«Если», 1998 № 06

— Ты с кем это беседуешь? — удивленно спросил купец.

— С планетами, — ответил инженер.

— Да как же с планетами? — рассмеялся Жбанков.

— Обычное дело, — ответил инженер, не видя причин для веселья.

— Надо на тамошний вокзал сообщить, что прибываем.

— И они тебя слышат? — недоверчиво поинтересовался Петр Алексеевич. — Каким макаром?

— Посредством радио. Господина Попова изделие. Вот послушайте. — Меринов повертел колесико, и Петр Алексеевич своими ушами смог уловить, как бормочут и переговариваются невидимые ему люди, причем слова попадались как знакомые, так и вовсе не известные.

— Хе! — купец с довольной улыбкой погладил бороду. — Взаправду, слышно. А что, я могу так и со старухой своей пообчаться?

— Ежели в доме есть радио, то очень даже просто, — пожал плечами инженер.

— А Бог его знает, что у меня там есть. Пойду у Гаврюхи спрошу.

— Постойте, Петр Алексеевич. Не требуется ходить, — Меринов опять повертел колесо и сказал в деревянную коробку. — Скажи, Гаврила, есть у вас в хозяйстве радио?

— А на что оно нам? — донесся глухой, как из бочки, голос Гаврюхи. — У нас граммофон имеется.

— Гаврюха! — не смог сдержать восторга Жбанков. — Ты меня слышишь?

— Ну слышу, — проговорил приказчик.

— И я тебя слышу. Ну дела!

* * *

Опускание на планеты было и впрямь непростым. Грохоту и тряски было поболее, чем при подъеме с заречных лугов. Купец решил, что, видимо, дело это обычное, раз никто не пугается и не кричит «караул». Но здоровья ему это стоило. Пришлось все утро промаяться с головной болью, в то время как другие уже вышли из снаряда и обозревали окрестности. Сам купец, хоть и был любопытен, но на улицу пока не спешил. Выглядывал только через стекла и видел громадного масштаба площадь, мощенную плитами, всю уставленную чужими снарядами, такими разными, что не было возможности найти хоть два похожих. Среди снарядов можно было разглядеть долговязую фигуру Меринова, который бродил, подметая плиты полами шинели, глядел на снаряды и что-то помечал в своей тетрадке.

Гаврюха оказался молодцом. Пока Жбанков с больной головой бока отлеживал, он уже разузнал, где тут ярмарка, и даже распорядился нанять подводы для доставления товара. К тому времени, как все устроилось, Петр Алексеевич нашел в себе изрядно сил выйти на воздух. Надо было с пристрастием оглядеть подводы и лично убедиться, насколько они хороши, крепки ли оси.

Тут ждала его помрачительная картина. Первым делом Жбанков увидал лошадей. И в тот же момент ему захотелось броситься со всех ног наутек.

Лошади были мохнаты, что медведи, и рыла имели — крокодильи!

Потрясение было нешуточным, но видя, что Гаврюха стоит рядом с ними и не боится, Жбанков осмелел и приблизился. Но не чрезмерно, ибо зубы у лошадей выглядели кровожадно.

— Других-то лошадей не было? — спросил он у приказчика.

— Сказывали, эти самые лучшие, — беспечно ответил тот.

Купец еще раз рассмотрел их, обошел с разных сторон.

— Ну хорошо, — успокоился он. — А где ж извозчики?

На эти слова одна лошадь повернула к нему свою клыкастую пасть и заговорила:

— Эх ты, дура! На что тебе извозчики, когда мы сами тебя свезем, куда скажешь.

Купец открыл было рот, но тут же закрыл его, некоторое время оставаясь в задумчивости.

Увидать разных диковин им всем пришлось немало. Попервой они только крестились да толкали друг дружку локтями: погляди, мол, вон какое диво прошло. Затем привыкли и наладили торговлю. Мужики-пилоты приняли в этом самое живое участие. Дед Андрей стоял в рядах и так бодро кричал, нахваливая товар, что покупатель к нему валом валил. Степан подвозил и таскал тюки. Петру Алексеевичу оставалось только считать по вечерам выручку, а днем же он ходил по торговым местам, выяснял потребность в товаре, делал пометки на будущее.

Для инженера Меринова тоже нашлась забота: готовить снаряд к обратной дороге, хлопотать насчет припасов и топлива.

В общем деле не принимал участия лишь Вавила. Он выходил поутру со своим мешком, приходил поздно без мешка или с другим мешком. Жбанков наметанным глазом вмиг определил, что мужик ведет свою коммерцию. Раз Вавилу привел за шкирку местный урядник, сказав, что, мол, вот ваш мужик, затеял в гостиных рядах скандал из-за цены, пришлось усмирять, а по нашим, мол, спискам он числится бывшим каторжником. Но это ваши дела, сказал еще урядник, и разбирайтесь с ним сами, но чтоб впредь никакого беспокойства он не причинял.

Жбанков не на шутку обеспокоился, узнав про Вавилу. Но ругать до поры не стал, предстоял еще обратный путь, а кто знает, что этому каторжнику в рыжую голову придет?

Были и иные неприятные истории. Не раз Петр Алексеевич имел возможность узнать, что и здесь встречаются разного рода проходимцы и жулики. Как-то возле него стал крутиться хлыщ: ноги куриные и лицом смахивал на птичье отродье, но на то купец уже перестал удивляться. Хлыщ этот ходил, ходил, а потом говорит:

— Давай я тебе, мил человек, продам счетно-арифметическую машину.

Хотел Петр Алексеевич его сразу отвадить, но по купеческой привычке предложение решил сперва обговорить.

— На что она мне? — спрашивает.

— Будешь на ней считать, — отвечает незнакомец. — Хотя бы и деньги. Сколько будет, например, квадратный корень из шестисот сорока семи помноженный на девятьсот двадцать один?

— Ну сколько?

— Один момент! С точностью до копеечки.

Хлыщ потыкал пальцами в свою машину, потом удивленно произнес:

— Семнадцать тыщ, однако, с лишним.

Жбанков кое-что в уме прикинул, затем покачал головой.

— Нет. Должно быть больше. Тыщ на пять-шесть больше должно выйти.

— Один момент! — извинительно пробормотал незнакомец и хотел снова считать, но Жбанков его уже остановил.

— Не надо, — говорит. — Если б она деньги сама зарабатывала, тогда другой разговор. А считать мы и так сможем.

* * *

Две недели пролетели скоро. К тому времени товар был почти продан. И все, что хотели, выяснили. Петр Алексеевич в один из последних дней имел полезный разговор с чиновником из местной торговой палаты.

— Больше всего удивляюсь, — говорил купец, — что такие открываются возможности здесь для торговых людей, такой непочатый край. А вот поди ж ты, маловато к вам из наших краев летают.

— Отчего же маловато? — солидно возразил чиновник. — Графья-князья частенько наведываются посмотреть достопримечательности, купить что на память. Опять же, это с каких мест ваших, если посмотреть…

— То-то и оно, что графья-князья да немчура с англичанами. А наш российский купец вроде и боится к вам, а может, и сомневается. Ежели с умом начать, то очень даже просто свое прибыльное дело открыть.

Чиновник потчевал Жбанкова своею особой настойкой, которая хоть и чуть горчила, но в общем была на совесть выделана.

— Коли имеются средства, то можно и дело открыть, — отвечал он.

— Поставить у вас в губернии большой вокзал, контору, склады, таможню. Прилетайте еще, поговорим, посчитаем…

Чиновник был похож на большого таракана, но имел любезные манеры и потому нравился Жбанкову даже со своими непомерными усами, крылышками и глазами-сеточками. Да и хватка была деловая, мзды вперед не просил, но о доле сказал сразу. Тут и по рукам ударили.

Короче говоря, настроение у Петра Алексеевича было благодушное и мечтательное. Хоть и не пришли к нему великие барыши, однако и в убытке не остался. Нашлась даже возможность вознаградить Степана с дедом Андреем за помощь по торговле; Гаврюха с инженером тоже не остались без премии. Меринов в тот же день, как получил деньги, ушел и воротился с целой торбой разных книжек, среди которых были и на книжки вовсе не похожие, а потом шелестел ими целую ночь. Не забыл Жбанков и о своем семействе. Долго думал, каких им выбрать гостинцев, но потом махнул рукой и купил супруге красивый платок с восьми-ногами, а сыновьям — по шелковой рубахе, что цвет меняли каждую осьмушку часа.

В последний вечер он сидел с Гаврюхой в гостинице и диктовал ему в амбарную книгу:

— …Пиши дальше. Сушеная рыба — продано пять пудов, один пуд отдан по дешевке перекупщикам. Пенька — продано восемь бухт. Холсты — пятьсот аршин, почти все сбыто. Написал? Пиши еще — гвозди и скобы проданы мало, и впредь их с собой не брать. Шкурки бобровые — сто двадцать штучек, проданы до единой. Что еще? Ах, да! Посуда — фарфоровые чаши проданы все, глиняные же горшки, напротив, никто не берет. Табак — вовсе не продан. Написал? Пиши теперь примечание насчет табаку: приползал змей о двух головах, взял табаку всего фунт, да и тот на следующий день принес обратно. При этом сказал: что ж вы, подлецы, мне продали, его и жрать совсем невозможно. Написал? Та-а-ак…

Петр Алексеевич задумался, писать ли про деготь. Второго дня, когда Степан перекладывал тюки на подводы, прямо к «Князю Серебряному» подкатился безлошадный экипаж, весь ржавый и в грязи. В стенке его приоткрылась дверочка, из нее выдвинулась железная оглобля с круглой табакеркой на конце. У той табакерки отскочила крышка, и внутри оказался маленький комочек, весь красный, в прожилках. Комочек сначала вздыхал, вздыхал, потом спросил, нет ли дегтю. Степан, даром что простой мужик, сразу сообразил, что у инженера было два бочонка, из которых он смазывал свои колеса и пружины. Один бочонок он и продал красному комочку, и по очень даже неплохой цене.

— Ладно, пиши, — промолвил Жбанков, и тут в нумер явился нежданный гость.

Был он на вид франтоватый, хотя из одежды имел только старушечьи чулки и халат без пуговиц.

— Имею честь разузнать, не вы ли из Петербурга? — изрек он, покачиваясь на длинных худосочных ножках.

— Не из Петербурга, — осторожно ответил купец, — но, в общем, из тех же краев.

Гость ему не понравился: глаза у него были там, где у порядочного человека положено быть ушам, и крутились они в совершенно разные стороны.

— Славно, славно, — оживился гость. — А не ваш ли транспорт поутру отбывает?

— А что тебе надо, мил человек?

— Позвольте разузнать, — франт очень изящно и премило развел ручками, а на макушке у него приподнялся розовый гребешок, — не имеете ли возможности взять пассажира?

— Тебя, что ли? — деловито вопросил Гаврюха.

— О, нет-нет, речь совсем не обо мне! — залопотал чужак, потешно махая ручками. — Я полномочный поверенный одной персоны, которая и желает быть вашим пассажиром.

— А на что нам твой пассажир? — хмуро спросил Жбанков.

Ему не очень нравилось поведение незнакомца. Таких господ, которые умеют ручками махать и в салонах читать по-французски, он знал предостаточно и не доверял им ни на грош.

— Все будет с нашей стороны оплачено самым щедрым образом.

Петр Алексеевич сунул руки за пояс и неторопливо подошел к франту почти вплотную.

— Ты откуда взялся-то? Кто тебе на нас указал?

— Очень просто, все очень просто! — зачастил чужеземец, видя, что хозяева обеспокоены. — Начальник вокзала дал понять, что вот этот транспорт, «Князь Серебряный», утром же направляется в Петербург.

Жбанков хмыкнул, не зная, что на это сказать.

— Что касается оплаты… — начал гость, но тут вмешался приказчик.

— Какой монетой, дядя, платить будешь?

Петр Алексеевич порадовался сообразительности своего приказчика, а поверенный вроде улыбнулся, показав раздвоенный, как у змеи, язык.

— Зо-ло-том! — торжественно проговорил он.

Жбанков и Гаврюха удивленно переглянулись.

— Ну-у-у… — с уважением протянул купец. — Так что ты там говорил о пассажире?..

* * *

Наутро вся команда ждала пассажира. Поверенный уведомил, что тот прибыл из весьма неблизких мест, и обычаи его, привычки и манеры могут сильно отличаться от тех, к которым привыкли уважаемые купцы. Нельзя сказать, чтоб Петр Алексеевич сгорал от любопытства — за две недели насмотрелся он на массу разных чудищ, но одно дело глядеть, другое — везти с собой! Это смущало. Но уж больно хорошая цена была предложена за переправку пассажира и его багажа.

Ждали и Вавилу, который куда-то запропал, хотя должен был находиться при своем месте. Наконец он объявился с небольшим кошелем, вместившим, видимо, плоды его коммерции. Был он весел и даже с дедом Андреем поругался, скорее, по привычке.

Дождались и пассажира.

Из экипажа выбралось малорослое существо с серой морщинистой кожей и лысой головой, на которой болтались вислые, помятые уши. Существо постояло с минуту, хлопая глазами и озираясь, затем размяло члены и занялось бурной деятельностью.

Ни «здрасьте», ни «утро доброе» сказано при том не было. Жбанков изумленно наблюдал, как четверо носильщиков, прибывших на том же экипаже, деловито заносили в нутро снаряда свертки, чемоданы, саквояжи, торбы, короба…

Последнее, что понесли на себе носильщики, был большой каменный идол, обернутый в мягкую и как бы прозрачную тряпку. Пассажир при этом проявил большое усердие: носильщики кряхтели и тужились, обливаясь потом и пуча глаза, а он мелкой обезьяной скакал вокруг и громким визгом предупреждал любое, по его мнению, проявление неосторожности.

На том погрузочные работы закончились.

— Степан, — тихо позвал Петр Алексеевич. — Поди укажи чужеземцу кабину, где прежде вологодские холсты лежали, там сухо.

Необходимыми для разговоров языками, понятно, никто не владел — ни хозяева, ни пассажир. Приходилось показывать ему все руками и громко, раздельно кричать в уши, хотя он все равно ничего не понимал.

Перед самой отправкой вышла легкая заминка. Чужеземец вроде бы желал, чтоб его поселили рядом с идолом, хотя идола носильщики снесли к грузу, где живому существу селиться было совершенно неудобно. Напрасно Степан убеждал его всей силой своего красноречия, напрасно изображал фигуры руками и строил на лице разные гримасы — пассажир визжал, прыгал чуть не до потолка и проявлял массу беспокойствия. Пришлось мужикам самим перетащить идола прямо к нему в нумер, ибо носильщиков уже отпустили. Тогда чужеземец угомонился.

Еще раз он проявил было норов, когда Степан с дедом Андреем взялись приматывать истукана веревкой к скобе. Но тут уж его визгу никто внимания не уделил: случись какая тряска при подъеме, тяжеленная каменюка могла покатиться и пассажира изувечить.

Наконец, помолясь, взлетели. Подъем, ввиду привычки, переносился уже легче. Однако купец счел за лучшее провести первую половину дня в своей койке, привязанный, пока курс снаряда не будет выровнен.

С первого же дня пассажир начал выказывать свои необычные свойства. Да что там необычные, попросту скверные! Мог средь обеда зайти в общую залу и у любого прямо из рук забрать кусок пищи. Мог его надкусить, а если не понравится, тут же и бросить. Всепостоянно крутился под ногами, толкался и никому не желал уступать дороги. Жбанков велел мужикам терпеть заграничного подданного, который, быть может, и слыхом никогда не слыхивал, что у русских принято каждому кушать из своей тарелки. Мужики на словах соглашались, а промеж собой роптали.

Удивляла и кошачья привычка чужеземца засыпать в любое время в самых неожиданных местах. Раз он уснул прямо в кресле Меринова, раскидав в стороны свои обвислые уши. Во сне он пошевелил ногами какие-то рычаги, и снаряд от этого немножко тряхнуло.

Однажды дед Андрей зашел по какой-то надобности в его кабину и потом рассказывал, что увидел следующую картину: вислоухий чужак стоит перед своим каменным изваянием и что-то ему по-своему втолковывает, а между делом достает из мешочка желтые шарики и бросает идолу в дырку, которая, должно быть, по замыслу ваятеля означала рот.

— Язычество, как оно и должно быть, — пробормотал инженер.

— Оно понятно, что язычество, — отвечал ему дед, хмурясь, — а все ж на душе мерзостно. Погань…

На третий день Меринов предупредил, что с завтрашнего обеда начнется опять летание под потолком.