и понимаю, что у тебя начинается переходный возраст…
— А Капризка сказала, что у меня переходного возраста не будет, — улыбнулся Витёк. — У других есть, а у меня — нет. Я таким навсегда останусь.
— Знаешь ли… — в мамином ровном «педагогическом» голосе проклюнулось раздражение. — Мнение твоей Капризки для меня не авторитет. Позволю себе предположить, что в некоторых вещах я разбираюсь всё же лучше, чем она.
— Конечно, — примирительно сказал Витёк. — Например, во мне вы обе не разбираетесь.
— Витя, не дерзи! — прикрикнула мама. — В последнее время ты очень изменился. Эти твои прогулки с друзьями по вечерам… Раньше тебя было не выгнать даже во двор. О чём ты с ними разговариваешь — с этими новорусскими отпрысками — с Мезенцевой, с Яжембским, с Орловым? Ведь ты не смотришь телевизор, не интересуешься молодёжной культурой…
— Мы в футбол играем и на лыжах катаемся, — вяло сказал Витёк. Эту легенду придумал Баобаб — организатор и координатор поездок к Аи. Хорошо хоть штангу не приплёл.
— Витя! Не смей мне врать! — взвизгнула мама. — Ты никогда не интересовался никаким видом спорта. И сейчас в этом ничего не изменилось. Ты даже не попросил купить тебе лыжи…
— Да, кстати… Купите мне, пожалуйста, лыжи… — лыжи, пожалуй, действительно пригодились бы, ведь снег с каждым разом становится всё глубже. Но вот сумеет ли Витёк на них ходить?
— Витя! Как тебе не стыдно врать! Ты же всегда был честным мальчиком!
— А ты не приставай ко мне, мне и врать не придётся, — резонно возразил Витёк.
Мама судорожно, как за спасательный круг, схватилась за книжку профессора Личко[69] про трудных подростков. Книжка была тоненькая, Витёк как-то из любопытства её прочёл и очень удивился. Интересно, неужели такие подростки действительно бывают на свете? Или профессор Личко их придумал для иллюстрации своих теорий?
— Альберт, ты знаешь, я скоро уезжаю в Швецию на симпозиум и, может быть, потом задержусь там… поработаю с коллегами. До отъезда я хотел выяснить с тобой некоторые вещи… — профессор Зиновьев развернулся от компьютера и на мгновение заглянул прямо в красивое невозмутимое лицо сына. Крутящийся офисный стул понёс профессора дальше по окружности, и ему пришлось зафиксировать позу обеими ногами. Альберт чуть заметно улыбнулся.
— Я слушаю тебя, отец.
— Недавно я случайно встретил на улице Варвару Тимофеевну, маму Тараса Варенца. Вы дружили с ним с первого класса, и, мне кажется, эта дружба много давала вам обоим. Варвара Тимофеевна сказала, что теперь вы почти не общаетесь, и я сам вспомнил, что давно не видел Тараса у нас дома. Его мама говорила всякие неприятные для меня вещи: «Я так хотела, чтобы Тарасик с Альбертиком… Но я же понимаю, что мы вам не ровня… Альбертик теперь с другими ребятишками, с богатыми…» — Я очень надеюсь, что всё это не имеет никакого отношения к действительности и вы с Тарасом просто поругались или передрались, как это бывает у мальчиков вашего возраста…
— Отец, я никогда не ругался и тем более не дрался с Тарасом. Ты же знаешь, я вообще не дерусь…
— Мне больно думать, что Варвара Тимофеевна права и этот отвратительный снобизм[70] престижных школ действительно пустил корни в твоей душе. Ты же умный парень и должен понимать, что достоинства человека не определяются доходами его родителей. И если один ездит на белом «Мерседесе», а другой не всегда досыта ест, то это не значит…
— Папа, всё это чепуха! У тёти Вари всегда мозги были в эту сторону перекошены…
— Ей нелегко живётся…
— Наверное. Но зачем она Тараса-то всё время этим долбает? Чтоб ему тоже нелегко жилось?.. Сообщаю: я не ссорился с Тарасом. Мы слегка разошлись, потому что я готовлюсь к Российской олимпиаде по математике, а он, на мой взгляд, вместе с другими занялся какой-то ерундой, бредятиной…
— Вместе с другими?
— Да, практически весь класс помешался на какой-то дурацкой псевдодетективной истории. Прости, но это страшная тайна, и я не могу посвятить тебя в подробности.
— То есть ты хочешь сказать, что все занимаются ерундой, а посередине ты — занимающийся делом и весь, естественно, в белом… Весь строй шагает не в ногу и только барабанщик — в ногу. Так?
— Я не хочу ходить строем! И, надеюсь, не буду! Отец, ты, между прочим, сам мне говорил, что существенное отличие нынешнего времени от прошлого — возможность ходить в свою сторону, отдельно от толпы… И ты, между прочим, говорил, что это — хорошо!
— Да, я говорил это. И теперь не знаю, правильно ли ты понял то, что я сказал…
— Я думаю, что я всё понял правильно… Ты — едешь на конференцию, я — готовлюсь к олимпиаде…
Старший и младший Зиновьевы в упор смотрели друг на друга, одинаково раздувая ноздри тонких красивых носов. Никто не опускал взгляда.
— Стасик, я была на собрании. Максим Палыч сказал, что у тебя за последние недели съехала успеваемость. Ты знаешь об этом?
— Ну, знаю. Исправлю.
— Мне кажется, что ты стал слишком много шляться. Не рановато ли?
— В самый раз.
— Не груби. Ты знаешь, я хочу тебе добра. Ты должен учиться, чтобы получить образование. Ты же не хочешь работать охранником, как отец!
— А чего, батя неплохие бабки загребает! Мы с тобой на всём готовом живём, ты не работаешь, по заграницам ездишь, по косметическим салонам ходишь. Чем плохо?
— Стасик! Что ты такое говоришь?!
— А что — неправда?
— Я даже не предполагала, что ты можешь думать об этом… так…
— Да ладно, не парься, проехали… Исправлю я эти двойки…
— Стасик! Но ты же умный мальчик. Ты ещё до школы решал задачки по системе Петерсон[71]. И на экзаменах набрал максимальный балл! Почему же сейчас тебя оттеснили?! Везде этот Альберт, и Варенец, и этот малахольный Лёвушка! Ты должен попасть на олимпиаду, должен доказать…
— Уймись, мама. Никому я не должен. Альберт и Тарас правда способнее меня.
— Неправда! Это просто такой стереотип в классе. Всё внимание — им. Давай наймём тебе репетитора из университета… Стасик! Мы же только для тебя стараемся, и я, и папа. У меня образование — техникум, у папы — канализационный факультет, после армии, вечерний. Туда вообще конкурса не было. Мы хотим, чтобы ты… чтобы в Англию тебя послать…
— Мам, я не хочу в Англию. Я хочу гонщиком быть. Российским. Скажи бате, пусть он мне мотоцикл купит. Или хоть мотороллер, если боитесь…
— Стасик, что ты такое говоришь! Ты меня просто убиваешь! — мама Стасика Орлова всплеснула ухоженными руками и принялась нервными, но точными движениями накладывать на лицо третий слой вечернего крема с керамидами и витамином В5.
— Вы знаете, Лев, с сожалением вынужден вам сказать: последнее время с вами что-то происходит! — седовласый профессор вытер лоб маленьким платочком, скомкал его в шарик и положил в угол пюпитра. — В вашей игре исчезла четкость, проработанность, то, что всегда выгодно отличало вас от других моих учеников. Я понимаю, у вас сейчас сложный возраст, противоречивые желания, но именно вы как-то до сих пор с этим справлялись. А сейчас я ощущаю вашу нервозность в каждом этюде… Можно ли что-нибудь с этим сделать?
— Да, Леонид Яковлевич, — Лёвушка наклонил кудрявую голову, опустил скрипку. — Я постараюсь, Леонид Яковлевич… А вот скажите, — Лёвушка блеснул живыми, почти чёрными глазами. — Как вы думаете: инопланетяне вообще есть?
— Лев! Я потрясён! — Леонид Яковлевич всплеснул маленькими аккуратными руками. — Какие инопланетяне?! О чём вы думаете накануне конкурса молодых исполнителей, к которому мы с вами готовились полгода?!
— Леонид Яковлевич! Я спросил! — в голосе Лёвушки зазвучали капризные, почти истерические нотки.
— Да Бог с вами, Лев! Откуда я знаю! Если исходить из того, что Вселенная бесконечна в пространстве и во времени, то, конечно, где-нибудь вполне может существовать жизнь, напоминающая земную…
— А параллельные пространства?
— Какие параллельные пространства! Лев! Вы что, увлеклись чтением жёлтой прессы?!
— Нет, Леонид Яковлевич, я пока ничего такого не читал, я просто хочу понять, существуют ли параллельные пространства и может ли оттуда кто-то попадать сюда, к нам, — терпеливо объяснил Лёвушка.
Профессор потёр рукой скошенный подбородок и надолго задумался. Потом грустно сказал:
— Знаете, Лев, мне больно вам это говорить, но, может быть, окружающие нас с вами люди правы и вам всё же стоит сконцентрироваться на изучении математики. Тогда, по крайней мере, вы будете изучать строгую гармонию и ваша голова не будет забита этой чепухой про параллельные пространства… Вы слишком эмоциональны, Лев. Может быть, ваш мозг требует… Нет, нет, я не могу решать! Идите и ещё раз всё хорошенько взвесьте.
— Хорошо, Леонид Яковлевич, я взвешу, — сказал Лёвушка, аккуратно укладывая скрипку в футляр. — Только я думаю, знаете что? Что мне надо сконцентрироваться на изучении жизни… До свидания, Леонид Яковлевич, — глядя прямо перед собой, Лёвушка вышел из музыкального класса, споткнувшись об порог на выходе, а Леонид Яковлевич остался в одиночестве. Он протирал лоб уже совершенно мокрым платком, нервно приглаживал седой хохолок и что-то тихо бормотал себе под нос.
— Василий! Ну куда ты пойдёшь? Ты же на ногах не стоишь…
— Я — стою! Я крепко стою на ногах! Мы — кузнецы! И дух наш молод! Куём мы…[72]
— Василий! Ну не надо! — жена заплакала. Младшая дочь, играющая под столом с котёнком, ничего не поняла, но тоже заплакала. На всякий случай. — Ну подумай, ты уйдёшь, и тоже пропадёшь где-нибудь. Зима же. Сгинешь в городе под каким-нибудь забором. Там, говорят, какие-то ребята-отморозки пьяниц убивают…
— Я не пьяница!
— А кто ж ты, Василий?
— Я — был слесарь шестого разряда! Я получку на ветер кидал!..[73]
— Брось, Василий! Когда ты последний раз получку-то приносил? Ну, уйдёшь ты, Сёмка ушёл, как же одна с малыми-то буду? Без работы, без денег. С огорода-то не прокормишься…
— Я верну сына домой! Я п-пойду и верну!
— Пойдёт он с тобой, как же! Вот с таким! Ты просохни прежде, а потом — иди! Погляди хоть раз на мир трезвым взглядом, а, Василий? Тут много интересного увидишь, нового… Дети вон подросли…
— Ты чего… Ты чего, смеёшься, что ли, надо мной? Смеёшься?!
— Смеюсь. Смеюсь, Василий, чтоб не плакать…
— Да ты… Да я тебя…
— Вот, вот, в своей-то кухне ты храбрый. На мне малые, мне идти некуда, а то и сама убежала бы, как Сёмка. Чтоб всего этого не видеть. Куда глаза глядят…
— Я пойду и найду Сёмку. Я так сказал. Моё слово крепкое. Вздымайся выше, наш тяжкий молот!..[74]
— А! Иди! Иди куда хочешь!
— И п-пойду…
— Трофимыч, мы с твоим отцом… Мы с дедом Трофимом… Как встретимся, так завсегда… Ну завсегда говорим… по душам говорим… И он мне про тебя тоже говорил: сын у меня — душевный человек, грит. Если что, ты, грит, Василий, к нему… И вот третьего дня тоже… говорили… Ты мне по-соседски…
— Ну по-соседски, не по-соседски, а всё ж участковому в таком состоянии являться не следует, — Виктор Трофимович поморщился, стараясь дышать пореже. Совсем не дышать, естественно, не получалось. — Вот отправлю тебя в вытрезвиловку, там тебе небо с овчинку покажут…
— Отправь, Трофимыч, отправь, я должен через страдание покаяние принять…
— Я тебе, Василий, не поп. И не покаяние тебе нужно, а трезвый образ жизни. На работу постоянную устроиться…
— Куда?! Куда у нас в Петровом Ключе можно устроиться? Пока совхоз был, так я же это… трактористом был. И механизатором могу, четвёртый разряд у меня. Но сейчас же нет ничего…
— Езжай туда, где работа есть.
— Куда я с тремя детьми малыми поеду?! Подумай сам!
— Это ты, Василий, думай! — разозлился наконец Виктор Трофимович. — Я тебе не нянька и не Армия спасения[75]. Чего ты от меня-то хочешь, я никак не пойму?
— Помоги мне, Трофимыч, сына отыскать! Век буду за тебя Бога молить!
— Ты, Василий, атеист, пьяница и безбожник, поэтому Бог тебя не услышит, — назидательно сказал Виктор Трофимович. — А что с сыном-то? Сбежал, что ли?
— Сбежал, как есть сбежал! — Василий ударил себя кулаком в грудь. — Писульку оставил и сбежал. Я, пьяница, во всём виноват.
— Конечно, ты, — безжалостно подтвердил участковый. — Так что ж его искать-то, если своей волей. Пристал, должно быть, к нашей шпане — уголовщине-беспризорщине. Её у нас развелось немерено. От таких-то отцов…
— Я покаяние приму! Но ты же тоже должен… У тебя же обязанности милицейские. У меня сын пропал! Ребёнок! Тринадцать мальчишеских лет!
— Всего тринадцать? Эх! — Виктор Трофимович тяжело вздохнул и тут же скривился от запаха перегара. — Ну ладно, пиши заявление. Писать-то можешь?
— Я — могу. Я — всё могу, — быстро закивал Василий.
Поделиться книгой: