Актеры шахматной сцены

Шахматная история многое потеряла оттого, что Фишер уклонился от обязанностей защищать свой титул. Матч Фишер – Карпов так и остался несбывшейся мечтой миллионов любителей шахмат и, наверное, самого Карпова. Не только в матчах, но и во многих супертурнирах Карпов многократно подтверждал свою гегемонию.

К началу матча на первенство мира с Каспаровым в 1984 году тридцатитрехлетний Карпов одержал в ранге чемпиона тридцать побед в тридцати восьми турнирах, а всего к тому времени выиграл около шестидесяти различных соревнований. Ни один из его предшественников не имел за всю жизнь столько турнирных успехов. Тончайшее позиционное чутье, тактическое дарование, великолепные счетные способности, умение трудиться – редкое сочетание даже для гроссмейстера экстракласса.

Мало этого – еще смолоду было у Карпова неоценимое достоинство – интеллект и характер великого Игрока – с большой буквы. Он умел не только оценивать позицию, но и настроение соперника, его готовность или, напротив, неготовность вести бескомпромиссный бой, просто самочувствие, наконец. Все это, вместе взятое, делало Карпова исключительно сильным бойцом.

Словом, что говорить, шахматный мир получил достойного чемпиона, сомнений ни у кого нет.

А все же хотелось Карпову схватиться с тем, единственным, кого он не побеждал, хотелось. Не случайно же чемпион не уклонялся от переговоров о матче, которые Фишер не раз начинал. Была даже, кажется, достигнута принципиальная договоренность о неофициальном матче, но, увы, ее постигла участь остальных случаев, когда Фишер готов был принять участие в том или ином соревновании, однако потом либо ставил невыполнимые условия, либо просто прекращал контакты.

Между прочим, не надо думать, что, поскольку матч был бы неофициальным, Карпов ничем не рисковал. Рисковал, и очень многим. Добейся Фишер победы, и он в глазах любителей шахмат стал бы, пусть и неофициально, шахматистом номер один. Знать, очень был уверен в себе чемпион мира, если пошел на переговоры с Фишером…

Карпов в момент проведения командного матч-турнира был еще молод. А уже приглядывались к шапке Мономаха, мысленно примеривали ее совсем юные даже для века акселерации соперники. Кто знает, может быть 18-летний в ту пору Гарри Каспаров по дарованию и честолюбию – тоже важная черта – не уступал молодому Фишеру? А уж по образованности, широте интеллектуального развития он 18-летнего Фишера безусловно превзошел.

Обе партии Карпова с Каспаровым ожидались как центральное событие матч-турнира, и обе, особенно вторая, полностью оправдали ожидания. Каждый, игравший белыми, искал пути к победе. Оба в какой-то момент не использовали всех своих выгод, прежде всего потому, что соперник максимально осложнял наступавшему задачу.

Смелость Каспарова, уверенность в себе, живость совершенно раскованного воображения, наконец, неутолимая жажда победы вот уж над действительно грозным противником – все это производило большое впечатление, не говоря уже о почетном итоге. Две ничьи в двух напряженных схватках с чемпионом, которому выигрыш хотя бы в одной давал лучший результат на первой доске – этим юноша должен был гордиться. Кстати, лучший результат на первой доске оказался у Каспарова – 4 очка из 6, у Карпова – 31/₂.

Мог ли кто-нибудь тогда думать, что именно Каспаров сменит Карпова на его почетном посту? Именно так, насколько могу судить, многие и думали. Во всяком случае, Каспаров считался потенциально самым опасным конкурентом чемпиона мира. Но даже наиболее убежденные сторонники Каспарова вряд ли верили, что он «выйдет» на Карпова в двадцать один год – такого скороспелого развития дарования история шахмат еще не знала.

Забежим в наших рассуждениях вперед: в ноябре 1985 года двадцатидвухлетний Гарри Каспаров победил Анатолия Карпова со счетом 13:11. Он победил шахматиста феноменальной силы, находившегося в расцвете сил и мастерства. Победил убедительно и неопровержимо. Победил после мучительной первой попытки, когда проигрывал 0:5, потом 3:5 в сорока восьми партиях, после чего матч был прерван президентом Международной шахматной федерации Флоренсио Кампоманесом.

Чтобы при счете 0:5 устоять против бойца такой силы, как Карпов, да еще не имея к тому же необходимого для подобного матча опыта, а потом спустя полгода одолеть его, мало иметь огромный талант – надо еще найти противоядие против его во многом непонятной, порой загадочной игры. Дело в том, что Карпов – мастер тончайших позиционных действий. Объяснять его стиль я не берусь – многие гроссмейстеры не стеснялись признаваться, что не понимают, как это Карпову удается как бы невидимыми маневрами сначала ограничить действия неприятельских фигур, а потом опутать их опять-таки невидимой сетью. Он делает не ходы, а полуходы, – услышал я однажды такое мнение. Оно вспомнилось мне, когда Карпов объяснял после матча свое поражение: «Мой соперник поднялся на ступень (или на полступени) выше, я же соответственно опустился ниже». Вот эти нечаянно или сознательно оброненные «полступени» во многом объясняют человеческий и шахматный характер Карпова.

Что мог противопоставить этому стилю Каспаров, если он, как сам не раз подчеркивал, играет тоже только в правильные шахматы и, находясь многие годы под отеческой опекой и творческим влиянием Михаила Моисеевича Ботвинника, строго блюдет законы шахмат? Лучше разыгрывать дебюты? Это Каспаров делал еще в начале первого матча, когда тем не менее после первых девяти партий счет стал 4:0 в пользу Карпова. Действовать еще тоньше Карпова в позиционной игре? Даже став чемпионом мира, Каспаров честно признавался, что в понимании тонкостей позиционной борьбы он пока Карпову уступает, что сказалось, в частности, в окончании второй, двадцать первой, двадцать третьей партий.

Но все-таки что-то же было, не могло не быть, что позволяло Каспарову рвать набрасываемую на него сеть и загонять соперника в угол! Дело в том, что, исповедуя так называемую правильную игру, Карпов и Каспаров в то же время были и есть в определенном смысле антиподами. Если Карпов стремится прежде всего к ограничению подвижности, маневренности фигур противника, к ограничению их жизненного пространства, то Каспаров уже в дебюте стремится захватить господствующие позиции для своих фигур, обеспечить для них максимально возможную свободу действий. Если Карпов как бы осуществляет персональную опоку, то Каспаров готов дать противнику шанс – в контексте второго матча это выражалось чаще всего жертвой одной-двух пешек, – чтобы получить взамен если не свободу действий, – это уже слишком, то по крайней мере возможность «поиграть».

Шахматному обозрению, написанному для «Недели» после двенадцатой партии, я дал заголовок «Инициатива против пешки». В редакции еженедельника этот заголовок показался слишком «шахматным», но мне все же удалось его отстоять. Как мне кажется, он точно отражает то, что происходило и в первой и во второй половине матча. За весь поединок Каспаров пожертвовал десятка два пешек, и только в пятой партии ничего за пешку не получил, если не считать огорчений.

Из множества наблюдений и высказываний по поводу стиля тринадцатого в истории шахмат чемпиона мира я приведу здесь три.

Ботвинник: «Каспаров придерживается оригинального направления. Он стремится получить из полузакрытых и закрытых позиций открытую игру. И это он делает не так, как делал, допустим, Таль, который намеренно шел на ухудшение позиций. Каспаров играет, пожалуй, в стиле Алехина и, быть может, Морфи».

Каспаров: «У меня выработался свой собственный стиль, который, как я отмечал уже в одном из интервью, основан на самых общих законах шахмат. Я не хочу сказать, что это самый правильный стиль. Но тем не менее здесь имеет место определенный вклад алехинской выдумки, основательности Ботвинника и, может быть, неукротимости Фишера. Мне трудно сказать точнее».

Таль: «Каспаров играет во взрывные, исключительно динамичные шахматы, причем его практическая игра подкреплена колоссальными теоретическими знаниями. Это и громадная фантазия, и логика, и постоянное стремление придавать игре привкус динамизма».

Почему я выбрал именно эти высказывания? Не только потому, что они наиболее авторитетные. Ботвинник с присущим ему лаконизмом вскрыл доминанту стиля Каспарова. Каспаров знает себя лучше, чем кто-либо иной. Таль же, со стилем которого в молодости иногда путают стиль Каспарова, удивительным образом подтвердил, что чемпиону мира было «трудно сказать точнее».

В самом деле, замените в характеристике Таля «громадную фантазию» на Алехина, «логику» – на Ботвинника и «привкус динамизма» – на Фишера, и вы получите совпадение с самохарактеристикой Каспарова.

Успех Каспарова означал не просто победу шахматной личности, шахматного дарования, но и победу творческого, взрывного, инициативного стиля над пусть и тонкой, поистине технически виртуозной, но все же отмеченной печатью чрезмерного рационализма игрой. Именно в этом главное значение успеха Каспарова, бросающего своей игрой вызов рационализму и практицизму современных шахмат…

Но не только Каспарова (хотя он, конечно же, первейший) видел я во Дворце тяжелой атлетики среди потенциальных соперников Карпова в далеком или недалеком будущем. Вот ходит, развинченно покачиваясь на модных каблуках, Лев Псахис, дебютант и к удивлению всех один из двух победителей предшествовавшего матч-турниру 48-го чемпионата СССР.

До чего же он беззаботен и самоуверен, этот обаятельный, надо сознаться, парень из Красноярска. Но беззаботность Псахиса скорее маска, под которой прячется желание побеждать, по возможности – эффектно.

В первой партии с Марком Таймановым (третья доска сборной старшего поколения) Псахис осуществил очаровательную комбинацию, в ответвлениях которой его кони давали задачный мат. После окончания встречи маститый гроссмейстер долго сидел над позицией, но спасения так и не нашел.

– Понимаете, – сказал мне Тайманов, – мы с Псахисом пошли на такие осложнения, предвидеть последствия которых было невозможно.

Когда я передал Псахису точку зрения его старшего коллеги, он заговорщически подмигнул мне:

– А я предвидел!

Таким самоуверенным можно быть только в молодые годы и когда чувствуешь в себе исполинскую силу. Может быть, Псахис действительно что-то знал о себе, чего не знали о нем другие? По беззаботности натуры, по легкости игры, по склонности к приключениям на доске Псахис напоминал мне молодого Таля. Чемпионом страны он стал на год позже, в двадцать два, но взлетел еще более стремительно – не со второй, с первой попытки. Не исключаю, что беззаботность Псахиса во многом наигранная: он упорно работает над шахматами и в этом похож, в частности, на Артура Юсупова, хотя нет, наверное, двух шахматистов, так не похожих один на другого по манере держаться во время игры.

Юсупова (вторая доска молодежной сборной) зрители видели сидящим в характерной юсуповской позе: руки обхватили голову, глаза неотрывно устремлены на доску. Время от времени он прихлебывает свой неизменный напиток – крепкий чай. Юсупов – сама целеустремленность, собранность, упорство, трудолюбие. В сочетании с несомненным дарованием это все очень важные черты творческой натуры. По отдельности их не хватало даже иным чемпионам мира.

В своей спортивной неистовости Юсупов взваливает на себя иногда непосильную ношу. Так это было, например, при доигрывании пяти (!) отложенных партий перед последним туром 48-го чемпионата страны, где чуть ли не в каждой партии Юсупов старался получать от позиции больше, чем она могла дать, и в итоге пострадал. (Пройдет несколько лет, и Юсупов, добившись недостающей ему пока гармонии, заслуженно попадет в финал претендентов на мировое первенство).

Несколько таинственным остается для меня облик Сергея Долматова. Он красив, черты лица тонкие, взгляд горделивый, но все укрыто маской нарочитой сдержанности, кажущегося безразличия к происходящему вокруг. Не нужно быть проницательным психологом, чтобы разглядеть под этой маской бушевание страстей и беспокойное честолюбие.

Проиграв Петросяну, он просто не мог не отыграться и сделал это с блеском и изяществом. Как всякий молодой и талантливый шахматист, Долматов еще далеко не полностью раскрыл свой творческий потенциал и совсем еще не видна та черта, у которой он на пути к самовыражению остановится.

Почему я только пятым в плеяде молодых называю непрерывно прогрессирующего Александра Белявского, неистовость бойцовского характера которого странным образом уживается с вспыхивающим румянцем, с застенчивой, как бы извиняющейся улыбкой? Наверное, потому, что он играл не в молодежной, а в первой сборной (шестая доска) и все же постарше любого из талантливой четверки.

И прежде было, конечно, ясно, что вот эта пятерка – Каспаров, Белявский, Юсупов, Долматов и незадолго до описываемого события присоединившийся к ним Псахис – и есть наш главный гвардейский резерв. Но надо было, наверное, провести инвентаризацию, собрать гроссмейстерский ансамбль – от чемпиона мира до чемпионки мира (Майя Чибурданидзе играла на восьмой доске молодежной команды), надо было увидеть талантливую пятерку на фоне маститых гроссмейстеров, чтобы понять эту истину особенно отчетливо.

Наверное, есть своя символика и своя логика в том, что все эти молодые шахматисты в разные годы испытали на себе влияние могучей личности Ботвинника. Он родоначальник династии наших чемпионов мира, и все они, пусть и не похожие на него, учась у первого советского чемпиона и борясь с ним, вышли из Ботвинника. Нужно ли удивляться, что не миновала влияния Ботвинника и новая волна?

…Я сижу в зале Дворца тяжелой атлетики ЦСКА и радуюсь тому, что зрители и миллионы любителей шахмат не только у нас в стране, но и во всем мире получили этот шахматный праздник. «Большой сбор» – так был назван репортаж в еженедельнике «64» об аналогичном соревновании, проходившем здесь же в 1973 году между первой, второй сборными и молодежной командой. Это был точный заголовок. Большой сбор, да, да, так оно и есть, и поэтому я позволил себе совершить небольшой плагиат.

Он необходим, этот сбор, эта проверка сил, и было бы хорошо, если бы устраивался он почаще, стал традиционным. Потому что подобно тому, как перекрестное опыление бывает иногда полезным в растениеводстве, непосредственное общение шахматистов разных поколений насыщает столь нужным опытом одних и в какой-то мере содействует творческому и спортивному обновлению других. Не случайно же, наверное, после двух поражений от Каспарова Смыслов «рассердился» и тонко переиграл Романишина.

Такой сбор, наконец, необходим еще и потому, что позволяет, как мы это с вами сделали, читатель, окинуть взглядом наше славное шахматное прошлое. Такая ретроспектива тоже иногда необходима, и прежде всего для того, чтобы иметь тщательно выверенные ориентиры для будущего.

Вспомним, что Олимпиаду 1978 года мы впервые не выиграли, а в 1980 году оказались при равенстве очков с командой Венгрии первыми лишь благодаря перевесу по системе коэффициентов. Я не вижу трагедии ни во втором, вполне почетном месте, ни в том, что команды других стран оказывают нам все большую конкуренцию. В конце концов, не советские ли шахматисты сыграли главную роль в расцвете шахмат во всем мире в последние десятилетия? Но оставаться равнодушным к потере «непрерывного стажа», к трудностям, переживавшимся нашей сборной, тоже не хочется.

На Олимпиаде-82 нам удалось выставить оптимальный состав. Вместе с Карповым, Полугаевским, Талем и игравшим уже второй раз Каспаровым выступали также Белявский и Юсупов. На этот раз наши олимпийцы сражались как в старые добрые времена и заняли чистое первое место, без помощи всяких коэффициентов, набрав 421/₂ очка – на 51/₂ очков больше, чем занявшие второе место шахматисты Чехословакии.

Омоложение сборной произошло не искусственным путем, который часто бывает отмечен горьким привкусом несправедливости. Результат самолюбивой команды старшего поколения, отставшей от молодежной сборной лишь на пол-очка (первая сборная – 281/₂, молодежная – 231/₂, сборная старшего поколения – 23 и вторая сборная – 21), лишний раз подтвердил, что такого рода интеллектуально-спортивной деятельностью, как шахматы, можно заниматься до довольно зрелого возраста. Просто молодые вошли в такую силу, что по праву заняли места в олимпийской команде. И, кто знает, может быть, именно Большой сбор позволил им это свое право доказать.

Интервью с самим собой,

или Нечто исповедальное

Тридцать шесть лет, а именно столько времени прошло с того дня, как я начал писать о шахматах и о шахматистах, как известно, совсем не круглая дата. Но согласитесь, это все-таки серьезная дата, дающая право, несмотря на свою несомненную «кривизну», подвести некоторые итоги. Тем более, что «прямоугольной», сорокалетней, можно и не дождаться. Вот почему я позволил себе включить в книгу эту своего рода мемуарную главу.

Собственно говоря, мне предложила в свое время написать такие заметки редакция двухнедельника «64-шахматное обозрение», причем одарила разрешением самому избрать форму повествования.

Надо признаться, это был тонкий ход. С одной стороны, редакция выразила автору полное доверие. Такое надо ценить. С другой, избавила себя от всяких дальнейших хлопот, целиком возложив их на автора.

Хлопот оказалось много: в жанре воспоминаний я был дебютантом. Заметки грозили разрастись и как плющом закрыть несколько страниц двухнедельника, а мне были подарены форма, но не размер. Надо было сокращаться прежде всего за счет соединительной ткани. И тогда, как читатель уже понял из названия, я сделал интервью с собой.

Как ни странно, редакция идею одобрила, причем вычеркнуто в интервью было не так уж и много. «Будете готовить книгу, – сказали мне – там опубликуете все полностью».

Я сделал больше – не только восстановил сокращенное, но и дополнил интервью другими эпизодами из своей литературно-шахматной жизни. Хотя некоторые из них носят на первый взгляд личный характер, в целом, по моему убеждению, представляют интерес для читателя. Хотя бы как свидетельство очевидца трех с лишним десятилетий жизни шахматного Олимпа.

* * *

– Вот уж сколько лет ты пишешь о шахматах и шахматистах. Да, да, тебе интересно, понимаю. Но признайся – немножко надоело?

– Как сказать… Пожалуй, нет. Правда, выступая в роли корреспондента на больших турнирах, ощущаю иногда некоторую монотонность своей работы. Прежде таких ощущений не было. Чувствовать неутоленный шахматный аппетит помогают некоторые другие виды спорта, о которых изредка пишу, в первую очередь теннис. Это моя вторая любовь.

Но главная причина неостывающего интереса: к шахматам – это конечно же они сами, с их омутной, завораживающей, влекущей к себе глубиной. Как литератора меня еще больше интересуют личности шахматистов. Они не просто не похожи, но резко отличаются друг от друга. Наверное, помимо прочего, и потому, что шахматы, подобно любому виду искусства, обладают способностью предоставлять беспредельные возможности для самовыражения.

– Кто же из шахматистов произвел на тебя сильнейшее впечатление как личность?

– Сильнейшее? Ну что ж, это Владимир Павлович Симагин, Вахтанг Ильич Карселадзе, Сало Флор и, конечно, Михаил Моисеевич Ботвинник. Первые трое, увы, ушли из жизни.

Симагин был в шахматах артистом, полностью отрешенным от мирской спортивной суеты. Однажды в Центральном шахматном клубе он играл, если не ошибаюсь, в чемпионате «Спартака». Во время партии с известным гроссмейстером Симагин, тогда еще мастер, вбежал в соседнюю комнату, где находился и я. Глаза его сверкали, лицо покрылось пятнами.

– Что делать? – вскричал Симагин. – Он заставляет меня соглашаться на ничью!

Оказывается, противник предложил ничью, а когда Симагин не без смущения отказался, гроссмейстер раздраженно сказал: «Вы считаете, что у вас выиграно? Пожалуйста!» Он проставил себе на бланке ноль и расписался. Позиция Симагина была отнюдь не выиграна, более того – она не была и лучшей, но партия только началась, Симагину хотелось играть, а его этой возможности лишали. Он, конечно, согласился на ничью, но каких переживаний это ему стоило!

Симагин был из лучшей породы людей – породы чудаков. Свой давний очерк о нем я озаглавил «Мудрость чудака». Это был человек абсолютной порядочности и фанатичной творческой принципиальности.

– А тебе не кажется, что Симагин был, как бы это сказать, немного со странностями? Помнишь, во время одного из турниров в Сочи он всполошил весь пляж, выйдя на море ясным солнечным днем в кожаном пальто?

– Да, было такое. Отнюдь не отличаясь крепким здоровьем, он всегда боялся простуды и, выходя на море, решил на всякий случай перестраховаться. Конечно, кожаное пальто было совсем не обязательно, можно было ограничиться более легкой одеждой, но над такими вещами – в переносном и прямом смысле – Симагин не задумывался: попалось на глаза пальто, пусть будет пальто.

Симагин задумывался над более милыми его душе материями. Какое бы место ни занимал Симагин в ходе турнира (а в лидирующую группу он попадал редко, да и чаще всего ненадолго), его партии никогда не теряли своих зрителей.

Как актер шахматной сцены Симагин играл обычно не главные роли, но зато был одинаково хорош в любой. Потому что всегда, в любом спектакле, даже когда тот носил отборочный, а значит, сугубо спортивный характер, Симагин выступал в единственном амплуа – шахматного художника. «Играя, я не стремлюсь к победе во что бы то ни стало, к завоеванию очка… – писал Симагин. – Последовательно проведенная партия, завершаемая красивой комбинацией, – вот мой шахматный идеал». Не зря же сценарий фильма «Гроссмейстер» Леонид Зорин посвятил не кому-нибудь из чемпионов мира, а именно Симагину. Да и образ героя фильма был навеян его чертами…

Убежден, что даже и сейчас, когда произошел резкий сдвиг в сторону, так сказать, спортивной специализации шахмат в ущерб искусству, Симагин не поддался бы веяниям времени и остался художником, лишенным практицизма. И в этом смысле был бы, несомненно, укором совести для многих, даже молодых мастеров и гроссмейстеров. Но мы ведь уже обозначили Симагина чудаком…

Вахтанг Карселадзе не поднялся выше кандидата в мастера, хотя был, несомненно, одаренным шахматистом. Но его скромный титул лучше всего говорит о выдающемся таланте этого человека – таланте педагога. Именно этот талант, бурливший в Карселадзе до последнего вздоха, заставил его отбросить мысль о звании мастера. В его руках были шахматные судьбы десятков подростков – мог ли он в ущерб их будущему переключаться на себя?

Говоря о таланте Карселадзе, я не случайно употребил слово «бурливший». Карселадзе вообще был бурлящим человеком. Грузинский темперамент, чувство достоинства, нетерпимость к любому проявлению несправедливости, острая реакция на невоспитанность, на заносчивость, даже всего лишь на отсутствие, скажем так, джентльменства. Он был человек слова, мог, правда, в каждодневной суматохе что-то забыть, но сознательно не исполнить обещанное – никогда.

Я хорошо знал Карселадзе, не раз просил его рассказывать о себе и знаю о нем много историй, большинство которых приведено в книге «Нетерпение доброты». Не помню, как мне пришло в голову это название, но я им горжусь. Вот уж действительно Вахтангу Карселадзе не терпелось делать людям добро.

Весной 1966 года Карселадзе, уже находившийся во власти смертельного недуга, решил, что его любимой ученице Нане Александрия будет полезно принять участие в мужском первенстве Грузии. Однако республиканская федерация шахмат не захотела включать девушку в турнир: неудачное выступление Наны (а в неудаче сомнений не было) могло подорвать у нее веру в свои силы перед полуфиналом женского чемпионата страны.

Узнав об этом, Карселадзе вознегодовал: «Как это не допускают?!» Он потребовал срочно созвать президиум федерации. Даже его друзья решили на этот раз ему не уступать. Однако, когда они увидели бледного, обессилевшего, но разгневанного Вахтанга, их так потрясла эта вспышка яростной энергии у человека, дни которого были уже сочтены, что они не смогли ему противиться.

Это был, увы, последний эпизод, в котором проявилась глубокая тренерская интуиция Карселадзе. Нана великолепно сыграла в мужском чемпионате. В женском же полуфинале она уже за несколько туров до конца обеспечила себе первое место.

Вернувшись в Тбилиси, Нана тут же отправилась в больницу, где лежал Карселадзе. Он уже мало кого узнавал. Когда Нана вошла и молча застыла у постели, Вахтанг приоткрыл глаза, чуть улыбнулся уголками губ, цокнул языком и, едва заметно пошевелив головой, прошептал: «Наночки, ай, Наночки!» Он всегда так говорил Нане, когда был доволен ею…

– Между прочим, мне приходилось слышать, что ты в своей книжке слегка идеализировал своего героя. «Таких людей, не бывает!» – категорично сказал однажды некий молодой человек. И, насколько мне известно, он был в этом не одинок.

– Да, поверить в существование таких романтиков в наше время трудно. Но я ничего не присочинил. Я вообще часто увлекался своими героями, но никогда ничего не домысливал. Талант замечательного педагога усиливался в Вахтанге Ильиче необыкновенным душевным благородством. Карселадзе растворялся в своих любимых учениках, он и рано сгорел из-за того, что полностью вычерпал себя, свои душевные силы ради их блага. О себе он думать просто не умел. Когда однажды ему выплатили большую зарплату, чем обычно, он пошел к главному бухгалтеру: тут ошибка! Вахтанг Ильич не знал, что ему увеличили зарплату. Как и очень долго не знал – потрясающий случай! – что комната, пустовавшая после выезда соседа из их общей квартиры, была предоставлена его, Вахтанга Ильича, семье.

Карселадзе воспитал много мастеров и несколько гроссмейстеров. Его ученица Нона Гаприндашвили стала первой в мире женщиной, которой присвоено звание гроссмейстера и среди мужчин.

В 1975 году в курзале Пицунды происходил матч на первенство мира среди женщин. На сцене висела эмблема Международной шахматной федерации с девизом: «Мы все – одна семья». На этот раз девиз имел помимо основного и дополнительный смысл: впервые в истории шахмат в матче на первенство мира встретились две ученицы одного тренера, члены шахматной семьи Вахтанга Карселадзе: Нона Гаприндашвили и Нана Александрия.

Карселадзе мечтал об этом матче, но ему не суждено было узнать, что мечта его сбылась. А в 1981 году Нана Александрия вновь оспаривала шахматную корону, на этот раз у Майи Чибурданидзе. И эта попытка ей не удалась, но она и не проиграла – 8:8!..

– А почему ты назвал Флора не Саломоном Михаиловичем, а просто Сало?

– Причины есть. Я сделал это не только потому, что он сам любил, когда его так, по-молодому, называли. Мне не приходилось встречать другого человека, который на семьдесят пятом году жизни не только полностью сохранил удивительную память, но и искрометный юмор, прямо-таки детскую смешливость (далеко не все остряки умеют смеяться!) и детский же интерес к жизни. Надо же так – в нем ничегошеньки не было стариковского. На глазах старились люди куда моложе Флора, а у него лишь сгущалась паутинка морщинок у глаз, да и то от улыбок.

Обидно признаваться, но я по-настоящему понял, что значил для меня Флор лишь после его внезапного ухода из жизни.

– Почему?

– Это мне и самому не совсем понятно. Может быть, потому, что на протяжении почти трех десятков лет Флор с его готовностью к общению всегда был рядом и я к этому привык? Он одинаково любил и узнавать и сообщать что-нибудь «новенькое». Неподражаемый рассказчик, на выступлениях которого в зале всегда царила тишина, перемежавшаяся взрывами хохота, Флор умел слушать собеседника. Умел и любил. Поэтому с ним особенно приятно было общаться.

– А тебе не кажется, что у многих людей, которые привыкли читать остроумные репортажи Флора и не знали, что в тридцатые годы он был одним из сильнейших шахматистов мира, могло сложиться о нем впечатление прежде всего как о своего рода блестящем шахматном конферансье?

– А что, пожалуй, в последние десятилетия его жизни так оно и было. Когда Керес, к примеру, получил решающий материальный перевес в партии с голландцем Принсом, Флор не упустил случая заметить, что Керес из Принса сделал нищего…

И Флор, хотя он и судил соревнования на командное и личное первенство мира, дорожил, как мне кажется, репутацией завзятого остряка и шахматного конферансье больше, чем судейской мантией. А то, что немногие при этом помнили или знали, что Флор договорился с Алехиным о матче на мировое первенство, чему помешала война, Флора не очень огорчало. Во всяком случае Флор не любил напоминать об этом. Прежде всего, из-за скромности.

Из-за своей скромности, кстати, Флор не любил юбилеев. За несколько месяцев до своего семидесятипятилетия (21 ноября 1983 года) и за полтора часа до своей внезапной кончины он сказал мне со своим неистребимым чешским акцентом: «Надо на это время куда-нибудь смиться». Сало, как всегда, остался верен себе…

– ?!

– Да, да, все понимаю. Но убежден, что Сало, у которого юмор был в крови, не счел бы это бестактностью.

При всем том, что Сало Флор любил писать весело и лишь в исключительных случаях позволял себе – очень осторожно! – кого-нибудь покритиковать, этот маленький, всегда готовый на шутку человек меньше всего был этаким всепрощающим добрячком. Он был, что называется, человеком принципов. Однажды при мне он не подал руку шахматному журналисту, нарушившему правила этики, и сделал это красиво, эффектно, объяснив растерявшемуся коллеге и присутствующим, почему он не считает возможным обмениваться с этим человеком рукопожатием.

Да и вообще Флор был отнюдь не ангельского характера, мог неожиданно вспылить. У нас бывали периоды охлаждения отношений, мы даже схлестнулись однажды в печати во время матча Ботвинник – Таль 1960 года, но в любой ситуации он оставался безукоризненно корректным.

– А тебя не мучают укоры совести из-за того, что ты не убедил Сало написать мемуары?

– Не мучают. Как и другие его друзья, я не раз уговаривал Сало взяться за книгу воспоминаний. Флор ведь не только встречался за доской с такими корифеями, как Ласкер, Капабланка, Алехин, Эйве, Рети, Нимцович, но и был близок с некоторыми из них. В частности, он помогал Эйве во время его первого матча с Алехиным – в 1935 году.

Но Сало неизменно уходил от этого разговора. Может быть, потому, что у него была своя точка зрения на некоторые шахматные события, отличавшаяся от общепринятой? Словом, полемизировать он не хотел, замалчивать правду не мог…

– Но все же в 1971 году в статье, посвященной 70-летию тогдашнего президента ФИДЕ Макса Эйве, с которым его связывала долголетняя дружба, Флор позволил себе некоторую откровенность?

– Да, но это был такой случай, когда умолчать о главном событии в жизни друга было просто невозможно: «По сей день о матче Алехин – Эйве 1935 года существуют различные версии, – писал Флор. – Чаще всего утверждается, что «Алехин играл в нетрезвом состоянии, и поэтому у него мог выиграть кто угодно». Эйве никогда не обижается, кроме как… в одном случае: именно тогда, когда он слышит эту легенду о нетрезвом Алехине…

Думаю, что пора внести ясность в атмосферу, которая царила во время матча Алехин – Эйве в 1935 году. Я как очевидец матча прекрасно помню все, что произошло. Факт, что в 1934 и 1935 годах Алехин перенес алкогольный кризис. Но Алехин был шахматным фанатиком, и стать чемпионом мира было мечтой его жизни. Мог ли такой человек увлекаться «рюмкой водки» в ущерб чемпионскому титулу? Конечно, нет!..»

– Из названных тобою остался Ботвинник…

Что сказать о Ботвиннике? Не видел в жизни человека с такой силищей характера, с таким чувством независимости, собственного достоинства. В подробности здесь вникать не буду: эссе «Парадокс Ботвинника» рисует портрет великого чемпиона таким, каким я его вижу… Скажу только – как на литератора на меня производило особенно большое впечатление то, что Ботвинник не позволял редакторскому перу не то чтобы гулять, но даже возникать на страницах его рукописей…

– Тебе посчастливилось общаться со всеми советскими чемпионами мира, вообще со всеми сильнейшими советскими гроссмейстерами. Кто из них как шахматист произвел на тебя сильнейшее впечатление?

– Как шахматист – Таль. Он изумил меня дважды. Сначала как бунтарь, как ниспровергатель шахматных канонов, как боец и художник, вливший в шахматы «дикарскую кровь». Потом, когда он во многом из-за тяжелой болезни и нескольких операций скатился безудержно вниз, Таль вновь удивил меня, как конечно же и всех любителей шахмат, своим сказочным возрождением.

Вообще же я имел счастье наблюдать из-за кулис – и в буквальном, и в образном смысле – за шахматным дебютом, а затем, естественно, и миттельшпилем (а в некоторых случаях, увы, и эндшпилем) многих выдающихся гроссмейстеров. Я видел в качестве дебютантов чемпионатов страны Василия Смыслова, Исаака Болеславского, Тиграна Петросяна, Ефима Геллера, Михаила Таля, Бориса Спасского, Леонида Штейна, Льва Полугаевского, Анатолия Карпова, Гарри Каспарова, Льва Псахиса и многих-многих других…