«Если», 1998 № 06

— Вот ведь принес их нечистый на нашу голову! — в сердцах произнес помещик. — Жили не тужили, а надо ж: прилетели невесть откуда, торговлю затеяли…

— А теперь и мы к ним заявимся, а то опять англичане да французы всю торговлю под себя подомнут. Без посредников дело вести буду!

— А губернатор что скажет? — округлил глаза помещик.

Купец только хмыкнул.

— Губернатор в доле, — сказал он победоносно. — Пятьдесят тыщ на корабль дал!

— Эх, Петр Алексеевич… — вздохнул Дрожин и только головой покачал. — Мастак ты людей уговаривать…

Дрожин встал, оправил сюртук.

— Хороша у тебя наливочка, Петр Алексеевич, но пора и честь знать. Опасаюсь, без меня в усадьбе мужики вишню пересушат. Вишню я сушу, — пояснил он. — Повезу на продажу. Вишня хорошая в этом году. Не пожелаешь у меня купить?

— Там посмотрим, — сказал купец.

— Смотри, Петр Алексеевич. Бывай, значит.

* * *

Последние приготовления завершились только через месяц. Не откладывая дела в долгий ящик, Жбанков велел инженерам готовить снаряд в дорогу немедля. Вот тут и состоялся у него один разговорчик с экономом и управляющим.

— На неделе уже отчаливать будете, а с кем лететь собрались? — спросил эконом.

— Тебе какая забота? — изумился купец.

— Надобно знать! — значительно сказал эконом.

— Ну, положим, Гаврюху беру — приказчика. Мужиков возьму, человек пять, в помощники.

— Мужиков… — эконом сдвинул брови. — Должно быть, шибко смекалистые у вас мужики, ежели хотят снаряд от Земли поднять и к планетам направить.

— К чему ты это?

— Снаряд не упряжка, — вмешался в разговор управляющий. — Его вожжами не постегаешь. Кто этой махиной рулить будет?

Купец при этих словах сильно почесал бровь. Об этом он и не подумал. В самом деле, следовало взять с собой хоть одного ученого человека, чтоб найти дорогу и разобраться во всех трубочках и гаечках, что накрутил господин Циолковский.

— Требуется пилотов выписывать, — сказал управляющий.

— Ну так выпишем, — вздохнул Жбанков. — Вот ты и выпиши, да поскорей.

— Из Англии?.. — спросил эконом, нехорошо улыбаясь.

— Ну, можно и из Англии, — осторожно согласился Жбанков. — А что, наши хуже?

— Наши лучше, — ответил эконом. — Но из Англии дешевле.

— Намного?

— Копеек на десять.

— Велика разница! — усмехнулся купец.

— Как сказать… Ежели пилотов будет трое, — а меньше и невозможно, — то в час на них уже и целых тридцать копеек выйдет. День да ночь — двадцать четыре часа, сами изволите помножить. А лететь вам…

— Постой-постой! — выпучил глаза Жбанков. — Ты говоришь, десять копеек в час? В ЧАС?!

— Да не десять… По полтора рублика в час нынче англичане просят. А немцы — те и поболее.

— Полтора рубля в час! — набычился купец. — Побойся Бога, Николай Гаврилыч!

— А сколько же положить? — спросил эконом.

— Ну, может, в день копеек шестьдесят, — проговорил Петр Алексеевич.

— За шестьдесят копеек извозчика ломового извольте нанимать. Да и то самого плохонького. Из Москвы или Питера выписывать в два раза дороже выйдет…

— Подите, братцы, — сказал Жбанков, махнув рукой. — Мне посидеть надо, покумекать.

Когда они вышли, Жбанков вскочил и начал возбужденно кружить по кабинету. Известие о почасовой оплате подрубало весь прожект на корню. Никаких барышей не хватит, чтоб умерить непомерный аппетит пилотов. Но снаряд уже построен, и весь город наслышан, что купец Жбанков полетит к планетам. Отменить — потеряет и деньги, и уважение. Всякий скажет: «Э-э-э, Жбанков… Кисель, а не мужик — весь уезд взбаламутил, деньги истратил, а вышел пшик». Нет, так нельзя.

Петр Алексеевич подошел к окну и посмотрел на гигантский корпус, вытянувшийся, что твоя каланча. Он был уже покрашен, и теперь работники выводили на боку большими затейливыми буквами: «Князь Серебряный».

Через пару минут он завидел внизу рыжие вихры своего приказчика Гаврюхи и немедля позвал его к себе. Гаврюха — молодой, но честный и смекалистый парнишка — быстро поднялся и замер перед купцом.

— Ну вот что, Гаврюша. Ступай-ка безотлагательно в депо и найди мне троих мужиков, чтоб лететь со мной к планетам. Они все ж к технике касательство имеют. Скажи, даю по сорок копеек в день. Ежели не захотят — сули по пятьдесят. А совсем худо будет — была не была — рупь в день и процент с торговли, кто станет помогать.

Гаврюха кивнул и выскочил за дверь.

К вечеру он вернулся с хорошими новостями. Троих мужиков он нашел, те согласились лететь за шестьдесят копеек. Гаврюха не стал, правда, уведомлять барина, что мужики показались ему какими-то чудными.

— Завтра утром их ждите, придут, так сказать, для зрительного знакомства, — заключил приказчик. — Смею заверить, отбудете скорее в компании, нежели в одиночестве.

— Как так «отбудете»? — удивился купец. — В каком таком одиночестве? Да ведь ты со мной полетишь.

Улыбка у Гаврюхи мигом съехала набекрень, а после и вовсе пропала. Он по привычке кивнул, правда, как-то деревянно, и пятясь выбрался из кабинета, едва не сбив притолоку.

— Ишь… — усмехнулся Петр Алексеевич.

В тот же вечер под впечатлением от такой новости Гаврюха напился в лоск и ходил по кабакам, говоря всем, что барин увозит его к планетам. Мужики его жалели, угощали вином и вздыхали, сокрушенно качая головами.

Но наутро он опять стал бодр, весел и услужлив. Гаврюха умел примерно слушать хозяина.

* * *

Как ни был далек день отбытия, а подкрался он быстро и неожиданно. Проснувшись однажды утром, Жбанков сообразил, что сегодня, и ни днем позже, пора в путь.

Начальствовать над пилотами был поставлен инженер Меринов, которого порекомендовал господин Циолковский.

Сами же «пилоты» на купца большого впечатления не произвели. Мужики как мужики. Один — Степан — большой, широкий, бородатый кузнец из деревни. Был он, правда, несколько сгорблен и вечно угрюм. Петр Алексеевич узнал загодя, что у Степана в деревне сгорела изба. Тот подался от такой беды в город, но и тут не нашел себе утешения. Потому и согласился хоть к планетам, хоть к черту с рогами. Был еще дед Андрей. В его внешности заключалось что-то бестолковое. Вечно он прохаживался, посмеивался, крутил цыбарки. Когда все вокруг работали, не мог найти себе дела, если только лбом его в это дело не ткнуть. Однако раньше состоял помощником у польского кондитера и научился от него кашеварить да железками ворочать.

Про третьего мужика, едва лишь на него поглядев, Жбанков подумал: «Бес в нем сидит». Мужика звали Вавила, был он малого росту, с руками и ногами не то чтобы кривыми, но этакими выгнутыми. Рыжие, чрезвычайно запутанные волосы сидели на нем, словно навозный шлепок, плотно облепливая неровности головы. Выпученные глаза вращались и сверкали, как у зверя, который приглядывается к окружающим на предмет закусить. Похоже, был он человеком задиристым и норов крутой имел.

Как бы там ни было, иных «пилотов» Гаврюха найти не сподобился. А между тем пора было в дорогу.

Утром, подойдя к окну, Петр Алексеевич почувствовал необычное волнение. Он увидел свой снаряд, который возвышался на заречных лугах, подобно колокольне. Туда его переволокли недавно на лошадях, причем пришлось делать изрядный крюк: через Мясницкий переулок напрямую груз не проходил по причине чрезмерной своей длины, а Смоленская улица оказалась перегорожена упавшим деревом. Убрать дерево городское начальство еще не успело, но приставило к нему жандарма для избежания нежелательных происшествий. Потом отдельно спасательную люльку перетаскивали и к снаряду крепили. Не хотел на нее Жбанков тратиться, да инженеры настояли и господин Циолковский рекомендовал на случай, ежели какой шальной небесный камень повредит снаряд. В люльке той все и уцелеют, да и до дому худо-бедно доберутся.

После девяти часов за речку потянулся народ. Все знали, что купец Жбанков собрался лететь, и каждый желал увидать это своими глазами. Издали людишки, окружившие «Князя Серебряного», походили на копошащиеся точки, и всякую минуту их число росло, пополняясь от дорог-ручейков.

Полдесятого заехал Меринов. Жбанков распрощался с семейством. Когда они подкатили на коляске к кораблю, народу было, как на ярмарке. Не хватало только каруселей и петрушек с дудками. Кроме стариков и мальчишек, можно было заметить и людей солидных, дворян, чиновников. Поговаривали, что даже сам градоначальник будет следить за отлетом из окна своего дома.

Не успел Жбанков соскочить с подножки, как к нему направился учитель Семенюка, который поздоровался и затеял разговор:

— Осмелюсь спросить, не будете ли в научных целях делать дагерротипы?

— Разберемся, — неопределенно ответил Меринов.

— Рекомендую также взять с собой в дорогу аппарат для съемки синематографических лент, — продолжал учитель.

Жбанков ответил невнятным бормотанием, и учитель отстал. Купец чувствовал себя неважно, отчего-то его мелко трясло, в груди то и дело противно холодило. А сотни обращенных к нему взглядов делали самочувствие и вовсе невыносимым.

— Пойду проверю, все ли на месте, — сказал Меринов и оставил купца одного.

Вслед за инженером последовал кучер, затаскивая в снаряд багаж. Купец глянул ему в спину, и ему вдруг стало обидно, что какой-то кучер заходит вперед него.

Конечно, Петр Алексеевич был в снаряде и раньше, еще в разгаре строительства. Внутреннюю обстановку и расположение комнат он нашел вполне удовлетворительной и даже начал прикидывать, где быть гостиной, где кухне, где людской. Однако господин Циолковский в тот раз прогнал его.

После молебна приблизился полицмейстер, крутанул ус и внимательно оглядел корабль.

— На порохе полетите? — прищурился он.

— Никак нет, — ответил купец раздраженно, про себя подумав: «На курином помете!» — На керосине особом и на жидком воздухе.

— Я так и знал, что на керосине, — сказал полицмейстер. — Пойду велю пожарную команду позвать. Как бы сено не загорелось.

Подходили еще люди, что-то спрашивали, участливо заглядывали в глаза, трясли руку. Жбанков видел их, словно в тумане, и отвечал часто невпопад.

Вернулся инженер.

— Все готово, — сказал он. — Можно лететь!

— А что, — спросил Жбанков, — сам Константин Эдуардович не будет наблюдать?

— Его к губернатору вызвали, — услужливо сказал кто-то из присутствующих. — Губернатор тоже, говорят, хочет к планидам лететь…

Жбанков нахмурился. Хитер губернатор, мало, что в долю вошел, хочет свое дело затеять! Вовремя, ох, вовремя купец летит…

В последний момент откуда-то выскочил помещик Дрожин.

— Петр Алексеевич, душа моя, думал уж не успею! — воскликнул он, сжимая купца в объятиях. — Лошадей едва не загнал.

— Да что ты право! — рассердился Жбанков. — Чай не на войну провожаешь!

— Ты, Петр Алексеевич, как полетишь, то про себя думай, что я загадал для нас бутылочку наливки, своей, вишневой. Как вернешься — нарочно для тебя достану, и мы ее с тобой порешим. Верно?

Тут уж растроганный Жбанков сам приобнял его, задержался на миг, хлопая по плечу, а после перекрестился и шагнул в темный провал, зиявший на боку «Князя Серебряного». Тотчас Степан громко захлопнул за ним железную дверцу, накрепко закрутил запорное колесо.

В полутьме, хватаясь за холодные скобы, Жбанков взобрался к своей каюте, где ему надлежало пребывать до конца путешествия. Багаж уже был здесь.

— Ты, барин, сразу ложись на лавку и лежи там, пока не позовут, — сказал Степан хриплым басом. — А мы уж не посрамим.

Жбанков нащупал в полутьме широкую койку, обитую мягкими кожаными подушками, и завалился на нее вместе с сапогами. Пахло, как в кузнечной мастерской, и к тому же доносился звон и лязг, словно поблизости катали стальные болванки. Между ударами купец прослышал какой-то визг, похожий на плач бездомного щеночка. Потом понял — за стеной скулит Гаврюха. Его тоже оставили одного в железном узилище.

А через минуту Петр Алексеевич перестал слышать и звон, и Гаврюхины стенания, потому что в снаряде заурчали насосные машины.

Все задрожало. Послышалось сперва негромкое шипение, которое быстро переросло в такой рев, что казалось, сама Земля разлетается на куски. Снаряд уже не дрожал, а трясся всей своей громадой, а рев все нарастал и крепчал. Жбанков вдруг почувствовал, что сейчас умрет. Груди стало тяжело, словно на нее насыпали сажень земли, уши заложило, уже казалось, что ревут трубы иерихонские и вопят черти. Тут Петр Алексеевич сам проклял себя, что законопатился в этой железной могиле и себе, и людям на погибель…

Ему представилось, как внизу разбегаются ребятишки, напуганные огнем и шумом, как крестятся бабки и разевают беззубые рты старики, и друг его, помещик Дрожин, держась за сердце, смотрит на серую железную колокольню, которая изрыгает огонь и тяжко отрывается от ровного поля. Жбанков начал читать про себя: сначала Господу Иисусу, затем Святому Духу и Ангелу Хранителю, после Животворящему Кресту. Не забыл и Мытаря, и Трисвятое, и даже Хвалебную песнь Богородице припомнил.

И тут шум стал утихать. И вместе с тем пришла легкость, очень какая-то странная… «Падаем!» — мелькнуло в голове.

— Падаем! — закричал купец в голос и забился на койке, словно в припадке.

— Полно кричать, барин, — раздался спокойный голос Степана. — Не падаем — летим.

Потом важно добавил:

— К планидам летим!

* * *

Последующие дни Петр Алексеевич привыкал к разным особенностям нового положения. Большую часть времени он проводил в своей кабине, на койке. Особенно невыносимо было, когда все вокруг стало летать. Жбанков этому не удивлялся, потому что читал о такой заковыке в «Ведомостях». Пришлось воспользоваться ремнями, поскольку от каждого шевеления купец подымался в воздух, и если бы кто-то из людей вошел и увидел это, то наверняка бы подумал: «Солидный человек, а висит кверху пузом, что твоя муха».

Гаврюха же, по молодости своей, воспринял возможность полетов с поросячьим восторгом и радостно порхал по коридору. Правда, радость его продолжалась не очень долго. Потом вернулась желанная тяжесть.

Меринов пояснил, что это потому, что идет торможение.

В редкие свои вылазки из кабины Петр Алексеевич видел, как инженер сидит в рубке, в массивном дубовом кресле, обделанном кожей. Перед ним стояла железная тумба с глазками и рычагами, за которые Меринов держался. На тумбе громоздилась хитрая штука, похожая на арбуз с мигающими огоньками вдоль полос. За этот «арбуз» купец заплатил чистым золотом пять тысяч рублей. Без него, как было известно, и вовсе не долететь до планет. Вещь была не наша, неземной работы. Степан и Вавила были тут же и тоже держали рычаги или крутили колеса по указанию инженера. А дед Андрей обычно проводил свободное от стряпни время под полом, где ползал, что-то подкручивая и подмазывая. Дело было, как понял купец, в общем нехитрое, и совершенно незачем было переплачивать немцам, а хоть бы и нашим, столичным, когда и сами с усами.

Иногда он слышал, как Вавила ругается с дедом Андреем. Вавила обвинял его в плохой стряпне, говоря при этом, что «такой тухлятиной только глистов травить». Дед в ответ называл Вавилу каторжником и рыжей образиной.

Наконец наступил день, когда Меринов объявил радостное известие.

— Скоро конец дороге, — сказал он. — Идите теперь, Петр Алексеевич, к себе и привяжитесь накрепко, а то будет такая карусель, что немудрено и бока отломать.

Тут он пригнулся к тумбе и быстро-быстро заговорил непонятными для Жбанкова словами.