Помоги проекту - поделись книгой:
Положение, казавшееся безвыходным, положение, которое могло привести к открытому бунту и жестокому наказанию, изменилось — в этой перемене мы ощущаем несомненное влияние Петра Достопочтенного. «Тем временем, — пишет он папе римскому, — прибыл к нам владыка аббат Сито, который имел беседу с нами и с ним, дабы примирить его с владыкой аббатом Клерво по поводу спора, с коим он и обращался в Рим с просьбой о помощи и защите. Мы также постарались приложить усилия, чтобы успокоить его и примирить с аббатом Клерво, ради чего посоветовали ему отправиться вместе с аббатом Сито к аббату Клерво. Мы к нашим советам присовокупили еще один совет: чтобы Абеляр в том случае, если он когда-либо написал или произнес слова, оскорбительные для слуха истинного католика, согласился бы, по предложению аббата Сито, отказаться отныне и впредь от таких слов в своих речах и вычеркнуть их из своих трудов. Так и было сделано. Он отправился в Сито, а затем вернулся оттуда и поведал нам, что благодаря владыке аббату Сито он отрекся от своих прежних заявлений и помирился с владыкой аббатом Клерво».
Это был первый поступок, которого следовало добиться от Абеляра: примирения с Бернаром Клервоским. От кого же исходила инициатива? Аббат Сито Рено из Бар-сюр-Сен, похоже, прибыл в Клюни, не дожидаясь особого приглашения… Быть может, его послал туда сам Бернар, извещенный о местонахождении Абеляра? Вполне вероятно… Несколько лет спустя подобный поступок совершит аббат Клерво в сходных обстоятельствах, когда в 1148 году он после осуждения Гильберта Порретанского поручит Иоанну Солсберийскому устроить ему встречу с Гильбертом. Но Гильберт от встречи и беседы, а соответственно и от примирения, откажется. Абеляр же на встречу согласился. Вполне возможно, что в обоих случаях Бернар Клервоский желал, чтобы состоялась встреча, а за ней последовало примирение, встреча мужчины с мужчиной, человека с человеком. Характерно, что он желал этой встречи после принятия тех суровых, даже жестоких мер, вызванных его же собственными действиями и опасениями, будто сама Церковь и ее существование оказались под угрозой.
Как бы там ни было, между Абеляром и Бернаром Клервоским мир был восстановлен. Более того, Абеляр согласился сделать особое заявление, произнести во всеуслышание символ веры по всем пунктам или положениям, по которым его обвиняли в ереси на Сансском соборе. И это была его последняя апология, адресованная «всем сыновьям Святой Церкви Пьером Абеляром, одним из них и ничтожнейшим из них». С неистощимым терпением рассматривая одно за другим все положения своего учения, сочтенные ошибочными и приведенные в самом длинном обвинительном списке (составленном Гийомом из Тьерри и дополненном епископами на соборе в Сансе), Абеляр по каждому из них делал особое заявление о полнейшем согласии с вероисповеданием Церкви, при необходимости упоминая о своих заблуждениях и исправляя свои ошибки без всякого следа горечи или злобы против тех, кто уличил его в этих заблуждениях: «Да признаете вы меня в вашем братском милосердии и человеколюбии сыном Церкви, желающим получить во всей полноте и целостности то, что она получила, отринуть то, что она отринула, и никогда не имевшим намерений отделиться от союза истинной веры, хотя и был я прежде не равен другим ее сынам в моих нравах».
Теперь можно было сообщить Абеляру известие о его осуждении. Решение о его осуждении было принято в июле 1140 года, через несколько недель после завершения собора в Сансе. Иннокентий II по прочтении писем, содержавших список положений, извлеченных из произведений Абеляра и вмененных ему в вину, написал следующее: «Посоветовавшись с братьями нашими кардиналами и епископами, мы осудили на основании священных канонов главы и положения, собранные вашими заботами, и все превратные догматы этого Петра [Абеляра], а также и их автора, и мы присуждаем его, как еретика, к вечному молчанию».
Во втором послании, написанном в тот же день, папа римский приказывал «заключить раздельно» в те монастыри, что будут сочтены наиболее подходящими для этой цели иерархами французской Церкви, Абеляра и Арнольда Брешианского, «создателей превратных догматов и гонителей католической веры», а также повелевал сжечь все их книги, где бы таковые ни находились. По его повелению труды Абеляра были символически преданы огню в соборе Святого Петра в Риме.
Но письмо Петра Достопочтенного прибыло в Рим до того, как понтифик принял окончательное решение по «делу» Абеляра. Со свойственным ему тактом Петр Достопочтенный чрезвычайно деликатно извещал Иннокентия II о пребывании Абеляра в Клюни, о том, в каком состоянии он туда прибыл, и потому сумел внушить папе чувство жалости к старику, находившемуся в столь затруднительном, столь плачевном положении. «Мы посоветовали ему, — писал Петр Достопочтенный, — поспешить в убежище, известное всем нам. Мы сказали ему, что тот, кто восседает на престоле блаженного апостола Петра, никогда не отказывает в справедливом суде никому, будь то чужеземец или паломник; а потому, мол, будет проявлена справедливость и к вам. Мы ему даже посулили, что он найдет также и милосердие…» А далее Петр Достопочтенный предлагал, опять же чрезвычайно тактично, следующее решение проблемы: «Последовав нашему совету, а вернее, как мы полагаем, следуя некоему Божественному внушению, он [Абеляр] порешил впредь отречься от суеты и сутолоки школ и преподавания, чтобы навсегда остаться в Клюни. Это решение показалось нам вполне подходящим для его старости, для его слабости, для его веры; мы также полагаем, что его ученость, о которой вам, без сомнения, известно, может принести пользу многим нашим братьям, а потому мы пошли навстречу его пожеланиям. При условии, что сие будет угодно Вашему Святейшеству, мы с большой радостью позволили ему поселиться с нами, а мы, как вам известно, совершенно преданы вам. Итак, я вас молю, я, такой, какой я есть, я, полностью преданный вам и вам подчиняющийся, а вместе со мной вас униженно и смиренно умоляет весь монастырь Клюни, полностью вам преданный, а также умоляет и сам Пьер Абеляр от своего и от нашего имени, а также от имени подателей сего письма, каковые являются, как и мы все, вашими сыновьями, дабы вы соизволили повелеть ему закончить последние дни своей жизни и своей старости, коих, быть может, осталось не так уж много, в вашем монастыре Клюни, и чтобы из этого жилища, в коем сия перелетная пташка наконец обрела свое гнездо и оттого столь счастлива, ничье настойчивое требование не могло бы его ни изгнать, ни выманить. Ради того почтения, коим вы окружаете всех праведников и ради той любви, что вы к нему когда-то питали, да пребудет с ним ваше покровительство и ваша поддержка, да закроет его ваша апостольская милость своим щитом».
Таким образом, приговор по «делу» Абеляра (то есть его осуждение) исполнялся, но в условиях, обеспеченных стараниями Петра Достопочтенного, благодаря которому Абеляр нашел убежище в Клюни. Отныне жизнь «перелетной пташки», наконец примирившейся с Богом и людьми, двигалась к развязке, которой ничто вроде бы не предвещало и которой никто не мог предвидеть. Впоследствии Петр Достопочтенный добился отмены канонического наказания, что вернуло Абеляру право преподавать; настоятель знал: слушатели для Абеляра — жизненная необходимость, и он несказанно радовался тому, что монахи его монастыря смогут внимать наставлениям такого учителя.
В Клюни туристам показывают многовековую липу, чей мощный ствол высится в конце аллеи, что ведет к амбару, где хранились запасы муки, — это одно из немногих оставшихся в целости строений монастыря, в основном разрушенного в конце XVIII — начале XIX века (1798–1823) теми торговцами, что купили его при распродаже национального имущества во время Великой французской революции, чтобы, разобрав здания, продавать камни. Народное предание гласит, что Абеляр часто отдыхал в тени этой липы, «обратившись лицом в сторону Параклета». Спустя несколько столетий под ней, вероятно, подолгу сиживал Ламартин, предаваясь размышлениям над трудом, который он собирался посвятить Абеляру. И действительно, это место богато свидетельствами истории и само обладает богатой историей; прежде чем пасть жертвой меркантильной глупости и жадности буржуазной цивилизации, оно становилось сценой множества различных событий, и потому, наверное, здесь так хорошо размышлять. Может показаться воистину невероятным, чтобы в такой мирной атмосфере протекали последние дни человека, чья жизнь была столь бурной… И мы могли бы усомниться в истинности сего утверждения, если бы не располагали совершенно достоверным свидетельством Петра Достопочтенного.
«По поводу того поучительного, душеспасительного образа жизни, преисполненного самоуничижения, смирения и набожности, что он вел среди нас, в Клюни нет никого, — пишет Петр Достопочтенный, — кто не смог бы о том свидетельствовать, и никто бы не сумел описать сей образ жизни кратко. Я не думаю, чтобы мне прежде доводилось видеть кого-либо, равного ему в смирении как в поведении, так и в одеянии… Я часто дивился его виду, когда во время наших процессий он проходил мимо меня среди других наших братьев; я изумлялся тому, что человек столь известный, носящий столь прославленное имя, мог так смирять свою гордыню и проявлять такое самоуничижение… Он был скромен в одежде, довольствовался самой простой рясой и не искал ничего, кроме самого необходимого. Точно так же поступал он и в отношении пищи, питья и всего того, что требуется для ухода за телом. Все, что представлялось ему излишеством, все, что не было абсолютно необходимо, подвергалось в его устах и в его примере осуждению, как для него, так и для других. Он постоянно был погружен в чтение Священного Писания, усердно и ревностно молился, хранил молчание, если только не должен был отвечать на расспросы наших братьев или брать слово на наших совместных заседаниях по поводу различных божественных таинств, ибо сама обсуждаемая тема заставляла его заговорить. Он исповедовался и причащался так часто, как только мог, принося в жертву Господу бессмертного Агнца, да что я говорю, он делал это беспрестанно, и по моему письму и при моем посредничестве он вернул себе расположение Святого престола. Что могу я еще к этому прибавить? Его разум, его речи, его деяния постоянно были направлены на размышления, на преподавание, на обнаружение признаков божественного откровения, на поиск доказательств божественности многих явлений и вещей в сфере философии и науки».
Свидетель и активный участник сего преображения, Петр Достопочтенный продолжал следить за Абеляром с тем же доброжелательным вниманием, с каким он следил за ним с самого начала его истории. А ведь внимания Петра Достопочтенного требовало такое великое множество забот и просьб! Кстати, в 1140–1141 годах осуществлялось одно из самых главных дел всей жизни Петра Достопочтенного: перевод Корана. Основной характерной чертой личности этого человека было огромное внимание к различным вероисповеданиям: он повелел перевести Талмуд и первым озаботился тем, чтобы лучше узнать ислам и познакомить своих современников с вероучением этой религии. Благодаря предпринятым им усилиям впоследствии всем проповедникам, отправлявшимся в крестовые походы, рекомендовалось, а вернее, предписывалось непременно прочесть Коран. Следует отметить, что только в наше время мы вновь встречаемся с подобным стремлением и с подобным рвением к обретению взаимных познаний друг о друге у представителей разных народов и религий. Он не пренебрег ничем ради того, чтобы сие «предприятие» осуществлялось в наилучших условиях: собрал настоящую «команду» знатоков для перевода Корана, в которую входили два ученых клирика — один родом из Англии, звали его Роберт Кетенский, второй же был уроженцем Каринтии, некий Герман Далматинец; затем к ним присоединился некий мозараб[29] Педро Толедский и некий сарацин по имени Магомет, как он себя сам называл; наконец, Петр Достопочтенный поручил превосходному латинисту Петру из Пуатье работу по правке и уточнению перевода на латынь. В своем предисловии Петр Достопочтенный, обращаясь к мусульманам, писал, что хотел бы приблизиться к ним не с оружием, а со словом, не с силой, а с доводами, не с ненавистью, а с любовью. Подобное направление ума и мысли могло возникнуть у Петра Достопочтенного вследствие тесного и продолжительного общения с Абеляром. Ведь одной из излюбленных тем, разрабатывавшихся знаменитым философом, была идея распространения даже на язычников благодати Искупления… Философы Античности, греки и римляне: Сенека, Эпикур, Пифагор, Платон и другие, прославившиеся чистотой и незапятнанностью жизни, могли бы служить своеобразным свидетельством истинности этой идеи. Пророчицы-сивиллы якобы предсказывали рождение Спасителя и, следовательно, некоторым образом познали таинство Воплощения (кстати, во времена Абеляра в это верили практически все). Абеляр в своих трудах упоминал даже об индийских брахманах, которых он довольно неожиданно принимался восхвалять, хотя в тот период представления об их верованиях и вообще о верованиях, бытовавших на Востоке, были весьма расплывчаты, ведь, скажем, в «картине мира» Гонория Отенского можно было прочесть, что некоторые мудрецы в странах Дальнего Востока «бросаются в огонь из любви к существованию в загробном мире».
Заключительный этап трудов по завершению перевода Корана, а также всяческие заботы и хлопоты по обеспечению благосостояния Клюнийского ордена часто вынуждали Петра Достопочтенного покидать главный монастырь; в период пребывания в должности аббата он основал не менее 314 новых монастырей, увеличив количество обителей, находившихся в зависимости от Клюни, до двух тысяч. Однако эта напряженная деятельность не мешала ему уделять внимание Абеляру лично, то есть в наиболее тактичной форме держать того под наблюдением. Абеляр же тем временем вновь приступил к работе. Без сомнения, именно в Клюни он основательно переработал «Диалектику», посвященную племянникам; если судить по сохранившимся манускриптам, то становится ясно: он не раз возвращался к этому сочинению и не раз многое в нем менял. Вероятно, именно в Клюни он создал или закончил свое интеллектуальное и духовное завещание, воплощенное в форме длинной поэмы в двустишиях, предназначив его сыну Астролябию. Весьма вероятно, что именно в Клюни он составил и так называемый «Гексамерон», то есть комментарий к библейской Книге Бытия, в которой говорится о первых днях сотворения мира; правда, сей труд так и остался незавершенным. Комментарий этот Абеляр взялся составлять по настоятельной просьбе Элоизы, как о том свидетельствует предисловие, в котором Абеляр — и это следует особо подчеркнуть — обращается к Элоизе точно так же, как он обращался к ней в своей «Апологии»: «Сестре моей Элоизе, которая была мне столь дорога в миру и которая мне сейчас очень дорога во Христе…» Абеляр в соответствии со своим замыслом дает подробный комментарий ко всей первой главе Книги Бытия, но труд обрывается внезапно, и можно предположить, что в тот момент, когда автор отложил в сторону перо, его земная жизнь завершилась.
Последние месяцы жизни Абеляра были омрачены изнурительной болезнью, которую современная медицина определила как одну из форм белокровия, что побудило Петра Достопочтенного подыскать для Абеляра убежище в одной из обителей Клюнийского ордена, расположенной в местности с более благоприятным климатом, да и сама обитель отличалась спокойствием и умиротворенностью, а в многолюдном главном монастыре, где часто появлялись посетители, трудно было обеспечить ему покой.
«Я помыслил найти для него прибежище, — пишет Петр Достопочтенный, — в Сен-Марсель-де-Шалоне на берегах Соны из-за крайне благоприятного для здоровья, целебного местного климата, из-за коего эта местность считается едва ли не наилучшей частью нашей Бургундии».
Обитель Сен-Марсель-де-Шалон, расположенная на берегу Соны, имела славную историю: первый монастырь там был основан в 584 году от Рождества Христова, в эпоху правления династии Меровингов, и это была первая обитель, созданная по образу и подобию монастыря Сен-Морис-д’Агон, отличавшегося от всех прочих поддержанием давней традиции «laus perennis», что означает «постоянное, непрерывное восхваление Бога»; и действительно, там служили непрерывно днем и ночью, и монахи, разделенные на три хора, сменяя друг друга, постоянно пели псалмы, вознося хвалу Господу. Подобная «практика» зародилась в начале V века в Восточной Церкви и прежде всего была введена в старинном монастыре в кантоне Во, а затем постепенно получила некоторое распространение в других монастырях, но впоследствии так же постепенно и угасла среди смут и войн, которыми был отмечен конец эпохи Средневековья, именуемый Поздним Средневековьем.
Итак, именно в Сен-Марсель-де-Шалон, в этом святом месте, в месте «постоянного восхваления Господа» Абеляр провел последние мгновения своей жизни. «Там, возвращаясь к своим прежним исследованиям в той мере, в коей позволяло ему его здоровье, он постоянно склонялся над своими книгами и подобно Святому Григорию Великому не мог себе позволить хотя бы одну минуту провести в праздности, не молясь, не читая, не диктуя или не держа в руке перо. Именно за одним из таких богоугодных занятий и застал его гость, о посещении коего возвещает Евангелие».
Так 21 апреля 1142 года в мире и покое закончилась эта бурная, преисполненная тревог и невзгод жизнь; было Абеляру около шестидесяти трех лет.
Петр Достопочтенный не счел, что его миссия закончена со смертью Абеляра. Он не отделял Абеляра от Элоизы. О кончине Абеляра Элоизу известил один из клюнийских монахов по имени Тибо; Петр Достопочтенный, едва вернувшись в Клюни из поездки, когда ему «выпала минута передышки среди этой суеты и хлопот», по его выражению, сам написал Элоизе письмо. Из откровенных, доверительных бесед с Абеляром он хорошо знал ту, к которой обращался теперь со словами утешения. Он знал, какие сокровища любви воодушевляли и ободряли эту аббатису, знал он и о том, какое тайное горе, какая тайная боль терзала и подтачивала ее: ведь эта безупречная во всех отношениях монахиня, принявшая постриг ради любви к мужчине, по-прежнему пребывала в убеждении, что ее жертва ничего не значит в глазах Господа, потому что принесена она была не для Него и не ради Него, а для мужчины и ради мужчины, для Абеляра и ради Абеляра. Петр Достопочтенный мог бы ограничиться кратким посланием с выражением соболезнования, он мог бы легко найти для себя повод хранить молчание о прошлом, якобы руководствуясь тем благовидным предлогом, что ему надобно быть предельно скромным и деликатным, он мог бы, убоявшись тайн женской психологии, ограничиться туманными поучениями и назидательной проповедью… Однако его письмо к Элоизе не содержит ничего такого, что позволило бы упрекать его автора в человеческой осторожности, ибо письмо это того же уровня, что и вся история Элоизы и Абеляра, это свидетельство своеобразного преодоления человеком самого себя, неустанного поиска, того поиска, что поставил героев этой истории выше всяческих компромиссов и легких решений, требующих лишь согласия, смирения и покорности. Петр Достопочтенный обращается к Элоизе, которой он восхищался в дни своей юности и которой он об этом напоминает теперь, когда они оба достигли возраста зрелости. В выражениях, употребляемых Петром Достопочтенным, мы узнаем высокий стиль куртуазной любви к Прекрасной Даме: «Я хотел вам показать, какое место я приберег в моем сердце для той нежной привязанности, что я питаю к вам во Христе, и эту нежную привязанность я испытывать начал не сегодня, нет, а очень, очень давно, и я бережно храню ее в моей памяти». Далее следуют страницы, представляющие собой не что иное, как блестящее «похвальное слово» Элоизе, ее уму и образованности, ее рвению и усердию в учении, проявленным еще в юности. «Позднее, — пишет Петр Достопочтенный, — когда это стало угодно Тому, Кто отметил вас особой печатью еще у груди вашей матушки, дабы призвать вас к Себе Своей милостью и благодатью, вы направили свою ученость на лучший путь: вы женщина, действительно сумевшая постичь философию, вы отринули логику ради Евангелия, физику — ради Апостола, Платона — ради Христа, академию — ради монастырских стен». Затем Петр Достопочтенный искренне принимается восхвалять то высокое, совершенное мастерство, с которым Элоиза ведет к Господу доверенных ее руководству монахинь: «Это, моя дражайшая сестра во Христе, я говорю не для того, чтобы польстить вам, а для того, чтобы призвать вас и всех прочих оценить высшую степень блага, творимого вами так давно, и призвать вас и далее хранить это благо, и творить его с присущей вам мудростью, дабы ваш пример и ваши речи воспламеняли сердца тех святых женщин, что вместе с вами служат Господу нашему… Подобно светильнику, вы должны одновременно гореть, согревать и освещать. Вы — ученица и последовательница истины, но для должного исполнения той роли, что вам доверена, вы в то же время являетесь еще и учительницей, наставницей, обучающей других смирению и покорности». Далее Петр Достопочтенный сравнивает Элоизу с царицей амазонок Пенфесилеей, с пророчицей Израиля Деворой и напоминает ей о том, что имя Девора на древнееврейском языке означает «пчела»: «Вы создадите истинное сокровище, а именно мед… ведь все соки, что вы собирали и еще соберете там и сям со всех цветов, вы вольете своим примером и своими речами, а также всеми иными возможными способами в сердца женщин вашей обители или других женщин».
Подобное письмо в некотором роде ставило Элоизу лицом к лицу с ее личными обязанностями, заставляло ее погрузиться в размышления о собственной жизни. Абеляр умер, но ей не следовало предаваться соблазну жить только прошлым и в прошлом, понапрасну терзаться воспоминаниями и тщетными сожалениями, изнурять себя ими и чахнуть, ведь ее роль была еще очень далека от завершения. Ее жизнь, ее деятельность, ее личность были посвящены служению на благо монастыря, ее монастыря, именно в этом состояла реальность и правда ее жизни. Петр Достопочтенный, заканчивая эту часть своего послания, столь возвышенно написанную, дабы упрекнуть Элоизу, заставить ее воспрянуть духом и пробудить в ней чувство ответственности, все творческие силы ее глубокой натуры, продолжал так: «Мне было бы очень приятно переписываться с вами или вести беседы, настолько я очарован вашими познаниями, и в особенности меня привлекает в вас ваше благочестие, по поводу которого мне многие возносили в ваш адрес хвалы. Как было бы прекрасно, если бы по воле Господа ваш монастырь оказался в подчинении у Клюнийского ордена! Как было бы чудесно, если бы вы находились в стенах великолепного монастыря в Марсиньи вместе с другими служительницами Христа и вместе с ними ожидали бы там, в этом земном плену, небесного освобождения, небесной свободы!» Надо сказать, что женский монастырь Марсиньи был особенно дорог сердцу Петра Достопочтенного, потому что его мать Ренгарда приняла там постриг, как и две его племянницы.
После столь трогательного и возвышенного обращения к Элоизе Петр Достопочтенный переходит к воспоминаниям об Абеляре: «Если Божественное провидение, распоряжающееся всем на свете, отказало нам в тех преимуществах вашего личного присутствия, то оно по крайней мере даровало нам счастье присутствия того человека, того мужчины, что вам принадлежит, великого человека, коего не следует бояться с почтением именовать служителем и истинным философом Христа, оно даровало нам счастье присутствия магистра Абеляра».
«Человека… мужчины, что вам принадлежит…» Когда мы читаем эту фразу и отмечаем чрезвычайно сильное и яркое выражение, нам почему-то трудно себе представить, что оно вышло из-под пера аббата, написавшего письмо аббатисе, и мы не можем не задуматься над тем, какими словесными ухищрениями сопровождалось бы сегодня описание сходной ситуации в сходных обстоятельствах. Но церковная елейность, то есть слащавость и вкрадчивость — это «изобретение» XVII века, а здесь мы имеем дело с мощной, смелой и яркой простотой, которая присуща той же эпохе, что и словесные крайности Бернара из Клерво. Кстати, за этим выражением читалась конкретная реальность, ибо Элоиза обратилась к аббату Клюни с просьбой выдать ей тело Абеляра, дабы в соответствии с волей покойного захоронить его в Параклете. Петр Достопочтенный более чем кто-либо другой был способен понять, какие чувства скрывались за этой просьбой, о чем свидетельствуют завершающие строки его письма к Элоизе: «Того, с кем были вы соединены узами телесными, а позднее и узами более прочными, узами Божественной любви, того, вместе с кем и под чьим влиянием вы посвятили себя служению Господу, того, говорю я вам, Господь сегодня согревает на Своей груди… И в день пришествия Господа нашего, при звуках гласа Архангела, при звуках трубы, извещающих о прибытии Верховного и Всевластного Судии, спускающегося с небес, Он возвратит вам его в Своей милости и благодати, ибо Он хранит его для вас».
Таким образом, сам Господь, по мнению Петра Достопочтенного, становился «гарантом» и покровителем супружеской пары. Итак, по его мысли, Элоиза не должна была ощущать себя «объектом» божественного или человеческого осуждения, а могла обращаться к Богу, который теперь хранил того дорогого для нее человека, ради которого она жила.
Оставалось еще совершить одно благое дело, и Петр Достопочтенный пожелал лично сопроводить тело Абеляра в Параклет, в монастырь, что при жизни покойного был дорог ему вдвойне. Петр Достопочтенный повелел извлечь тело Абеляра из могилы на кладбище Сен-Мар-сель-де-Шалон (как он сам уточняет, сделано это было в большой тайне) и самолично сопроводил гроб к часовне, некогда возведенной философом и его учениками на берегу речки Ардюссон. При захоронении тела Абеляра Петр Достопочтенный впервые встретился с Элоизой; встреча эта произошла, весьма вероятно, 16 ноября 1142 года. Петр Достопочтенный отслужил в Параклете заупокойную службу, затем обратился к монахиням, собравшимся в зале капитула, с краткой проповедью и возгласил между Параклетом и Клюни отношения «духовного братства», что нередко устанавливались между различными аббатствами в Средние века. Элоиза вскоре написала ему благодарственное письмо, исполненное возвышенного волнения: «Мы радуемся тому, что вы, Ваше Преосвященство, соизволили снизойти до нас в нашем ничтожестве и в нашей слабости, и мы гордимся этим, ибо ваше посещение — большая честь для всех, даже для тех, кто выше и достойнее нас. Другим известно, как много преимуществ и какое великое благо даровало им присутствие Вашего Преосвященства. Я же сама не только не могу высказать, какое благодеяние совершили вы для меня, посетив нас, но даже неспособна этого постичь». Далее в письме изложены три просьбы Элоизы: она просит Петра Достопочтенного после ее смерти отслужить по ней тридцать заупокойных служб в аббатстве Югюни; она также просит его прислать ей на пергаментном свитке, скрепленном его личной печатью, текст полного отпущения грехов Абеляра, дабы она могла повесить этот свернутый в трубочку пергамент на его могиле, и таким образом мы можем сказать, что Элоиза настоятельно желала в глазах всех утвердить факт полнейшего примирения с Церковью человека, чья правоверность дважды была поставлена под сомнение. Наконец, Элоиза просит Петра Достопочтенного позаботиться об их с Абеляром сыне Пьере-Астролябии и добиться для него «пребенды от епископа Парижского или в каком другом диоцезе», то есть просит для сына либо доходного места, либо права получения дохода от церковного имущества. Это письмо — последнее письменное свидетельство, которым мы располагаем об Элоизе. Оно представляет собой в каком-то смысле ее завещание, ее последнюю волю. Весьма показательно, что Элоизу — относительно ее самой и Абеляра — не заботит ничто, кроме вечности и существования их вечных душ; однако же следует отметить и ее заботу о дальнейшей судьбе Астролябия. Кстати, о сыне Элоизы и Абеляра, занимающем так мало места в этой истории, о человеке настолько же скромном, настолько же тихом и незаметном, насколько известны и даже прославлены были его родители (хотя, надо признать, слава их носила несколько скандальный оттенок), известно очень мало, почти ничего. Исследователи многократно предпринимали попытки найти «его следы» в документах и картуляриях той эпохи, но все старания оказались тщетны. Правда, упоминается некий аббат, носивший столь редкое имя и возглавлявший аббатство Отрив в кантоне Фрибур в 1162–1165 годах; если бы речь шла об аббатстве, принадлежавшем Клюнийскому ордену, тогда возник бы соблазн отождествить этого человека с сыном Абеляра, ставшим духовным сыном Петра Достопочтенного (сама Элоиза напоминает об этом, когда пишет аббату Клюни об Астролябии так: «…ваш Пьер-Астролябий»). Но Отрив — аббатство цистерцианское, и очень маловероятно, чтобы сын Абеляра остановил свой выбор на одном из монастырей Сито. Более правдоподобной представляется гипотеза, основанная на записи в картулярии одной церкви в Бретани: речь идет о церкви в Бюзе, в картулярии которой в 1150 году среди каноников собора в Нанте упоминается некий Астролябий, племянник Порхерия, каковой вполне мог быть братом Абеляра. Список лиц, по которым в аббатстве Параклет совершались заупокойные службы и делались заупокойные поминания, содержит всего лишь указание на дату его смерти: 29 или 30 ноября, «Petrus Astrolabius magistri nostri Petri filius» (Пьер-Астролябий, сын нашего магистра Пьера). Запись о смерти самой Элоизы чуть более подробная: «Элоиза, первая аббатиса и мать нашего монашеского ордена, прославившаяся своими знаниями и благочестием, внушавшая нам надежду самой своей жизнью, блаженно отдала свою душу Богу». Произошло это 16 мая, но вот год назвать с уверенностью трудно, и только путем сопоставления различных фактов исследователи смогли прийти к выводу, что наиболее вероятной датой смерти Элоизы является 1164 год. Таким образом, Элоиза на двадцать лет пережила Абеляра и скончалась, как и он, в возрасте 63 лет.
«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их».
(Ветхий Завет. Первая книга Моисея. Быт 1:27.)
Эти стихи представляют собой переложение, ответа Абеляра на письмо Элоизы (письмо II), сделанный в XVIII веке. Она же, по представлениям автора XVIII века, в письме I изъяснялась примерно в том же духе:
Можно сказать, что испытываешь некоторое замешательство, воспроизводя подобные наивные стишки после того, как надолго погружался в столь сложные тексты, после того, как познакомился со столь трагичными судьбами. Но, однако же, именно в такой форме, в таком виде XVIII век узнал историю Абеляра и Элоизы, и этот «перевод» имел тогда огромный, оглушительный успех, примерно такой же, какой сопутствовал «Орлеанской девственнице» Вольтера.
В наше время, когда так любят говорить о «развенчании» разнообразных мифов, подобный процесс произошел сам собой и самым простым путем: при обращении к подлинным текстам эпохи. Подобно тому, как вполне достаточно прочитать документы двух процессов над Жанной д’Арк, чтобы обнаружить истинную Жанну, чрезвычайно отличавшуюся от ее образа, сформированного множеством пошлых ура-патриотических работ, образа, скрывавшего и затенявшего ее настоящую, подобно тому, как ознакомления с этими документами достаточно и для того, чтобы развеять и рассеять в пыль и прах нелепые легенды о ней, что появились в XIX веке (о ее незаконнорожденности и т. д.), так достаточно напрямую обратиться к переписке Элоизы и Абеляра, чтобы открыть для себя историю их жизни во всей ее полноте и драматичности. И вот тогда эта история предстает перед нами в своем истинном значении. Ошибиться невозможно: если эта история с таким рвением и пылом передавалась из уст в уста из поколения в поколение на протяжении нескольких столетий, причем каждое поколение истолковывало и переделывало ее на свой лад в соответствии с присущим именно своему времени менталитетом, психологией и складом ума, то происходило это потому, что она действительно имеет
Приходится признать, что Абеляр предстает на страницах «Истории моих бедствий» личностью, весьма мало способной к поддержанию истинно человеческих отношений. От его особы не исходит никакого тепла, да и сам он симпатии тоже не вызывает, не найдем мы у него никакого намека на доброжелательство и благорасположение к себе подобным, никаких знаков проявления к ним внимания, если только речь не идет о его учениках (но в таком случае надо учитывать его склонность все оценивать с точки зрения личного авторитета и величия его самого как учителя). Чрезвычайно удивительным и даже почти невероятным представляется нам тот факт, что Абеляр в своей жизни встретил человека, являвшегося полнейшей противоположностью ему самому в сфере личных отношений, — Петра Достопочтенного, воплощение доброжелательства и благорасположения к людям; поразительно и то, что жизненный путь Абеляра подытожен именно Петром Достопочтенным в самом прямом смысле, потому что именно он произнес после его смерти те заветные слова отпущения грехов, что были записаны на пергаменте, каковой Элоиза и поместила на могиле супруга.
Но к моменту встречи этих двух столь разных людей Абеляр уже многое пережил и в нем произошли большие перемены, сделавшие его способным оценить по достоинству доброжелательство Петра Достопочтенного и почувствовать, насколько велико и насколько благотворно его воздействие на других, что, разумеется, было еще совершенно невозможно в тот период после Суассонского собора, когда Петр Достопочтенный написал ему письмо, так и оставшееся тогда без ответа. Абеляру потребовалось пройти через тяжкие испытания, чтобы перемены, происшедшие в нем, привели его к утвердительному ответу на вопрос Петра Достопочтенного и к согласию принять приглашение поселиться в Клюни, а также примирили его с людьми и с самим собой, к чему и призывал его Петр Достопочтенный.
Это примирение было со стороны Абеляра скрытым признанием властной силы и могущества, которыми наделен человек и о которых он ведать не ведал, несмотря на все свои познания. В поисках истины он порывал со своим временем, допускавшим существование и действенность двух инструментов познания: разума и любви, — Абеляр признавал один только разум в качестве орудия и способа познания.
Оказался бы сам Абеляр доволен теми результатами, к которым со временем привел его метод познания, усиленный и развитый возвращением к жизни аристотелевских идей и под воздействием арабской философии? В век торжествующего интеллектуализма епископ Жак Боссюэ, стремившийся поддержать и укрепить свою веру перед лицом разума, допускавшегося, а вернее, признававшегося в качестве единственного инструмента познания, был вынужден заявить: «Я ничего не знаю всем моим сердцем». Абеляр — как бы вопреки подобной формулировке — примирился не только с Бернаром Клервоским, но и со всей Сен-Викторской школой; действительно, мы находим у Ришара Сен-Викторского формулировку прямо противоположную, произнесенную явно умышленно: «Я ищу всем моим сердцем». Что касается Абеляра, то он, вероятно, довольствовался тем, что сказал: «Я занят непрестанным поиском». Такова суть его собственного метода познания, который он именует «постоянным дознанием»; тяжкие испытания, выпавшие на долю Абеляра, заставили его «претерпеть некую эволюцию», то есть занять позицию, близкую к формулировке Ришара Сен-Викторского. И те же испытания привели Абеляра к преодолению самого себя, привели к истинной любви.
К тому же можно смело утверждать, что эволюция Абеляра, та самая эволюция, что постепенно превращала интеллектуала в человека, в мужчину, эта эволюция началась с появлением в его жизни Элоизы. Именно благодаря ей Абеляр, намеревавшийся просто удовлетворить с ней свои инстинкты, испытал истинную любовь; именно благодаря ей и через нее тот мир материальности, мир реальности и вещественности, столь презираемый этим интеллектуалом прежде, превратился для него в мир конкретной действительности. И мы здесь не только намекаем на краткие мгновения удовлетворенных любовных желаний! Дважды Элоиза сумела заставить Абеляра признать себя как личность, принудив его к неожиданному для него самого преодолению себя; дважды заставила она его слушать слова любви, хотя и звучавшие на двух различных языках — языке страсти и языке преображенной любви.
Весьма примечательным представляется нам то, что после «их совместного» пострига Абеляр вновь становится прежним Абеляром, причем даже «более Абеляром», чем когда-либо ранее. На протяжении довольно длительного периода его жизни Элоиза буквально исчезает из нее — его заботили тогда только собственные невзгоды и бедствия, соперничество с прежними соучениками и те бури, что он сеял и вызывал повсюду на своем пути, где только ни появлялся: в Сен-Дени, в монастыре Святого Гильдазия и в иных местах; и вновь им двигали лишь его честолюбивые помыслы и стремления, его злопамятность, вновь им принимались в расчет только собственные труды, собственные успехи и неудачи. Он стал очень одиноким человеком, а соответственно неизбежно стал и интеллектуалом, наглухо изолированным от мира собственным к нему отношением. И понадобилось случиться ужасному: понадобилось, чтобы Элоиза была изгнана, выброшена из своего монастыря, и тогда взволнованный Абеляр откликнулся на эту невзгоду и подарил изгнаннице Параклет.
Но сей поступок, как бы ни был он благороден, продолжает казаться в определенном смысле недостаточным, и Элоиза была совершенно права, издав возмущенный вопль, положивший начало любовной переписке. Каковы бы ни были отношения героев этой истории между собой, каково бы ни было их положение в глазах общества, Элоиза в создавшихся тогда условиях сыграла свою роль настоящей женщины в полной мере и до конца — она заставила Абеляра отвести ей достойное место даже в его трудах философа и проповедника, она, именно она заставила его стать членом монашеского ордена и духовным отцом для многих, властителем дум в духовной сфере.
Элоиза привела Абеляра туда, куда он сам никогда бы не пришел, потому что был на это неспособен; и последовательные шаги по преодолению себя, которые принуждала его делать преображенная любовь, завершились его окончательным преображением. Можно утверждать, что все творения Абеляра, начиная с любовной переписки, в каком-то смысле являются и творениями Элоизы, даже если речь идет о комментарии к «Посланию к римлянам» или к первой главе Книги Бытия. Чем и кем был бы Абеляр без Элоизы? Первым интеллектуалом? Чистых интеллектуалов в его время не существовало, ибо в XII веке люди не верили в «бескорыстную», «беспристрастную» науку; тогда интересовались лишь тем, что могло каким-то образом изменить условия существования человека либо в «практической» жизни, либо — и прежде всего — в жизни внутренней, духовной. Эпоха Абеляра являлась в большей мере «эпохой технической», чем «эпохой научной», и всякая умственная, интеллектуальная деятельность была направлена на достижение духовного развития, и напрасно было бы искать в те времена «искусство для искусства» или «науку ради науки». Впрочем, и в наши дни звание «чистого интеллектуала» представляется весьма незавидным; а титул «отца схоластики», которого удостоился Абеляр, в общем-то в наших глазах тоже лишен какой бы то ни было притягательности. В действительности если имя Абеляра известно и в наши дни, то происходит это только благодаря тому, что он оказался героем любовной истории, не знавшей себе равных; именно эта история предает его жизни истинную ценность в наших глазах. Говоря иными словами, величие Абеляра для нас заключается в Элоизе: именно она и прославила его.
БИБЛИОГРАФИЯ
Oeuvres d’Abélard / Patrologie Latine de Migne (PL). Tome 178.
Gibon E. Héloise et Abélard. Paris, 1938.
Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского Средневековья. СПб., 2001. Т. 1.
Памятники средневековой литературы X–XII веков. М., 1972.
Средние века. Вып. 45. М., 1982.
Поделиться книгой: