Запятнанный Даль (Сборник статей)

Вернемся к нашей теме. 1844 год. Даль по заданию министра Перовского пишет две сходные «сектоведческие» (по определению А. Панченко, но об этом ниже) работы. Как можно успеть в один год создать две столь трудоемкие книги, я спрашивать не буду: допустим, то была его Болдинская осень. Отмечу только, что никаких причин маскировать свое авторство у Даля не могло быть. Значит, при сопоставлении этих двух текстов одна и та же рука должна обнаружиться множеством разных способов. Либо стилистическое и смысловое сходство есть, и тогда автор один, либо его нет, и тогда это работы двух разных авторов. Как дважды два равняется четырем. Однако, как заметил не без сарказма один британский философ, если бы кому-то было нужно, чтобы дважды два не равнялось четырем, то этот вопрос до сих пор оставался бы спорным.

Я уже писал, что приступал к этой работе не без внутреннего трепета — ведь результат я не контролировал. Если бы, вопреки моему ожиданию, отпечатки пальцев совпали, пришлось бы признать Далявиновным, все издания «Записки о ритуальных убийствах под его именем — аутентичными, а себя — односторонне пристрастным. Удовольствие ниже среднего, но истина превыше всего.

Опровергать самого себя мне не пришлось. Сравнительный текстологический анализ показал, что между «Исследованием» и «Розысканием» нет ничего общего. Различия в стиле, подходе, в широте кругозора, способе мышления, в степени добросовестности авторов оказались куда более разительными, чем я ожидал. Вопрос был решен вполне однозначно, without reasonable doubt: Даль не был автором «Розыскания».

На этом можно было бы поставить точку. Но поскольку есть люди, которым нужно, чтобы дважды два не равнялось четырем, я не стал жалеть патронов и решил произвести контрольный выстрел. Это оказалось возможным благодаря тому, что на портале филфака Петрозаводского университета «Словарь» Даля был снабжен особым аппаратом поиска, который позволял отыскивать слова не только по заголовкам статей, но во всей его толще. Так, оказалось, что кроме статьи «КРОВЬ» в «Словаре» Даля это слово встречается еще в 157 статьях. Отыскать их все, листая тома тяжелых фолиантов, практически невозможно, а при помощи указанного поискового механизма все упоминания отыскивались в считанные минуты. Это касается любого слова, вводимого в поисковую систему.

Сопоставление показало, что из «Исследования о скопческой ереси» в «Словарь» Даля вошли целые пласты текста. Достаточно было посмотреть статьи ЕРЕСЬ, РАСКАЛЫВАТЬ, БЕСПОПОВЩИНА, СКОПИТЬ, чтобы в этом убедиться. А вот на убиение евреями христианских младенцев в «Словаре» не отыскалось ни одного хотя бы косвенного намека. А, например, слово СИНАГОГА в «Словаре» имеет двазначения: «молитвенный дом евреев, жидовская молельня» и «совокупность ученых раввинов, их толкование и учение»; тогда как в «Розыскании» оно употребляется в третьем значении: дом учения, школа. Даль этого значения не знал! Таким же образом «Словарь» был прочесан по таким словам, как ЕВРЕИ, ЖИДЫ, РАВВИН, ТАЛМУД, КАББАЛИСТИКА, МАЦА и по ряду других.

Автор предисловия к моей книге профессор СПб университета, доктор исторических наук С.Л.Фирсов констатировал: «Только в этой работе впервые проведен сравнительный филологический и исторический анализ текстов и безусловно доказана непричастность писателя [В.И.Даля] к «ритуальному» творчеству».[69] В послесловии к книге другой профессор СПбУ, доктор филологически наук П.И. Бухаркин подчеркнул «глубокое неприятие [автором] ксенофобии во всех ее формах», указав в то же время, что «работа Семена Резника проникнута духом толерантности и уважения к другому — а в этом и состоит одна из важнейших задач филологии».[70] А вот мнение еще одного профессора и доктора филологии, а также талантливого литературного критика, поэта, переводчика Анатолия Либермана: ««Запятнанный Даль» — абсолютно убедительное опровержение легенды, будто Даль сочинил гнусную «Записку о ритуальных убийствах»».[71] Таковы мнения трех профессоров и докторов наук — историка и двух филологов.

А.А.Панченко теперь уверяет, что сравнительный текстологический анализ ничего не доказывает, но сам он еще недавно думал иначе. В его работе об отражении кровавого навета в русской литературе приведена таблица параллельных текстов из тех же трех трудов: «Исследования о скопческой ереси», «Розыскания о убиении евреями…» и из «Толкового словаря». Этой таблицей он демонстрировал их неотразимое сходство, которое должно было свидетельствовать, что все эти произведения принадлежат одному автору. Так что в доказательности такого сопоставления он не сомневался. (О том, у кого заимствована методика, автор с научной дотошностью не упомянул, ну да это мелочевка: сочтемся славою, ведь мы свои же люди).

Таблица оказалась очень куцей: по две фразы из «Розыскания» и «Исследования» и три словосочетания из «Словаря». Это все, что мог наскрести г-н Панченко. И сделал поворот если не на 180 градусов, то эдак градусов на 120, предложив версию, что «Розыскание» — это сборная солянка текстов многих авторов, Далю-де принадлежат только малые фрагменты.[72]

Шаг в правильном направлении? Увы, поворот в никуда. Ибо «Розыскание» вполне логично выстроено: каждая следующая главка вытекает из предыдущей, «ритуальные убийства» расположены в хронологическом порядке и пронумерованы. Материал могли поставлять разные люди, но сводила его воедино одна рука. Это показано в моей статье «Зачем же снова пятнать В.И. Даля?»[73] После этого А.А.Панченко признал, что автор «Розыскания» был один. Но если так, то почему таблица «параллельных» мест оказалась столь куцей? Этого он не объяснил, а просто «забыл» о таблице.[74] И правильно сделал, ибо никакой параллельности в текстовых фрагментах, в нее занесенных, не оказалось. Это показано в той же моей статье.[75]

Моих аргументов А.А. Панченко не оспорил, о своих снова «забыл». Вместо этого он воспользовался архивными ссылками Ю.И. Гессена и переписал в свою новую статью[76] документы, из которых наш с ним предшественник сделал вполне корректные выводы еще сто лет назад. Ничего нового публикацией этих документов сказать в пользу авторства Даля было нельзя, А.А. Панченко и не попытался этого сделать. Вместо этого он объявил Гессена подтасовщиком.[77]

Мою «защиту Даля» кто-то считает слишком страстной. На это я хочу сказать вот что. Я с Владимиром Ивановичем, как говорят в России, детей не крестил, он мне не брат, не сват, не двоюродный дедушка. Судя по его сочинениям, к евреям он был равнодушен, а в чем-то и предубежден против них. Никакой личной выгоды отмывать его от приписанного ему мракобесия у меня нет. Мой интерес один — поиски истины. В этих поисках я действительно страстен, но вполне беспристрастен. В отличие от моего оппонента, который пишет бесстрастно, зато очень пристрастно.

Г-н Панченко настойчиво повторяет, что «Розыскание» — не антисемитский пасквиль, а «сектоведческий дискурс». Но вот незадача: никто не перепечатывал в 1913 году сектоведческое «Исследование о скопческой ереси», никто не переиздавал его и следующие сто лет, если не считать размещения на портале в составе Полного собрания сочинений Даля. Перепечатывают и распространяют «Розыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их». Из самого названия видно, какое это сектоведение. А если заглянуть под обложку, то можно прочитать, например, такое: «Талмуд, составленный из разных преданий и дополненный в первые века христианства, дышит такою злобою против всех иноверцев, и в особенности против христиан, что нет злодейства, которого бы он относительно их не допускал». Это тоже сектоведение? Из стенограммы процесса Бейлиса можно узнать, что прокурор Виппер, произносивший погромные речи о еврейских злодействах, время от времени оговаривался, что имеет в виду не весь еврейский народ, а только тайную секту, остальным евреям можно не беспокоиться. Общественность знала цену прокурорской политкорректности, евреи ждали погромов. А сто лет спустя, когда дело Бейлиса основательно забыто, российские «маргиналы», в их числе писатели вроде Станислава Куняева, куда более читаемые, чем г-н Панченко, публикуют пространные рассуждения о том, что Бейлиса-то оправдали, но то, что убийство Андрюши Ющинского было совершено евреями, суд якобы подтвердил.

В «Розыскании» пару раз упоминается «секта хасидов». Но только упоминается. В чем особенность учения этой «секты»? Кто и когда ее основал? В какой местности она распространена, какова численность ее приверженцев? Ничего этого автор «Розыскания» не знал и не пытался выяснить. Что же касается В.И. Даля, то он, похоже, и слова хасид не знал: в «Словаре» его нет ни в одном из вариантов возможного написания.

В Германии и некоторых других странах Западной Европы считается преступлением не только отрицание Холокоста, но и его тривиализация. Полагаю, что тривиализация кровавого навета заслуживает столь же решительного осуждения, если не уголовного, то морального.

Докторская степень и официальные посты А.А. Панченко (не следует путать с покойным академиком А.М.Панченко, его отцом) оказывают магическое действие на некоторых участников дискуссии. Как и аналогичные регалии сына главного раввина Италии, итало-израильского профессора Ариэля Тоаффа, автора лженаучного трактата «Кровавая пасха». Сей труд был жестко осужден еврейскими и христианскими лидерами, но с экстазом воспет в российско-еврейском журнале «Лехаим». Об этом трудно объяснимом порыве самоненависти я писал более двух лет назад.[78]

Весьма знаменательно, что некоторые участники дискуссии, поддержавшие моего оппонента, поставили рядом с ним Ариэля Тоаффа. Не знаю, насколько г-ну Панченко уютно в такой компании. Юрий Табак, с пиететом относящийся к профессорскому званию А. Тоаффа, селективно забывает о том, что его скандальная книга была опровергнута Ватиканом, решительно осуждена раввинатом Италии во главе с его собственным отцом, вызвала скандал в Кнессете. Молчит Юрий Табак и о ряде заявлений Ариэля Тоаффа о том, что его неправильно поняли, что он никогда не утверждал, будто евреи убивали христианских младенцев для употребления крови, что это средневековый миф, не имевший ничего общего с реальностью. Может быть, Ю. Табак лучше понимает книгу Тоаффа, чем сам автор?

Интересно наблюдать за метаморфозами, какие происходят с некоторыми людьми. Еще недавно Юрий Табак не робел перед учеными знаниями и начальственными постами. Об этом можно судить по его содержательному сборнику рецензий «Сумерки шовинизма», изд-во Academia, 2008, где под огнем критики оказались и академик Шафаревич, и губернатор Кондратенко, и целая галерея докторов и кандидатов наук. В том же издательстве, при поддержке того же Московского бюро по правам человека, через два года вышла моя книга «Сквозь чад и фимиам». В нее включены и «Запятнанный Даль», и статья о российско-еврейских апологетах Тоаффа, заболевших проказой само-ненависти.[79] Похоже, что эта зараза достала и Юрия Табака. Поначалу он этого стеснялся и защищал от меня наукообразное мракобесие Тоаффа и его апологетов под ником Г.Еремеев, но теперь уже не стесняется, выставляет напоказ свои язвы. Мне остается пожелать ему поскорее излечиться от этой болезни.

Прошу извинить за банальность, но ученые звания и занимаемые посты не всегда соответствуют истинному весу в науке их носителей. То же в литературе, искусстве, в любой сфере жизни. Борис Пастернак считал, что «стыдно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех», но любители не быть, а слыть встречаются на каждом шагу.

Более десяти лет я работал редактором серии «Жизнь замечательных людей» в период ее наивысшего расцвета. Книги, которые мы издавали, относились к научно-художественной литературе, от авторов требовалось органичное сочетание научной глубины и художественной выразительности. Издаться в серии было престижно, вокруг редакции роились доктора разных наук, профессора, кандидаты, лауреаты, как и «рядовые» литераторы. Один из первых авторов, с которым мне пришлось иметь дело в 1963 году, был доктор биологических наук А.Н. Студитский. Он принес толстую рукопись об академике И.П.Павлове. Пером он владел, в литературном отношении рукопись была написана очень недурно. Однако повествование было подчинено одной идее — показать главного героя поборником теории управления наследственностью, то есть «мичуринского» (фактически лысенковского) учения. Пришлось в этом разбираться. Выяснилось, что Павлов однажды опубликовал статью о передаче по наследству условного рефлекса. Она была основана на опытах начинающего аспиранта, поставленных методологически неверно. Когда это выяснилось, Павлов, как подобает ученому, опубликовал письмо, в котором дезавуировал свои ошибочные выводы и заявил, что не является сторонником теории наследования приобретенных признаков. В рукописи Студитского все это было сфальсифицировано. У автора были могущественные покровители, академик Лысенко был в полной силе, так что отбояриться от настырного доктора наук было непросто. Мне удалось выставить его за дверь вместе с его рукописью.

Предпочтение мы отдавали другим авторам. Даниил Данин, не имевший научных регалий, написал ряд блестящих книг о физике и физиках, любую из них он мог бы защитить как докторскую диссертацию по истории науки, но ему это было ненужно. Научные степени по истории науки при желании могли получить и Яков Кумок, и Борис Володин, и Владимир Порудоминский (за книгу о Пирогове), и другие наши авторы. В.И. Порудоминский написал целую серию глубоких, талантливых книг о художниках, каждая была событием в искусствоведении. Его книга о Дале могла стать докторской диссертацией по истории, филологии или/и литературоведению.

Не берусь судить о других трудах А.А. Панченко, но его творения о кровавом навете и Владимире Дале прочитаны мною очень внимательно. Никаких аргументов в пользу того, что Даль был автором «Розыскания», у него нет, а честно это признать, как подобало бы настоящему ученому, он не может. Вместо этого он пытается дискредитировать всех, кто его не устраивает: В.И. Даль — недоучка и дилетант, крупнейший историк Ю.И. Гессен — подтасовщик, С.Е. Резник — дилетант и журналист. «Маргиналу», от которого ему нужно отмежеваться, он ставит диагноз умалишенного. По психиатрии у него тоже докторская степень?

Кажущаяся объективность и академическая бесстрастность суждений доктора филологии, одобряемая некоторыми участниками дискуссии, это иллюзия, вызванная его напряженными отношениями с русским языком. Вот одна его фраза: «Вопрос о конвенционности понятия литературы в ретроспективе литературоведения можно счесть тем более парадоксальным, что при учете проблем, существующих внутри литературы, их изучение до известного времени игнорировало проблему самой литературы». Вот другая: «Если согласиться с тем, что появление самой литературы в истории культуры непредставимо вне определенного личностного и социального выбора (например — в случае фольклора или вероучительной традиции), то и сама история литературы видится в этом отношении историей тех преимуществ, которые представляются таким выбором обществу и составляющим его людям». Вот третья: «Уже прояснение медиальной специфики литературы, как, впрочем, и определение ее социально-антропологических функций, неизбежно подразумевает постоянное сопоставление различных форм и способов вербальной репрезентации коллективного воображения, будь то художественный текст, устные повествовательные практики или, скажем, религиозная словесность». Вот четвертая: «Разумеется, уровней рецепции и репрезентации кровавого навета было довольно много, и функции подобных легенд не следует редуцировать исключительно к религиозным потребностям «первичных» социальных образований».[80]

При такой глухоте к звучанию русского языка, слепоте к его цветовой гамме и пластике можно не удивляться, что Владимир Даль для г-на Панченко всего лишь «трудолюбивый лексикограф», «посредственный этнограф», «заурядный литератор».

А вот Сергей Баймухаметов считает Даля иконой русской словесности[81]. Я добавлю, что его имя — символ русской культуры и просвещения. Значение этого символа с годами растет. Мне прислали из России ноябрьский номер журнала «Библиотечное дело». Почти половина номера посвящена В.И. Далю — в связи с ежегодным Праздником энциклопедий и словарей, приуроченным ко дню его рождения, 22 ноября. «Есть праздники восходящие и нисходящие. Нисходящий — 7 ноября, день Октябрьской революции. Восходящий 22 ноября, день Словарей и энциклопедий», пишет филолог и культуролог Михаил Эпштейн,[82] заслуженный профессор теории культуры и русской литературы одного из американских университетов.

К празднику готовятся загодя — по всей России: в библиотеках, школах, культурных центрах. Школьники пишут о Дале сочинения, отыскивают различные материалы о нем и его деятельности, ставят спектакли. Надеюсь, что не из этих школьников вырастают нацболы и скинхеды. Но поручиться за это нельзя: если не все доктора филологии хотят признать, что дважды два равняется четырем, то что должны думать сбитые с толку библиотекари, учителя, школьники?

«Мы, в наш словарный день, 22 ноября… могли бы задуматься, и о том, как нам повезло с Далем, — пишет М.Эпштейн. — Словарь Даля — это книга словопроизводства, а не только словоописания… Это словарь не столько для справочного использования, сколько для пробуждения вкуса и творческой способности к языку… День словарей и энциклопедий — это день памяти В.И. Даля и возрастающей роли словарей, наших лоцманов и маяков в ширящемся океане информации».[83]

Да, всем говорящим и пишущим по-русски, очень повезло с Далем. А вот Далю не повезло с некоторыми исследователями его творчества. Я надеюсь, что библиотекари, прочитавшие если не мою малотиражную книгу, то обстоятельную рецензию на нее в их профессиональном журнале,[84] уберут «Записку о ритуальных убийствах» с полок, на которых стоят сочинения В.И. Даля. Но — написанное пером не вырубишь топором. «Записка Даля» гуляет по долинам и по взгорьям необъятной России, отравляя сознание доверчивых читателей ненавистью. А доктор филологии Панченко пытается легитимизировать прошлые и будущие издания этого подлога псевдонаучными изысканиями, ничем не подкрепленными, кроме авторитета его ученого звания, которое он — намеренно или нет — путает с авторитетом самой науки. Он забывает, что в науке нет патрициев и плебеев, вещающих и внимающих. Наука демократична, она признает только авторитет точно установленных и проверенных фактов.

Зачем же снова пятнать В.И. Даля?

От автора

Моя работа «Запятнанный Даль: Мог ли создатель «Толкового словаря живого великорусского языка» быть автором «Записки о ритуальных убийствах»?», впервые опубликованная в «Еврейской старине» (2008, № 57), имела довольно большой резонанс. Несмотря на ее, казалось бы, узко-специальную тему, она была напечатана в ж-ле «Время и место» (Нью-Йорк, № 2 (10), 2009, с. 224–243; № 3 (11), 2009, с. 166–203); после небольшой доработки появилась (в сокращенном варианте) в журнале «Новое литературное обозрение» (НЛО, № 104, 2010), вошла в мою книгу «Сквозь чад и фимиам», (М., Academia, 2010); филологический факультет Санкт-Петербургского университета издал ее отдельной книгой, с предисловием д-ра ист. наук С.Л. Фирсова и послесловием д-ра фил. наук П.Е. Бухаркина (СПб., 2010.).

В НЛО (№ 104), одновременно с моей статьей, появилась обширная работа А. Панченко: «К исследованию еврейской темы в истории русской словесности: сюжет о ритуальном убийстве». В ней так же обсуждалась проблема авторства «Записки», приписываемой В.И. Далю.

К сожалению, автор этой работы опирается на селективно подобранный материал и интерпретирует его тенденциозно. Вектор его тенденциозности виден невооруженным глазом. Еще недавно г-н Панченко был убежден в том, что пресловутая «Записка» принадлежала перу В.И. Даля. После моей работы «Запятнанный Даль» оставаться при этом мнении невозможно, но вместо того, чтобы прямо и открыто отказаться от ошибочных взглядов, Панченко стал спасать лицо. По-человечески его можно понять. Но при всем моем сочувствии к автору, оказавшемуся в затруднительном положении, — истина дороже. Мне пришлось написать новую статью на, казалось бы, отработанную тему. Направив ее в ту же редакцию НЛО, я получил ответ, что мой материал слишком велик по объему и слишком публицистичен, но если я превращу его в более короткое и лишенное публицистичности Письмо в редакцию, оно будет напечатано. Поскольку я считал важным познакомить с моими возражениями читателей того журнала, где помещена работа А.Панченко, то согласился, оговорив за собой право в дальнейшем опубликовать статью в полном или расширенном объеме, что теперь и делаю.

Пока в НЛО готовилось к печати мое Письмо в редакцию, в журнале «Лехаим» (№ 3, 2011) появился отзыв о статье А. Панченко как о «блестящей», а после публикации моего Письма в редакцию НЛО (2011, № 107), тот же критик «припечатал» меня следующим образом: «Вы упрекаете Панченко в плохом знании материала, так как он не упоминает Короленко и наветную литературу начала 20 века, при этом просто не понимая, что Панченко комментирует Достоевского, а следовательно, пишет о том, что было до «Братьев Карамазовых». Поэтому Лютостанский в поле его внимания попадает, а Шмаков нет.»[85] Это тотчас подхватил другой посетитель Гостевой: «При чем тут Шмаков, если комментируются «Братья Карамазовы»?»[86] Оба критика знают, что статья А. Панченко охватывает хронологический период в тысячу лет, от древней Руси до XX века включительно; что ее объем — 25 журнальных страниц, не считая восьми страниц примечаний, и что роману Достоевского в ней отведено две с небольшим страницы. Трудно понять людей, добровольно выставляющих себя на позорище.

1.

Треть статьи А. Панченко «К исследованию еврейской темы в истории русской словесности: Сюжет о ритуальных убийствах»[87] составляет справочный аппарат — больше 130 примечаний, причем во многих из них перечисляется до пяти-шести источников. Это должно свидетельствовать о необъятной эрудиции и бездонной глубине познаний автора. Однако при ближайшем рассмотрении в ссылках обнаруживаются труднообъяснимые пробелы.

Так, в связи с упоминанием «Мултанского дела» по обвинению группы удмуртов в ритуальном убийстве (1892–1896) указано четыре источника, но не назван В.Г. Короленко, который участвовал в процессе в качестве защитника обвиняемых, добился их оправдания и затем написал очерк «Мултанское жертвоприношение», ставший одной из жемчужин русской документальной прозы.

Очерк Короленко «Дом № 13» (О Кишиневском погроме 1903 года) тоже не упомянут, да и о самом погроме, спровоцированном именно кровавым наветом, в статье нет ни слова.

Дело Бейлиса упомянуто и оснащено несколькими ссылками, но основополагающие работы С.И. Бразуль-Брушковского, В.Д. Набокова, В.Д. Бонч-Бруевича, не говоря о многочисленных публикациях других участников литературных баталий вокруг этого дела, не указаны. Нет упоминаний и о ведущих «наветчиках» конца 19 — начала 20 вв.: П.А. Крушеване, А.С. Шмакове, Г.Г. Замысловском и многих других. Даже трехтомная стенограмма процесса Бейлиса — наиболее важный источник для всех, кто когда-либо обращался к этой теме, — не упомянута. Снова нет указаний на классические статьи В.Г.Короленко, его имя вообще ни разу не названо. Писать об отражении в русской литературе легенды о еврейских ритуальных убийствах, не упомянув центрального для этой темы имени Короленко, отдавшего ей много творческих и душевных сил, все равно, что писать о русской поэзии, не упомянув А.С. Пушкина.

Если о «Деле Бейлиса» в статье А. Панченко говорится вскользь, то Велижкому делу уделено больше внимания. Но автор не ссылается на наиболее важные документы по этому делу: материалы и решение Государственного Совета, Записка графа Н.С. Мордвинова, которая легла в основу этого решения (и является ярким литературно-публицистическим произведением, ходившим в списках), резолюция царя Николая I. Не указан и такой важнейший литературный факт, как то, что юношеская драма М.Ю. Лермонтова «Испанцы» была инспирирована «Велижским делом».

Нельзя писать об истории кровавого навета и его отражении в русской литературе, не изучив классические труды Д.А. Хвольсона — крупнейшего гебраиста, теолога, историка второй половины XIX — начала XX вв. Панченко упоминает его труды, но не использует. Замечательная работа Д.А. Хвольсона «Употребляют ли евреи христианскую кровь?» (Спб., 1879) названа лишь в связи с тем, что ее экземпляр имелся в библиотеке Ф.М. Достоевского. Факт любопытный, но малозначимый, так как на взгляды Федора Михайловича работа Хвольсона не повлияла. Об основном труде Д.А. Хвольсона — «О некоторых средневековых обвинениях против евреев (историческое исследование по источникам)» — в статье Панченко тоже лишь упомянуто, причем в ссылке приводится издание 1861 года, хотя Хвольсон еще двадцать лет работал над той же темой и в 1880 году выпустил «совершенно переработанное» издание в удвоенном объеме. Об этом издании автор статьи не упоминает. Неужели оно ему неизвестно?

2.

От того, что в статье Панченко отсутствует, перейдем к тому, что в ней присутствует. Автор начинает свое повествование цитированием знаменитого эпизода из «Братьев Карамазовых» и сопровождает его рассуждениями о том, в какой именно книге Лиза Хохлакова вычитала потрясшую ее историю о еврее, который распял мальчика и затем наслаждался его предсмертными муками, запивая их ананасовым компотом, — в книге Ф. Лютостанского или в «Розыскании о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их». К определенному выводу автор так и не приходит, что и не удивительно, ибо значительная часть книги Лютостанского — это слегка перелопаченный плагиат из «Розыскания», так что содержание этих двух «наветных» работ почти тождественно. К тому же ни в одной из них — и ни в какой другой! — ничего близкого к тому, о чем и как говорится в романе, найти невозможно. Чтобы так ярко и пронзительно описать виртуальное злодеяние устами нервной, экзальтированной девочки, нужен литературный талант Достоевского — огромный, единственный и неповторимый. Книга, которая произвела столь сильное впечатление на юную героиню романа, никогда не существовала, она синтезирована творческим воображениемхудожника. Панченко либо этого не понимает, либо разыгрывает своих читателей. А вот и итог розыгрыша:

«Не останавливаясь сейчас на генезисе, эволюции и специфике отношения Достоевского к евреям вообще и к легенде о ритуальных убийствах в частности, отмечу, что нам вряд ли стоит подозревать писателя в пропаганде кровавого навета». (80)

Выделяя этот вывод курсивом, прошу его перечитать и попытаться найти смысл в этой «диалектике». Я его найти не могу. Если автор не останавливается на вопросе об отношении Достоевского к ритуальному мифу, то о чем же он рассуждал на протяжении двух с лишним журнальных страниц, уснащенных дюжиной сносок? И как, не останавливаясь на вопросе, можно судить о том, в чем стоит и в чем не стоитподозревать писателя? Выходит, Панченко все же остановился, но не там, где нужно. Он «забывает», что больная, неуравновешенная девочка произносит свой взволнованный монолог о страшной книге не в безвоздушном пространстве. Ее собеседник — Алеша Карамазов, любимый герой писателя, высказывающий самые сокровенные его мысли. Он не спешит успокоить Лизу, уверить ее, что это только кошмарный сон, бред больного воображения. Он безучастно молчит, а на прямой вопрос — режут жиды христианских младенцев или нет, столь же безучастно отвечает: «Не знаю».

Автор статьи забывает и о том, что в период написания «Братьев Карамазовых» на всю Россию гремело так называемое Кутаисское дело: группа евреев обвинялась в ритуальном убийстве. Этим и порождена данная сцена в романе. Об отношении Достоевского к процессу имеется его свидетельство в частном письме: «Как отвратительно, что кутаисских жидов оправдали. Тут несомненно они виноваты. Я убежден из процесса и из всего, и из подлой защиты Александрова,[88] который замечательный здесь негодяй».[89]

Более ясного комментария к «ритуальному» эпизоду романа никогда не было и, по-видимому, быть не может. Но Панченко его не приводит и смысл его игнорирует. При чтении его длинных, ничего не проясняющих рассуждений вокруг до около «ритуального» эпизода в «Братьях Карамазовых» невольно вспоминается анекдот о пьянчуге, который потерял часы в темном дворе, а ищет их на улице под фонарем, потому что там светлее. Только Панченко ищет там, где темнее.

Замечу, кстати, что этот отрывок из «Братьев Карамазовых» поставлен эпиграфом к моей книге «Растление ненавистью: Кровавый навет в России», (М., «Даат-Знание» 2001, стр. 30). Там же он и прокомментирован (стр. 59–60), там же цитируются и строки из письма Достоевского (стр. 66). В одном из своих 130 с лишним примечаний Панченко дает ссылку на мою книгу, так что она ему известна. Но в данном контексте он о ней не упоминает.

3.

В статье Панченко приводится так же хорошо известный пример: легенда о святом Евстратии, изложенная в одном из так называемых патериков Киевско-Печерского монастыря. По странному совпадению, эта легенда тоже проанализирована в моей книге «Растление ненавистью», где показано, что исторически достоверная (если можно о таковой вообще говорить) составляющая легенды сводится к тому, что в 1096 году половцы совершили успешный набег на Киев, увезли богатую добычу, угнали пленников, в их числе инока Печерского монастыря Евстратия; а позднее в Киевско-Печерской лавре появились «мощи», приписываемые этому иноку, сам он был причислен к лику святых. Остальное (продажа половцами Евстратия и еще 49-ти пленников некоему «Жидовину» из греческого города Корсунь, пытки пленников голодом и жаждой с целью заставить их отречься от Христа, голодная смерть 49 пленников и распятие на кресте 50-го, т. е. Евстратия, в канун еврейской Пасхи, и т. д.) плод чистой фантазии. Ибо, как говорится в патерике, все 50 пленников погибли, а самого «Жидовина» постигла участь Иуды, он повесился. Стало быть, рассказать о том, что творилось в застенке «Жидовина», было некому. Но таков был менталитет церковных деятелей, в среде которых был создан патерик. Страх перед воинственными кочевниками сублимировался в ненависть к «врагам Христовым», а остальное дорисовало воображение неизвестного автора, обладавшего, как видим, недюжинным писательским даром. (Как не соотнести эту легенду тысячелетней давности с событиями конца прошлого года на Манежной площади в Москве, когда нац-патриотическая шпана избивала кавказцев в отместку за убийство кавказцами русского парня, после чего на той же площади появились надписи: «Жиды — убирайтесь вон!», а полковник Квачков стал собирать «ополчение» для борьбы с «еврейской властью»).

Подробно пересказав содержание патерика об Евстратии, Панченко затем пересказывает полдюжины чужих мнений относительно этой легенды, а заключительным аккордом становится утверждение одного из цитируемых авторов, будто «основная сюжетная канва… в той или иной степени соответствует реально происходившим событиям и что Евстратий действительно был распят, хотя скорее не по религиозным, а по «бытовым» причинам». То есть некий «Жидовин» в самом деле распял православного святого. Если это наука, то она смахивает на «арийскую науку» Третьего Рейха.

4.

Кульминационная часть статьи А. Панченко посвящена проблеме авторства «Записки о ритуальных убийствах», первоначально изданной под названием «Розыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их». Он правильно сообщает, что эта служебная записка была напечатана крайне малым тиражом в 1844 г. без имени автора, переиздана в 1878 г. под именем тайного советника Скрипицына,[90] а в 1913 гг. — под именем В.И. Даля.

На этом поставлена точка и сделан вывод: «Сама по себе проблема авторства этого текста имеет сугубо историческое значение, однако для многих дилетантов она была и остается важной в политико-идеологическом отношении».

Но под именем В.И. Даля «Розыскание» издавалось бессчетное число раз. Уже в следующем, 1914 году, появилось второе издание. В годы Второй мировой войны «Записка Даля» использовалась гитлеровцами на подконтрольных им территориях, внося лепту в трагедию Холокоста, которая, как известно, имеет не только исторический интерес, так как у нее нет срока давности. В 70-е годы «Записка Даля» стала распространяться в СССР в «патриотическом» самиздате (возможно, что запущена в него была компетентными органами). А в постсоветской России она многократно переиздавалась так называемыми национал-патриотическими кругами, перекочевала во вполне респектабельные издания, попала на многие интернет-сайты, включая академические, и в результате по широте распространения и частоте цитирования превзошла знаменитый Словарь Даля. Появился и свежий перевод «Розыскания» на английский язык — конечно, под именем Даля.[91]

Так что проблема авторства этой Записки — не преданье старины глубокой, а острая сегодняшняя проблема, ее решение имеет большое значение как для науки, так и для широкой общественности, в особенности для молодого поколения россиян, которое определенные круги растлевают ненавистью к евреям и «чуркам», использую, среди прочего, «Записку Даля». Г-н Панченко, хотя бы отчасти, отдает себе в этом отчет. Он сообщает о ссылке на «Записку Даля» в одном из скандальных антисемитских документов недавнего времени, а в сноске 101, кроме трех перечисленных в самом тексте изданий (1844, 1878 и 1913 гг.), указывает еще одно — 1995 г.

О том, что проблема не канула в Лету, говорит и эволюция взглядов самого Панченко. В 2002 году принадлежность этой работы В.И. Далю сомнений у него не вызывала.[92] Более осторожную позицию он занял в декабре 2005 года — в докладе под названием: «От Державина до Розанова: легенда о еврейском ритуальном убийстве в русской культуре XIX века». Полный текст этого доклада мне неизвестен, но, судя по реферату в НЛО,[93] во взглядах докладчика произошел некоторый сдвиг: «По мнению Панченко, — сказано в реферате, — авторство Даля более чем возможно». Между возможным и действительным есть дистанция.

Теперь Панченко еще дальше отступает от первоначальной позиции:

«Поскольку речь идет о меморандуме, причем довольно небрежно составленном, трудно определить, сколько человек участвовало в его написании. Однако, судя по всему, авторов было несколько: на эту мысль наводит стилистический и тематический дисбаланс упомянутых компилятивных разделов». (99)

Если так, то Даля можно бы оставить в покое. Однако Панченко приписывает Далю отдельные разделы «Розыскания»: Вступление, Заключение и, «возможно… и другие (какие именно, не обозначено. — С.Р.) разделы».

Для подтверждения этой версии он использует тот же прием, что в моей работе «Запятнанный Даль». Прием этот сводится к текстологическому сопоставлению «Розыскания» с работой Даля «Исследование о скопческой ереси» и обоих этих текстов — с его Толковым Словарем. Мною показано, что «Исследование о скопческой ереси» нашло довольно широкое отражение в «Толковом Словаре», тогда как «Розыскание о убиении…» несовместимо с этими творениями Даля ни по стилю, ни по смыслу, ни по трактовкам фактического материала, ни по уровню интеллекта авторов, ни по уровню их добросовестности.

Г-н Панченко отыскивает «параллели» в этих же текстах и для наглядности сводит свои находки в таблицу из трех колонок. (100–101). Таблица, прямо скажем, оказывается довольно куцей. В первой колонке помещено всего две короткие фразы из «Розыскания» (одна из Вступления и одно из Заключения); во второй две параллельные фразы из «Исследования о скопческой ереси»; а в третьей — три совсем коротенькие выписки из Словаря. Для еще большей наглядности Панченко выделяет жирным шрифтом совпадающие, по его мнению, фрагменты этих параллельных текстов. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что совпадают лишь несколько отдельных слов, а точнее, названия четырех старообрядческих сект — тюкальщики, самосожигатели, сократильщики, детогубцыи еще эпитет индийские.

Остановимся на этом подробнее.

Панченко усматривает схожесть «Розыскания» и «Исследования» в том, что в обеих работах сообщается об изуверской индийской секте Тогов. Но это мираж. Типичный случай принятия желаемого за действительное. В «Исследовании» Даля говорится: «Индийские Тоги, убийцы по изуверству, но все люди, могут еще быть вразумлены просвещением и убеждениями» (здесь и далее жирный шрифт А.Панченко. — С.Р.), тогда как из «Розыскания» выписано: «Индийские идолопоклонники подвергают сами себя и других ужасным мучениям, в чаянии будущих благ, — и не только между ними есть секты, постоянно занимающиеся убийством, для спасения души, но и в Европе, между Христианами, возникла секта Асасинов, воздвигались в течение двух или трех веков инквизиторские костры».

Как видим, Тоги упоминаются в «Исследовании» Даля, но не упоминаются в «Розыскании». Там говорится вообще об идолопоклонниках. (А в Индии не было единобожия, всё население состояло из идолопоклонников).

В «Исследовании» сказано, что Тоги — убийцы по изуверству. Сказано конкретно и лаконично. В «Розыскании» кровавые преступления идолопоклонников расписаны многословно и аморфно. Нельзя понять, о каких сектах идет речь, сколько их, практикует ли каждая из них все перечисляемые изуверства, или убийства совершает одна секта, самоубийства — другая, а ужасные мучения себя и других — третья и четвертая. Все это остается неясным. Другой стиль письма, другой стиль мышления. Общее в двух отрывках — эпитет индийские.

Остальные текстовые «совпадения» тоже оказываются мнимыми. Так, из «Розыскания» в таблицу вписано:

«и в самой России появились в прошлом столетии самосожигатели, тюкальщики и сократильщики; первые сожигались сами, целыми деревнями; вторые убивали друг друга, — те и другие для спасения души».

А вот «параллельное» место из «Исследования»:

«… то же можно сказать о наших Тюкальщиках и Сократильщиках: бывшие прежде Самосожигатели истребили сами себя и вместе с тем чудовищный толк свой. Но Скопцы — не люди и никогда не могут быть превращены снова в людей…»

Объем выделенных текстов здесь примерно одинаков, но они столь же «параллельны», сколь и «перпендикулярны». Автор «Исследования о скопческой ереси» конкретен и информативен, он ясно говорит, чтоСамосожигатели существовали в прошлом, но сами себя истребили, их больше нет. А в «Розыскании» сказано, что самосожигатели (как и две другие секты), появились в прошлом (XVIII) столетии, но нет ни слова о том, что эта секта исчезла. Могло бы такое важное разночтение иметь место, если бы обе фразы написал один и тот же автор примерно в одно и то же время? Общими для обоих текстов являются только названиястароверческих сект (причем, один из авторов пишет их со строчной, а другой с заглавной буквы), или как формулирует Панченко: «якобы существовавших раскольничьих толков».

Почему — якобы существовавших? Следует ли понимать это так, что таких сект на самом деле не существовало, авторам «Исследования…» и «Розыскания…» они примерещились. А поскольку двум авторам вряд ли могло примерещиться то же самое, то автор был один!

Ну, а если без якобы?

Откуда бы ни были почерпнуты сведения об этих сектах, но в том, что такими источниками авторы располагали, сомневаться не приходится. В противном случае надо было бы признать, что Даль ввел в заблуждение целые поколения исследователей, а заодно и широкую общественность. Как иначе объяснить появление знаменитой картины Г.Г. Мясоедова «Самосожигатели» (1882) или, например, большой главы под таким же названием в книге Г.В. Есипова «Люди старого века».[94] Или такое свидетельство знатока русского старообрядчества П.И. Мельникова-Печерского: «Душильщики, тюкальщики, сократильщики близких к смерти убивают, полагая, что только тот войдет в царство небесное, кто умер насильственной смертью. Случается, что фанатики убивают и не больных» (курсив мой. — С.Р.).[95]

Мельников-Печерский всю жизнь занимался старообрядцами, считался крупнейшим экспертом по старообрядческим сектам и толкам.

Да и сам Панченко в другом месте своей статьи пишет: «Непосредственные источники сведений о легендарных изуверских сектах, упоминаемых в «Розыскании…» и «Исследовании…», еще предстоит определить». То есть, он не сомневается, что это вовсе не выдумка, непосредственные источники существовали, значит, ими могли пользоваться разные авторы. Без всякого якобы.

Таким образом, из параллельных текстовых фрагментов, внесенных Панченко в таблицу, совпадающими оказались только названия четырех сект и эпитет индийские. Такое и гораздо большее количество совпадающих слов можно встретить в любых достаточно объемных текстах на сходную тему.

Может, правда, возникнуть вопрос: почему в работу о евреях вообще попало упоминание о христианских сектах? Но об этом ниже.

5.

Утверждение Панченко, будто у «Розыскания» было несколько авторов, совершенно голословно. Попыток обосновать эту точку зрения путем анализа текста в его статье нет. Хотя бы приблизительно установить количество разнородных (не согласующихся друг с другом) фрагментов он не пытается, ни одного из предполагаемых соавторов Даля не называет.

Между тем, при всей убогости «Розыскания», текст его как раз совсем неплохо «сбалансирован». Повествование преследует вполне определенную цель, особого разнобоя в стилистике (в той мере, в какой можно говорить о «стиле» этого не очень грамотного текста) незаметно, в построении есть внутренняя логика. Так, «Вступление» завершается фразой о «тайном учении талмудистов», что служит переходом к следующему разделу: «Талмуд». Озвучив в этой главе расхожие среди юдофобов представления о талмуде, как о враждебной всему прочему человечеству, а особенно христианам, книге с инструкциями о том, как обманывать, грабить и убивать христиан и при этом не попадаться, автор логично переходит к обзору литературы о ритуальных убийствах евреями христианских младенцев. А затем, снова вполне логично, к конкретным случаям ритуальных убийств евреями христиан, почерпнутым из этой литературы. После чего перечисляется 134 случая еврейских «ритуальных убийств», все они расположены в хронологической последовательности и пронумерованы, хотя сведения о них извлечены из многих разрозненных источников на разных языках. Если бы книга представляла собой конгломерат текстов разных авторов, то откуда взялась бы такая стройность?

Сказанное не исключает, что у автора были помощники, подбиравшие материал. Но материал этот обрабатывала, сводила воедино, встраивала в повествование одна рука. Книгу писал человек, знавший, чего от него ждут и старавшийся оправдать ожидания. Этим человеком, вероятнее всего, был глава департамента иностранных исповеданий В.В. Скрипицын, под чьим именем она и была напечатана в 1878 году. Есть предположительные указания на других возможных авторов (В.В. Григорьева, И.В. Каменского, А.О. Пржецлавского), но серьезных аргументов в пользу этих версий до сих пор не приводилось.

Что же касается Даля, то его причастность или непричастность к «Розысканию» наиболее проверяема, ибо его биография изучена, обширное литературное наследие хорошо известно, особенно его «Толковый словарь живого великорусского языка». Как показано в моей работе «Запятнанный Даль», никаких следов легенды о еврейских ритуальных убийствах нет ни в его «Исследовании о скопческой ереси», ни в Словаре, ни в других произведениях. Теперь я могу говорить об этом с еще большей уверенностью, так как не нашел таких следов и г-н Панченко, хотя, надо полагать, очень старался найти.

Эту «странность» он объясняет тем, что «Розыскание» было закрытым документом, не подлежавшим цензуре, тогда как Словарь составлялся для широкой публики, потому опасную тему приходилось обходить из боязни цензуры и административных взысканий. Даль-де вообще привык ходить по струнке, будучи «человеком николаевской эпохи».

Откуда же почерпнул автор статьи эту мысль? В моей работе сказано: ««Исследование [о скопческой ереси]» написано в духе николаевской эпохи». Корректно ли переносить оценку одной казенной работы на все творчество и личность Даля?

6.

Владимир Иванович Даль (1801–1872) рос и воспитывался в эпоху Александра I, отличавшуюся довольно широким свободомыслием. Он был другом Пушкина и Пирогова, Жуковского и Вяземского, других передовых людей времени. А в николаевскую эпоху много лет провел в бесконечно далекой от центра Оренбургской губернии, где, будучи чиновником особых поручений при генерал-губернаторе В.А. Перовском, пользовался большой независимостью и самостоятельностью, был инициатором многих крупных начинаний, а отнюдь не простым исполнителем указаний начальства. Его литературная деятельность вызывала настороженность властей, приводила к опале, дважды — к аресту. (Из-под второго ареста его с трудом вызволил В.А. Жуковский). Министр Л.А. Перовский (брат В.А.Перовского), высоко ценивший инициативного чиновника, в конце концов, поставил перед ним ультиматум: служить — так не писать, писать — так не служить. Он продолжал служить и продолжал писать.

В 1853 году он завершил работу над книгой «Сборник пословиц», но она была запрещена цензурой, по поводу чего он написал на титульном листе: «Пословица неподсудна». Уже при Александре II, когда цензура ослабла, он добился издания книги, а кроме того включил «нецензурные» пословицы в Словарь, разбросав их по соответствующим статьям.

Даль стал готовить Словарь к печати после ухода в отставку, так что никакие административные меры ему не грозили. Да и время уже было такое, когда, по замечанию Л.Н. Толстого, в России «все переворотилось и только начало укладываться». Гнет цензуры ослаб, озабочена она была противоправительственными изданиями вроде «Современника», «Русского слова» и других, с которыми не могла совладать. А Даль в это время, по экстравагантной версии Панченко, трясся от страха разгневать цензуру неосторожным словцом о евреях!

Что касается высочайшего указа 1817 года, который, по мнению А. Панченко, боялся нарушить Даль, то этот указ относился к следственным и судебным ведомствам. Им запрещалось возбуждать против евреев дела об убийствах христианских младенцев на основе одних предрассудков, а не обычных судебных улик. Никаких данных о том, что этот указ нашел отражение в Цензурных уставах, нет. Да и в самой уголовной практике он нарушался. Велижское дело, как знает Панченко, возникло в 1823 году, то есть еще при жизни Александра I, и затем тянулось 12 лет. А в 1853 году стало раскручиваться аналогичное дело в Саратове, которое позднее — уже в либеральные времена Александра II — окончилось обвинительным приговором. Несмотря на веские доказательства невиновности подсудимых, государь приговор утвердил. Он же из своих средств финансировал издание Словаря Даля, полагая его важным общенациональным делом. Как видим, то, что в Словаре нет намеков на еврейские ритуальные убийства, никак не может быть увязано с трепетом перед начальством.

За все это Панченко очень сердит на Владимира Ивановича. В сноске 102 к его статье читаем:

«Вообще говоря, мне не очень ясно, почему Даль, бывший, без сомнения, чрезвычайно трудолюбивым лексикографом, вполне профессиональным хирургом, усердным государственным чиновником, посредственным этнографом и заурядным литератором, а также пропагандистом гомеопатии и спиритизма, может фигурировать в качестве авторитета по каким бы то ни было вопросам истории и культуры за исключением русской лексикографии, диалектологии и паремиологии XIX в.». (110)

Так характеризуется крупный естествоиспытатель, один из учредителей Российского географического общества, избранный в Академию наук по физико-математическому отделению за естественно-научные труды и только позднее переведенный в отделение русского языка и словесности. Проза Казака Луганского может не нравиться, но назвать «заурядным литератором» писателя, чьи произведения отличались необычайным богатством лексики, сверкали россыпями народной мудрости, пословиц, поговорок, речений, — можно лишь в очень большой запальчивости. И этнографом Даль был отнюдь не посредственным: его Словарь и сборник пословиц, как и его «заурядная» проза содержат огромный запас знаний о народном быте и нравах, тем более ценных, что многие из них давно исчезли. Попрекать Даля тем, что он выступал в защиту гомеопатии, не исторично. В те времена, когда чуть ли не основным арсеналом медицины были пиявки и кровопускания, привлечь внимание общества к альтернативным методам лечения было отнюдь не вредно. Увлечение спиритизмом — это, конечно, чудачество, но спиритизмом увлекались многие выдающиеся люди, в числе других великий химик А.М. Бутлеров.

Даль был одним из самых образованных и деятельных людей своего времени, его вклад в культуру огромен и многогранен, это знаковая фигура, потому год 2001-й ЮНЕСКО объявило международным годом Даля — в связи с 200-летием со дня его рождения.

Что же касается еврейских ритуальных убийств, то по этой части Даль не был авторитетом — в этом я полностью согласен с Панченко. Добавлю только, что Даль на это не претендовал. Не его вина, что посмертно его сделали и продолжают делать таким авторитетом, чему и Панченко поспособствовал.

Поспособствовал, конечно, не по злой воле, а доверившись свидетельству Мельникова-Печерского, на которого ссылался в докладе 2005 года, и теперь ссылается снова. Приведя цитату из его очерка о Дале, Панченко комментирует:

«Итак, по утверждению Мельникова, и «Розыскание…», и записки о скопцах принадлежат перу Даля. В общем-то, у нас нет особых оснований не верить Мельникову, хорошо знавшему Даля и, вероятно, исходившему из собственных слов последнего. В отношении первого варианта «Исследования о скопческой ереси» авторство Даля обычно не оспаривается, тем более что оно подтверждается косвенными данными. Почему в таком случае мы должны доверять Мельникову в одном случае и отказывать ему в доверии в другом?» (99)

Ответ на этот вопрос дан в моей работе «Запятнанный Даль», но Панченко предпочел этого не заметить. Впрочем, не заметил он и того, что сам написал чуть раньше, ибо если в «Розыскание» вошли текстымногих авторов, то свидетельство Мельникова ошибочно.

7.

Остановимся на свидетельстве Мельникова чуть дольше.