Помоги проекту - поделись книгой:
Виктор Васильев
Актеры шахматной сцены
Александр Свободин
Драма шахмат – драма жизни
Я читаю эту книгу, и первая мысль – боже мой, как все изменилось! Хорошо помню время, когда шахматы были шахматами, а легкая атлетика – легкой атлетикой, а футбол – футболом. Была чистая радость соревнований, открытая демонстрация возможностей человека, школа чувств, проявление бескорыстия и солидарности. Люди работали, строили, учились, а в числе их праздников был спорт. Спорт соотносился с жизнью как воскресенье с буднями. А в спорте были шахматы. Они соединяли его с искусством и наукой, они были неисчерпаемы и прекрасны. Великие шахматисты легко сближались в нашем праздничном обиходе с великими артистами. Если вдуматься, то в своем роде облик Алехина равновелик облику Шаляпина, Капабланка ассоциировался со Станиславским – казалось, что так же, как великий реформатор театра, великий кубинец постиг законы своей сцены – шахматной доски. Чигорин был трагической фигурой, личностью, мятущейся между взлетами и падениями. В истории русской сцены таким был трагик Орленев.
То было время, когда в спорте не то что не было тайн – «секреты мастерства» были всегда – в спорте, если можно так сказать, не было «задней мысли». Он весь был перед нами. Надводная часть айсберга была обозрима и превышала его подводную часть. То было «старое доброе время…»
Но что же изменилось? Где и в чем произошел качественный скачок? Не правда ли, сейчас спорт и шахматы нечто другое, совсем другое, нежели шестьдесят-семьдесят и даже сорок лет назад. Это ведь чувствует каждый.
Однако нет ли в этих размышлениях естественной и даже модной теперь ностальгии по прошлому, по временам молодости? Конечно, в применении к отдельному человеку и в том числе к автору этих строк, есть. Все мы люди… Но есть и нечто объективное.
Что же?
В эпоху мировых катаклизмов, вызванных второй мировой войной, научно-технической революции, бурных социальных изменений и появления массовых коммуникаций, прежде всего телевидения, положение и роль спорта изменились. Теперь другая легкая атлетика, другой футбол, другие шахматы! Эта область жизни сделалась универсальным «датчиком» состояния общества, его своеобразной моделью. Политика, наука, техника, социальные процессы – все это непосредственно влияет на спорт и отражается в нем. В свою очередь, спорт воздействует на эти отрасли бытия, в нем отражается общественная психология, он оказывает видимое воздействие на ее формирование. Спорт это уже не что-то отделенное от будней. Спорт сегодня – это праздник, который всегда с нами.
И как и должно было быть, шахматы своеобразно и обширно отразили эти революционные изменения в жизни общества.
Книга Виктора Васильева показывает и оценивает то, что происходило в шахматах в последние сорок лет. Темы ее разнообразны, герои на виду и на слуху у всех играющих в шахматы и не играющих, поскольку герои эти – участники драмы, отражающей и наши жизненные коллизии, они выражают наши желания, идеалы, надежды и неизбежно объединяются в нашем сознании с определенным типом человека, типом его поведения. О чем бы ни писал автор – об огромных командных соревнованиях, о турнирах и матчах на первенство мира, о партиях, он прежде всего создает образ других, нынешних шахмат. Это поверх всего, это нерв книги, ее лейтмотив. У нас выходит много «шахматной литературы», но эту книгу я бы отнес к какой-то другой рубрике. Это документальная повесть о шахматах как о части нашей общей жизни. Это повесть о нашей общей жизни сквозь призму шахмат.
Виктор Васильев их летописец. Не одно поколение читателей, любителей шахмат, читает его репортажи с турниров, очерки, эссе, книги. Он начал писать о шахматах около сорока лет назад. В течение этого времени и произошли необратимые изменения в положении шахмат. В книге отражен этот процесс, зафиксированы его критические точки. Если же говорить о чисто шахматной истории, то тут представлена обширная панорама послевоенной шахматной жизни, содержится информация о главных ее событиях.
Актеры шахматной сцены… Наверно, неспроста в самом начале автор рассказывает о турнире сильнейших команд страны. Представьте себе спортивный зал крытого стадиона, где устраиваются различные спортивные состязания. Сотни людей на трибунах, десятки на поле. Они двигаются в разных направлениях, горят табло, слышен приглушенный гул, чувствуется напряжение. На арене – шахматные столики; таблички, приколотые к ним, сообщают звонкие имена. Здесь все или почти все гроссмейстеры и ведущие мастера, здесь молодые, средних лет и пожилые. Здесь загоревшиеся только что имена и имена-легенды.
Оттолкнувшись от сцены, автор переходит к портретам отдельных персонажей. Перед нами проходят образы практически всех выдающихся современных шахматистов, Васильев пробивается к их человеческой сущности, дает типологию характеров. Чреда шахматных соревнований в жизни шахматиста начинает читаться как этапы его судьбы, его партии как драма познания. Читатель без особых усилий соотносит характер шахматиста, обнаруживающийся в его партиях и в общей стратегии его продвижения, с характером и линией жизни человека вообще. «Шахматоведение» переходит в «человековедение».
«Актеры шахматной сцены»… Известно: шахматное искусство – понятие устоявшееся. Но близость шахмат к театру, пожалуй, наиболее ощутима. Дело тут не только и даже не столько в многослойных ассоциациях – шахматная доска суть сцена; партия – диалог двух партнеров; все, что остается «за кадром», – «внутренний монолог»; различные организационные или жизненные перипетии, неизвестные зрителю, – «закулисный мир» (ох, как он обширен бывает сегодня!).
Дело еще и в том, что само поведение шахматиста во время игры театрально – хочет он того или не хочет. «Весь мир лицедействует!» – было написано на здании театра «Глобус», где творил Шекспир. Шахматист не является исключением. Он актерствует, и сознательно. Многие шахматисты как бы выстраивают свой «образ», заботятся о том, как они выглядят «со стороны». Да и нельзя не заботиться, если на тебя направлено внимание огромного количества людей. «Театр есть зеркало, поставленное перед природой и обществом…» – говорит принц Гамлет; театр есть кафедра, с которой можно сказать много добра, считал Гоголь; наконец театр – развлечение, – кто ж этого не знает! И все это есть в шахматах. Поэтому аналогия с театром, вынесенная в заглавие книги и пронизывающая все ее содержание, поднимает шахматы, указывает на их реальное место.
Какие удивительные личности, какие драматические судьбы проходят перед нами! Какую увлекательную пьесу они разыгрывают. Сколько тут неожиданного, непредсказуемого, разрушающего логику стереотипа. Шахматы хороши еще и тем, что вводят нас в мир необъяснимого, показывают, как сочетается несочетаемое, и тем способствуют познанию человека. В этом смысле парадоксален, например, образ одного из самых выдающихся и наиболее таинственного шахматиста – Фишера. А повесть о другом гениальном шахматисте, «возмутителе спокойствия» Тале читается как документальный роман, исполненный страстей, поэзии и печали. Вспоминаешь героев романтических мелодрам Виктора Гюго или оставившего такой яркий след в русской поэзии Сергея Есенина…
Однако, что бы мы ни говорили о шахматах, об их общественном и художественном феномене, душой их остается партия. Васильев умеет во всех подробностях воссоздать ее драму, дать ее острую фабулу, не прибегая к записям и диаграммам. (Еще одни аргумент в пользу того, что книга эта не просто «шахматная литература».) Васильев здесь наследует таким произведениям, как «Стейниц. Ласкер» Мих. Левидова, перекликается с «Шахматной новеллой» Стефана Цвейга.
«Актеры шахматной сцены»… Эти строчки пишутся в те дни, когда позади остались матчи на первенство мира между Карповым и Каспаровым. С одной стороны, их можно сравнить с трагедией, а с другой, с «романом с продолжением». Оба героя этой драмы – на страницах книги. История их поединка лишь подтверждает, что мы живем в эпоху «других шахмат». И все-таки в этом клубке причин и следствий, неожиданных поворотов и волнении, когда «призрак ничейной смерти» соседствовал с «безумством храбрых», непостижимые по своей глубине расчеты шли рука об руку с просчетами и когда борьба двух молодых людей на пустынной эстраде Колонного зала, а потом зала имени Чайковского вызывала смерчи и штили в залах и далеко за их пределами, во всем этом клубке наряду с игрой на сцене и за кулисами все равно и несмотря ни на что сверкает неделимый и вечный магический кристалл – нетленная красота шахмат. В эпоху «другого» и «большого» спорта они по-прежнему притягивают нас и, говоря словами древних: «каждому и юноше, и мужу, и старцу дают столько, сколько кто может взять».
«После окончания двенадцатого тура я, передав в редакцию результаты партий, устало сидел в опустевшем пресс-центре. Мне хотелось привести хоть в какой-то порядок свои впечатления об этом туре, настолько опаленном пышущей со сцены нетерпеливой спортивной яростью, что – небывалый случай! – когда во встрече Цешковский – Смыслов была подставлена фигура, потрясенный всем происходившим на остальных досках зрительный зал этого просто не заметил! В голову уже лезли грандиозные заголовки типа «смерч», «лавина», «цунами», как вдруг я увидел в углу забытые кем-то пуанты – так иногда именуются балетные туфельки. Старенькие, протертые чуть ли не до дыр, они сиротливо лежали никому здесь не нужные и в недавней суете пресс-центра даже нелепые. Но сейчас, в наступившей тишине, эта пара туфелек исполнилась вдруг особого смысла и заставила меня увидеть все совершенно по-иному.
Я сидел уже не во временно расположившемся здесь пресс-центре, а в гримерной, этажом ниже была не клубная сцена Центрального Дома культуры железнодорожников, где на месяц были установлены шахматные столики, а театральные подмостки, на которых выступают представители театрального либо эстрадного искусства. И тогда уже и ансамбль высшей лиги представился мне театром, в котором действуют актеры (они же и режиссеры) шахматной сцены, выступающие в каждом туре в разных спектаклях, в разных амплуа. И, как и всякие большие актеры, не просто играющие свою роль, но и живущие на сцене, ибо шахматы – их жизнь…»
Большой сбор
Зима 1981 года. Я сижу в зале Дворца тяжелой атлетики ЦСКА, где борются в матч-турнире четыре сборные команды СССР по шахматам: первая, вторая, молодежная и команда, деликатно именуемая сборной старшего поколения.
Во все времена и во всех сферах человеческой деятельности слово «ветеран» имело почетный смысл – в шахматах этого слова чураются. Как женщины, шахматисты скрывают свой возраст. И зря. Эмануил Ласкер в 66 лет занял третье место в очень сильном II московском международном турнире; 50-летний Михаил Ботвинник в матч-реванше на первенство мира разгромил Михаила Таля, который был вдвое моложе; Василий Смыслов в 63 года выступал в финальном матче претендентов на мировое первенство…
Шахматное действо, происходящее сейчас на баскетбольной площадке, где расставлены столики, никак не хочет локализоваться, да и мной владеют ретро-настроения, которые заставляют сбиваться иногда на элегическую тональность, в то время как описываемые события требуют, казалось бы, жизнеутверждающего духа.
Ну вот, скажу сразу – не хватает мне на сцене (давайте условно называть место игры привычным обозначением) Пауля Кереса, Исаака Болеславского, Леонида Штейна. Не странно ли, что три эти выдающихся шахматиста ушли из жизни отнюдь не в преклонном возрасте, а Штейн – просто молодым? Шахматы – не для слабых духом, говаривал Стейниц, но, оказывается, и здоровья они требуют богатырского. Не бугристых мускулов, нет – устойчивой нервно-психической организации, это куда важнее. Как измерить то непрестанное давление, которое испытывает на протяжении долгого турнира или матча каждая нервная клеточка шахматиста? Как определить силу и глубину стресса, в какой повергает его допущенная в цейтноте непоправимая ошибка, особенно если позиция была выигрышная?..
Эти выдающиеся маэстро уже ушли из жизни, а я хорошо помню дебют (у Кереса, правда, начало миттельшпиля) каждого из них.
В 1940 году в Большом зале Московской консерватории проходил XII чемпионат СССР. Недавний дальневосточник, я с провинциальным, да еще и школярским трепетом наблюдал за знаменитостями. Память ярче всего запечатлела встречу Ботвинник – Болеславский. Наверное, на это была причина. Прославленный гроссмейстер, которого Алехин еще за четыре года до того назвал «наиболее вероятным кандидатом на звание чемпиона мира», неотрывно просидел за столиком весь вечер, дебютант же турнира с шевелюрой вьющихся, западающих на лоб волос, уже тогда, в юности, молчаливый и невозмутимый, быстро делал ответный ход и тут же отправлялся гулять по сцене, сцепив руки за спиной. (Я весь в плену этих нахлынувших вдруг воспоминаний и делаю себе памятные заметки в блокноте, а сидящий за мной Яков Герасимович Рохлин, продолжая разговор со своим соседом, громко шепчет: «Я знаком с Ботвинником ни много ни мало пятьдесят семь лет! Как летит время – ужас, ужас!..» И этот невольно подслушанный стон души я тоже фиксирую в блокноте).
В том же чемпионате дебютировал будучи уже знаменитым гроссмейстером Пауль Керес. Стройный, элегантный, спортивный (великолепно играл в теннис) – вот уже кому, казалось бы, жить да жить…
Облик Кереса, «вечно второго» (четыре раза он был вторым или делил второе место в матч-турнирах и матчах претендентов), окутан неким налетом фатального невезения, которое будто бы сопутствовало выдающемуся гроссмейстеру на протяжении трех десятилетий его борьбы за шахматную корону. Совершенно недвусмысленно этот мотив звучит, например, в фильме «Пауль Керес», выпущенном уже после кончины гроссмейстера эстонскими кинодокументалистами. В фильме, в котором использованы кадры и довоенной хроники, мы видим совсем еще юного Кереса, но уже успевшего одержать победы над сильнейшими шахматистами мира, видим его в расцвете сил и, наконец, в почетной, но – пусть будет так – и несколько грустной роли ветерана.
Все эти события отделяются в фильме одно от другого символичным кадром – фигурой самого же Кереса (лицо – крупным планом!), уже пожилого, с отчетливо видимыми морщинками в углах глаз. Он глубоко задумался над трудным, по-видимому, ходом, в трудной, по-видимому, партии. Хотя дотошный зритель конечно же без труда мог определить, что этот Керес – образца Московского международного турнира 1967 года, авторы фильма не обозначали «адреса», подчеркивая тем самым, что эти кадры, идущие через весь фильм, несут обобщающий смысл – вся жизнь гроссмейстера разве не проходит в шахматах, да и не похожа ли она, жизнь, на шахматную партию с ее замыслами, свершениями и просчетами? А может быть, и не над ходом, а над самой своей судьбой задумался Керес? Столько лет боролся, страдал, падал и вставал, а мечта так и осталась мечтой…
Но этот прием с его философским подтекстом выглядел несколько искусственным, потому что приходил в столкновение с сугубо документальным характером фильма. В картине сосуществовали две отторгающие одна другую ткани: хроникальная, сама по себе, несомненно, интересная, и драматургическая, «роковая», которую авторы не сумели (да и не могли!) подкрепить.
Заданность лейтмотива фильма подчеркивалась неоднократными напоминаниями о том, что Керес так и не стал чемпионом мира. Вот на шахматный престол вступил Таль – ликует Рига, потом Петросян – ликует Ереван, комментирует эти события диктор, но когда же будет ликовать Таллин?
Шахматный Таллин ликовал в день пятидесятилетия прославленного гроссмейстера! Удивительно, как не заметили авторы фильма, что кадры, посвященные этому событию и показывающие, какой популярностью пользовался герой фильма у нас в стране и особенно, конечно, в Эстонии, начисто ломают концепцию о его якобы шахматной трагедии.
Отнюдь не будучи сторонником непременного «бодрячества» и вовсе не отрицая того, что судьба большого шахматиста как личности творческой может быть и трагична, я хочу все же думать, что фильму о Кересе, который хотя и не смог стать чемпионом, но занял в истории шахмат свое, весьма почетное место, больше подошли бы мажорные и уж во всяком случае не только минорные интонации…
Помимо прочего еще и потому, что при всей своей сдержанности Пауль Керес был веселым и остроумным человеком. Будучи мальчиком, Керес некоторое время занимался шахматами под опекой уже известного тогда мастера Владаса Микенаса. Лет эдак через тридцать Микенас, как он сам рассказывал, имел неосторожность не без оттенка затаенной гордости сказать выдающемуся гроссмейстеру:
– А помнишь, Пауль, как я давал тебе уроки шахматной игры?
– О да, – подхватил Керес, – и какое счастье, что я тогда от тебя ничему не научился!..
А с Леней Штейном (позволю себе такую фамильярность) я близко познакомился в ту пору, когда он был еще кандидатом в мастера. Спокойный, даже флегматичный, он ходил бы сейчас по сцене по-военному выпрямившись, с высоко поднятой головой, поглядывая на доски коллег без особого любопытства, но всегда в ответ на любое обращение к нему готовый доброжелательно наклонить голову и чуть изогнуть губы в легкой улыбке.
У Штейна был необыкновенный талант. Анатолий Карпов назвал талант Штейна фантастическим. Но счел нужным добавить: «Он обделял себя. Мало работал».
Это было действительно так. В нем было что-то от вольного художника. Прозу шахмат он не очень-то чтил. И при этом сумел трижды стать чемпионом СССР и победить на супертурнирах в Москве в 1967 и 1971 годах (в последнем разделил первое место с Карповым). А если бы Леонид Штейн больше трудился?..
Мне конечно же не хватает на сцене и Михаила Моисеевича Ботвинника. Жаль, что он давно решил отказаться от практической игры…
Будь на сцене те трое ушедших и, слава богу, здравствующий, продолжающий жить напряженной творческой жизнью Ботвинник, перед зрителями предстали бы самые яркие представители всех поколений, которые способствовали расцвету и, не побоюсь сказать, могуществу нашей шахматной школы. Стоит приметить, что кроме Ботвинника и американца Роберта Фишера в командах выступали все послевоенные чемпионы мира – Василий Смыслов (сборная старшего поколения), Михаил Таль, Тигран Петросян, Борис Спасский и, наконец, Анатолий Карпов (все – первая сборная).
Ботвинник, став в 1948 году первым советским чемпионом мира, три года спустя отбивал посягательства на свой титул в матче против Давида Бронштейна (я уже тогда как журналист был, пусть и с боку припека, причастен в какой-то мере к этому событию – боже, как быстро летит время – ужас, ужас!..).
Мне не нужно рассказывать вам, каким был молодой Дэвик – он почти не изменился, разве что потерял шевелюру. Все та же нервная, торопливая походка, все те же быстрые суетливые движения руками, словно он то и дело засучивает рукава…
Изменилась игра? Нет, игра, пожалуй, та же, а класс, особенно в разыгрывании эндшпиля, может быть, стал и выше – не та сила. Но в отдельных встречах, как, например, с Артуром Юсуповым, хитроумный Одиссей, ловкий и увертливый, сумел напомнить, каким он был в молодости.
Нетрудно было догадаться, что Юсупов, приверженец и глубокий знаток русской защиты, и на этот раз не изменит своему пристрастию. Бронштейн, избрав королевский гамбит, не только уклонился от дебюта, который не так уж часто позволяет завязывать острую игру. Он еще этим демонстративным и принципиальным жестом бросил недвусмысленный вызов – не боюсь! – и скрытый укор ветерана чрезмерному порой рационализму молодых.
Психологический эффект гордого вызова был неоспорим. Юсупов явно не ожидал такой «новинки» (читай – «старинки»), и Бронштейн мог уже пятнадцатым ходом получить практически выигрышную позицию. Он допустил неточность, но все равно сумел реализовать свой перевес. Однако промах уязвил-таки самолюбие Бронштейна. Показывая после партии, как он мог быстро и эффектно сокрушить соперника, Бронштейн, по свидетельству наблюдателя, сказал: «Королевский гамбит должен заканчиваться так!» Чуете, какой не утоленный десятилетиями азарт, какая гордость, что если он и не завершил, то все подготовил для завершения борьбы чуть ли не в дебюте, слышится в этих словах?
Вот каков он, Бронштейн, в зрелом возрасте. Не укатали, однако же, сивку крутые горки…
Потом наступила эра Смыслова. Он, кстати, тоже выступил дебютантом в том же, упоминавшемся мною XII чемпионате и выступил замечательно – занял третье место, отстав лишь на полочка от победителей – Бондаревского и Лилиенталя. И тогда, в девятнадцать лет, он был на редкость сдержанным, неторопливым. Его натуре была противопоказана малейшая суетливость; высокий, чуть сутулый, он мерил сцену плавными неторопливыми шагами, бесстрастно поглядывая на доски соперников.
Вот уж кого нельзя было, казалось, вывести из себя! Смыслов не попадал в цейтноты; делая ход, особенно в лучших позициях, как бы ввинчивал фигуры в доску, неизменно сохраняя олимпийское спокойствие. Единственный, кажется, раз он вышел из образа – в партии с Талем в матч-турнире претендентов в 1959 году.
Позиция Таля была совершенно безнадежна, но он продолжал сопротивление, и даже невозмутимого Смыслова это раздражало. Во всяком случае, когда Таль использовал подвернувшуюся вдруг возможность и, пожертвовав ладью, вынуждал соперника смириться с ничейным исходом, Смыслов с неожиданной для него яростью так хлопнул своим королем по доске, что фигуры рассыпались. В то же мгновение Смыслов извинился и восстановил порядок на доске, но в душе, подобно профессору Хиггинсу из «Пигмалиона», был, наверное, больше всего недоволен тем, что не сумел, пусть только на какой-то момент, остаться джентльменом.
Три матча Ботвинника со Смысловым (1954, 1957 и 1958 годы) не имели аналогов в шахматной истории. Понадобилось 69 партий, чтобы Ботвинник, пошатнувшись, вынудил находившегося в расцвете жизненных и шахматных сил соперника признать тщетность попыток. Впрочем, на протяжении года Смыслов был чемпионом мира, и кто знает, как сложился бы матч-реванш, если бы он понял, что самое трудное не позади, как Смыслову после победы в 1957 году казалось, а впереди. Чтобы вы знали, с каким настроением вышел Смыслов на матч-реванш, напомню, что он проиграл сразу три партии подряд, причем две из них белыми.
Такие раны заживают долго, если заживают вообще. Думаю, что, когда Смыслов отпраздновал шестидесятилетие, никто в мире не ожидал еще раз увидеть его в числе претендентов. Но за стеной непроницаемости таилось, оказывается, неудовлетворенное честолюбие. Оно подогревалось именно тем, что Смыслова шахматное общественное мнение перевело (справедливо!) в разряд ветеранов.
Это выразилось и в том, что Смыслов играл не в первой и даже не во второй команде, а в сборной старшего поколения. Правда, он выступал на первой доске, но эта почетная роль имела горьковатый привкус: если не ошибаюсь, он впервые встретился на равных с общепризнанным лидером нашей талантливой молодежи Гарри Каспаровым. Выигрыш у восемнадцатилетнего юноши, хотя тот, это виделось уже тогда, был потенциально самым опасным соперником Карпова, для Смыслова мало что значил. Проигрыш же лишний раз подтверждал, что с молодыми тягаться шестидесятилетнему ветерану не под силу.
Но тут сошлись не только самый молодой и самый старший среди участников всех команд, а еще и шахматисты, не во всем одинаково трактующие шахматные каноны. Классик шахмат, строгий приверженец чисто позиционного стиля, Смыслов как-то выступил с программным заявлением, где доказывал, что его задача в каждой партии – сделать сорок наилучших ходов. И если противник сумеет сделать то же, партия должна закончиться вничью.
Каспаров, хотя тоже чтит шахматные законы, придерживается все же несколько иных взглядов. Впрочем, иных взглядов придерживаются, наверное, и современные шахматисты вообще, а Каспаров, как самый талантливый из молодых гроссмейстеров во всем мире, ярче всех эти изменившиеся взгляды выражает. В тяжбе за овладение инициативой, а при нынешнем развитии дебютной теории захват инициативы – дело очень сложное, Каспаров, как и многие другие современные гроссмейстеры и мастера, готов иногда пойти на некоторые позиционные издержки, а значит, сделать из сорока ходов несколько не абсолютно лучших. Не абсолютно лучших объективно, но несомненно лучших субъективно, то есть с учетом особенностей характера, стиля соперника, запаса его времени, любви или нелюбви к могущей возникнуть позиции и т. д.
Когда Каспаров в партии первого круга неожиданно пожертвовал Смыслову ладью за легкую фигуру, получив за это недостаточную, казалось, компенсацию, он учитывал, по-моему, не только эффект неожиданности (а этот эффект, несомненно, сработал). Он учитывал, прежде всего, то, что инициатива на более или менее длительный срок переходила к нему. А уж распорядиться инициативой Каспаров умеет!
Если бы Смыслов счел эту жертву обоснованной, иначе говоря, если бы он оценил ход юного противника как наилучший, он, скорее всего, сам отдал бы ладью за легкую фигуру, как он в какой-то момент и собирался было поступить. Но в том-то и дело, что признать ход Каспарова объективно наилучшим Смыслов не мог (и был прав в этом), а субъективно шахматисту старшего поколения лишнее, вполне реально осязаемое материальное преимущество казалось дороже не очень опасной на первый взгляд инициативы черных.
Тут столкнулись разные подходы к шахматам. Победил взгляд современный, взгляд на шахматы не как на некую логическую задачу, ведущую самостоятельное существование на доске, но как на шестидесятичетырехклеточный организм, который живет и дышит лишь в непосредственном взаимодействии с шахматистом. Рука, прикасающаяся к фигуре, как бы осуществляет не только зримый внешний, но таинственный внутренний контакт между интеллектом, волей человека и одухотворенной этим прикосновением фигурой.
Не случайно же фигуры и пешки кажутся нам порой наделенными чертами человеческого характера, выглядят то смелыми прямо-таки до нахальства, то застенчивыми, то хитрыми, то простоватыми и т. д. и т. п. Честное слово, иногда кажется, что у той или иной фигуры в определенных ситуациях есть даже чувство юмора, а ведь, говорят, именно это чувство отличает человека от животного…
Рассуждая о шахматах, писатель Николай Атаров вспоминал:
«Я иногда так бывал увлечен, что мне снились ночами некоторые эпизоды борьбы… Просыпаясь, я не всегда умел восстановить свой сумасшедший маневр с великолепной жертвой. Но образ ферзя, ворвавшегося в тесные ряды противника, живет в моей душе до сих пор, наполняя ее чувством некоего подвига, – он точно в неравном бою дрался с мечом в деснице, мой отважный ферзь, мое второе «я»…»
Мне кажется, что два поражения от самого молодого, пусть и необычайно талантливого шахматиста, в ту пору еще мастера, больно хлестнули по самолюбию Смыслова. Что ж, значит он действительно ветеран – и по возрасту, и по силе игры – и не зря его определили в сборную старшего поколения?
Смыслов, наверное, должен быть благодарен Каспарову – именно после командного матч-турнира в нем с прежней страстью забурлило шахматное честолюбие. Он блистательно выступил в московском турнире гроссмейстеров 1981 года, а в межзональном турнире 1982 года в Лас-Пальмасе добился выхода в соревнование претендентов – такого случая, чтобы претендентом становились в 61 год, история шахмат не знает; наконец, закончил вничью матч с одним из сильнейших гроссмейстеров Запада Робертом Хюбнером, а в полуфинальном матче победил Золтана Рибли. Только тот же Каспаров преградил ему путь к борьбе за трон.
– Я не обольщаюсь мыслью о том, что играю сейчас лучше, чем в прежние годы, – сказал мне до начала претендентского цикла Смыслов. – Но с годами приходится уже бороться не со своим возрастом, а с общественным мнением, которое полагает, что мне пора бросать игру. И с этим, знаете ли, бороться труднее. Молодому шахматисту разрешается почему-то больше ошибаться…
Третьим соперником Ботвинника был Михаил Таль – пятая доска первой команды.
Таль – вечная загадка в шахматах. Он начал с феерического взлета, в пору которого ему (как некогда Ласкеру, Алехину, а позже Фишеру) приписывали некую гипнотическую силу – настолько колдовским выглядело по тогдашним меркам его умение создавать наступательный порыв, казалось бы, из ничего, на ровном месте.
Спустя годы Таль, возвративший Ботвиннику корону, оказался в затяжном спортивном кризисе (что во многом объяснялось недугом, затем, к счастью, излеченным), а также в некоей творческой депрессии. Потом – неожиданный ренессанс, Таль снова на авансцене шахматной жизни. В Монреальском турнире звезд 1979 года Таль не только разделил с Анатолием Карповым лавры победителя, но и, играя смело и энергично, не проиграл ни одной партии.
А за несколько лет до этого он удивил привыкших уже ничему не удивляться своих болельщиков. Кто бы мог подумать: сыграв в турнирах восемьдесят три партии, Таль не потерпел ни одного поражения. Когда-то Таль говорил, что его и Петросяна принято видеть на разных шахматных полюсах. Произошло непонятное: полюса сблизились! «Железный Михаил»? «Непотопляемый дредноут»?..
Увы, нет. Как автомобилист иногда попадает не на зеленую волну, а на красную, так и Таль добивался крупнейших успехов в неофициальных турнирах, но тормозил перед красным – отборочным – светофором.
На матч-турнире Таль добился абсолютно лучшего результата – 41/2 из 6. Приложил свою руку к этому успеху молодой гроссмейстер Александр Кочиев – он отдал Талю два очка.
Не выдерживал осторожный Кочиев талевского напора! А ведь Таль, как мы уже знаем, стал иным – увяло безумство храбрых, родилась мудрость. На вопрос репортера после победы в сильном турнире «Таллин-73»: «Специалисты утверждают, что раньше вы чаще прибегали к чересчур острой комбинационной игре, а сейчас умело сочетаете ее с позиционной, стали мудрее, что ли?» – Таль ответил: «Это, видимо, чисто возрастное».
К моменту матч-турнира сборных команд Таль стал мудрее еще на восемь лет… Конечно, палец в рот ему и сейчас не клади, но пожертвовал ли бы нынешний Таль Смыслову ладью за легкую фигуру, получи он позицию Каспарова? Не знаю, не знаю. Хотя по-человечески так понятно, что опыт, приходящее с возрастом благоразумие берут свое и с неумолимой неизбежностью заставляют пересматривать свои прежние порывы и «заблуждения». А все-таки не хочется верить в искренность заявления экс-чемпиона мира, неосторожно сказавшего как-то, что нынешний Таль растерзал бы того, прежнего Таля. Тот, прежний, даже и легкомысленно переоценивший свои силы перед матч-реваншем с Ботвинником, мне, как может быть, и многим другим почитателям талевского таланта, милее…
А потом наступила пора шестилетнего царствования Тиграна Петросяна, который заставил наконец 52-летнего уже Ботвинника расстаться навсегда с шахматной короной. Рискуя прослыть любителем задавать загадки, отважусь заметить, что, как и всякий талант, особенно такой самобытный, Петросян тоже по-своему загадочная фигура – последователей у него, как, например, и у Ласкера, нет и, наверное, не будет. Петросян чтил шахматные законы, играл в строго позиционном, но отнюдь не классическом стиле. А в каком же? Очень просто – в стиле Петросяна.
Вот уж кто, казалось бы, понимал Петросяна и его стиль, так это Ботвинник. Ведь это именно он дал на редкость проницательную оценку стилю Петросяна. «Практическая выгода стиля Петросяна, основанного на своеобразном и тонком понимании позиции, – писал Ботвинник, – состоит в том, что по мере накопления опыта он становился все опаснее для своих партнеров, и его превосходство в понимании позиции – постояннодействующий, а не случайный фактор. Когда-то должен был он дать о себе знать…» Но и Ботвинник не сумел решить проблему непобедимости Петросяна.
Пусть любители шахмат простят мне, но, припоминая последний матч Ботвинника на мировое первенство, я позволю себе представить соперников в образе боксеров.
Итак, один – волевой, опытнейший, напористый. Он любит вести ближний бой, но умеет и набирать очки прицельными ударами, дайте только возможность, и сокрушить противника мощным нокаутирующим ударом.
Другой моложе, а значит, выносливее, но матчевого опыта у него практически нет. Однако, как ни покажется это странным, матчевого опыта ему не занимать, ибо по самой своей природе он именно матчевый игрок. На протяжении всех раундов он кружит, пританцовывая, вокруг чемпиона, искусно уклоняясь как от отдельных ударов, так и от чреватых опасными последствиями сближений.
Перед матчем Макс Эйве писал: «Петросян не тигр, который прыгает на свою добычу, скорее он питон, который душит свою жертву, или крокодил, ждущий часами удобного момента для нанесения решающего удара». Подтверждая эту любопытную, не правда ли, характеристику, неуязвимый («железный», «непотопляемый»…) Петросян с дьявольской терпеливостью откладывает решения «на потом». Это раздражает, злит решительного Ботвинника, он делает азартный выпад и… бьет либо в воздух, либо наталкивается на умело подготовленный встречный удар. Да, в первый раз Ботвинник встретил соперника, который, словно владея золотым петушком царя Додона, распознавал еще даже не ощутимую опасность и искуснейшим образом нейтрализовал ее на дальних подступах.
Сколько натерпелся в молодости Петросян ядовитых упреков за сверхосторожность, за уклонение от борьбы! Апофеозом было пущенное кем-то прозвище «Заяц в тигровой шкуре». С какими только представителями животного царства, как видите, не сравнивали Петросяна!
Мне лично это прозвище казалось обидным для Петросяна. Но сейчас, по прошествии десятков лет, я изменил свою точку зрения. Несомненно, против своего желания автор прозвища дал необыкновенно точную, проникновенную оценку дарованию Петросяна. Заяц ведь отнюдь не трус – просто природа наделила его уникальной способностью загодя чувствовать опасность и виртуозно ее избегать, а если он еще и в тигровой шкуре – это, знаете, очень опасный экземпляр.
Особенно годилась неуязвимость Петросяна в матчах. На ничьих в турнире далеко не уедешь, ничья же в матче отнюдь не ухудшает, а если есть преимущество в счете, то и улучшает положение.
Но непотопляемость, хоть и была в генотипе, появилась не сразу. Я наблюдал Петросяна в состоянии полной растерянности: дебютант 18-го чемпионата страны (1950 год), он проиграл подряд пять первых партий! Хорошо помню: худой, с острым подбородком, Петросян сидел за столиком как-то пригнувшись – так давили на него звучные имена соперников. Понадобилось десятилетие, чтобы Петросян сначала переболел комплексами, а затем и поверил в то, что пробил его час.
Был, правда, рецидив растерянности, подобно той, какую ощущал. Петросян в своем первом чемпионате страны. Первая партия первого матча на первенство мира. Против невозмутимого, осознающего свое многолетнее чемпионское величие Ботвинника сидел совершенно потерявшийся претендент, перед глазами которого стелился туман, мешавший понять, что же происходит на доске.
Эта партия, которую Петросян, по собственному признанию, провел на уровне перворазрядника, не выше, сыграла, как мне кажется, очень важную роль в дальнейших событиях. Проиграв белыми практически без борьбы, Петросян решительно стряхнул с себя стартовую лихорадку и вошел в свой привычный образ, Ботвинник же, возможно, на какое-то время получил превратное представление о психическом состоянии претендента. К тому же, проиграв первую партию, Петросян в отличие от других соперников Ботвинника и в отличие от многих больших шахматистов вообще отнюдь не собирался тут же отыгрываться. Мы уже знаем – он любил откладывать окончательный разговор «на потом»…
А с какой неожиданной отвагой, с какой неожиданной решительностью защищал Петросян свой трон в первом матче со Спаским в 1966 году. Это был выдающийся поединок, и шахматная история, как мне кажется, еще предоставит ему почетное место в соревнованиях этого типа. Потому что, как это было, например, в матчах Ботвинника со Смысловым или в матче Спасского с Фишером, оба соперника находились в расцвете творческих сил.
Перед матчем знатоки были убеждены, что универсал Спасский, ловко владеющий любым оружием, конечно же навяжет осторожному Петросяну острое тактическое сражение. Василий Панов, в молодые годы сильный и смелый мастер, а в зрелую пору решительный, хотя иногда и чрезмерно увлекающийся комментатор, не скрывал уверенности в том, что Спасский будет стремиться к осложнениям.
А что было в действительности? Спасский попробовал навязать противнику острую, запутанную игру. Но кто бы мог подумать – именно рискованными тактическими действиями Петросян ошеломил совершенно не готового к такому повороту событий претендента. Жертва ладьи за легкую фигуру и затем великолепная атака черными в седьмой партии, жертвы фигур и в заключение жертва ферзя (редчайшее событие в соревнованиях на таком уровне!) в десятой и, наконец, жемчужина комбинаций – так называемая мельница в двенадцатой.
Мельница, впрочем, из-за того, что Петросян спутал порядок ходов, сработала вхолостую, но так или иначе – прелестная коллекция творческих – и, главное, тактических – достижений всего лишь на половине дистанции. Вот она – загадка…
Эта, не завершившаяся логическим триумфом двенадцатая партия чувствительно повлияла на творческое самочувствие Петросяна – он не мог себе простить обиднейшую ошибку и на какое-то время впал в депрессивное состояние. Но и Спасский после этой партии окончательно убедился, что и он сам, и его тренер Игорь Бондаревский, и все его советчики имели, как ни странно, искаженное представление о том, каким опасным тактиком мог в случае необходимости стать Петросян. Спасскому пришлось на ходу перестраиваться, и Петросян получил передышку, так необходимую, чтобы выйти из депрессии.
Во втором матче – 1969 года – баланс нарушился: Спасский стал еще сильнее, Петросян же, выступавший в течение трех лет редко и не очень успешно, как мне кажется, не верил в свою удачу. А без веры, как известно, победить нельзя…
Любопытно, что в двух поединках Петросяна с Сергеем Долматовым – четвертой доской молодежной команды – не было ничьих. В первой встрече Петросян испытал молодого гроссмейстера на терпеливость. Честолюбивый Долматов отказался от продолжения, которое обрекало на долгую, хотя, может быть, и не бесперспективную защиту, и – вот уж действительно вдруг – пожертвовал ферзя всего за две легкие фигуры. В чем, в чем, а в технике реализации материального перевеса старшему поколению (не спутайте – экс-чемпион играл за первую команду) по чину полагается быть на высоте – Петросян не упустил добычу. Зато во второй встрече Долматов показал, какой атакующий потенциал таят в себе два слона, когда другие фигуры расчистили для них поле боя.
Наверное, есть некая закономерность в том, что старший преподал урок младшему в искусстве реализации, а младший выразил себя в умении атаковать. Каждому свое.
Во втором матче Спасский учел печальный опыт первого поединка и сумел, наконец, приноровиться к манере игры чемпиона.
Но одно дело – захватить новый рубеж и совсем другое – его удержать. Тут уже нужен помимо одаренности и прочих важных качеств еще и выдающийся, типа ботвинниковского, характер. Спасский же не хотел считаться с тем, что мало иметь талант, надо еще иметь нечто очень важное, что свойственно иногда самым заурядным индивидуумам, – трудолюбие.
Правда, в поединке с Робертом Фишером могло оказаться бессильным и адское трудолюбие, но у Спасского хотя бы была спокойна душа: он сделал все что мог. Он не сделал всего что мог…
Впервые, начиная с послевоенных лет, советские шахматисты в 1972 году утратили чемпионский титул. Подействовало ли на честолюбие Спасского болезненное поражение в матче, где он вел 2:0? Не уверен. Вот и здесь, в зале Дворца тяжелой атлетики, он вполне удовлетворялся ничейным исходом, иногда даже без видимости борьбы. Шесть бесцветных ничьих – таков итог Спасского в матч-турнире четырех команд. Может быть, ранг экс-чемпиона мира к этому предрасполагает? Но нет, Таль вот ведь не насытился победами, его от доски оторвать могут только врачи, да и Смыслов и Петросян тоже с возрастом отнюдь не стали кроткими…
Поделиться книгой: