Запятнанный Даль (Сборник статей)

Воспользовавшись появлением в их глуши государя, Марья Терентьева подала ему жалобу, в которой, назвала себя матерью убитого ребенка. В петиции утверждалось, что местная полиция подкуплена евреями, потому расследование не было доведено до конца. Император приказал разобраться, расследование было возобновлено уже не местными властями, а следователем, присланным из Витебска от генерал-губернатора. Так как государь в Таганроге скончался (ноябре 1825), то велось оно уже при новом императоре, Николае I, когда и обрело гротескные формы.

Убедившись в том, что петиция Марьи Терентьевой государю содержит ложь (начиная с того, что убитый мальчик не был ее сыном), убедившись также, что она действовала по наущению, следователь, вместо того, чтобы выявить ее подстрекателей и потребовать их к ответу, заставил ее возводить все новые и новые ложные показания против евреев и… против самой себя как их соучастницы. Была сотворена легенда о ее якобы тайном обращении в иудейство, женитьбе на ней одного из евреев, и т. п.[25] По оговору Марьи Терентьевой к делу были привлечены еще две христианки — Авдотья Максимова и Прасковья Козловская. Их тоже заставили оговорить себя и оговаривать евреев. Громоздя ложные показания, три христианки противоречили себе и друг другу, на что еще раньше указывали заключения сенаторов, но с полной рельефностью эти несуразности вскрыл Мордвинов.

«Они при первых допросах представляются не помнящими ни места, где совершено убийство и где скрыто тело убитого, ни лиц, оное совершивших. Сначала они обвиняли одного еврея Поселенного, а потом обратили сие на целое общество евреев и евреек, не объяснив и причины столь разительного изменения. В то же время, когда тело солдатского сына было найдено в поле [на лесной поляне], они утверждали, что бросили оное с камнем в воду. Самое единогласное их показание, покрывшее, так сказать, все их разноречия, и составленное, как удостоверяет следователь Страхов, посредством припамятования, продолжавшегося год и несколько месяцев, является в необыкновенном виде. Доносчицы, вначале не помнившие главных обстоятельств происшествия, с течением времени, возобновляя оные постепенно, изложили, наконец, с неимоверной отчетностью. Здесь уже описали они самые мелкие и ничтожные подробности, несмотря на то, что две из них, Терентьева и Максимова, по собственному их удостоверению, при некоторых из сих обстоятельств находились в пьяном состоянии. Не предположив постороннего какого-то влияния на припамятование доказчиц, нельзя допустить подобного превращения из беспамятства в необыкновенную память, возраставшую по мере отдаления от времени происшествия… Подвергнув внимательному разбору единогласное показание доказчиц, Гражданский департамент находит оное несообразным: а) с обстоятельствами, при первом следствии обнаруженными, б) с медицинским свидетельством и в) со здравым смыслом».(131)

Мордвинов приводит примеры всех трех типов «несообразностей».

Вот одна из несообразностей с обстоятельствами дела: «обыск в доме еврейки Мирки произведен был после уже открытия мертвого тела (5 мая), а доносчицы утверждают, что мальчика еще живого прятали от сего обыска, и, дабы придать более вероятия сему показанию, добавляют, что Хана Цетлин [к которой якобы перенесли мальчика], после обыска, говорила, смеясь, что его во время обыска в доме Мирки не нашли».(132)

Вот одно из несоответствий с медицинским свидетельством: «Доказчицы утверждают, что в школе [синагоге] кололи мальчика все евреи и еврейки, коих было более 40 человек, на теле же замечено штаб-лекарем только 14 ранок, в числе коих не упоминается о ранках близ пазуха, на левом боку между ребрами и на плече, нанесенных Максимовой и Козловской, по собственному их уверению». (133) Еще одно, не менее примечательное: «Доказчицы упоминают об обрезании уда, совершенном пред истязанием мальчика; но в свидетельстве медика о сем ничего не упомянуто, тогда как штаб-лекарю нельзя было не заметить сего знака и не поместить оного в свидетельстве, тем более, что он видел неважное пятно на кончике тайного уда наверху, происшедшее, по мнению его, от сильного трения ляжек». (133–134)

Н.С. Мордвинов

Более обстоятельно Мордвинов останавливается на несоответствии показаний «доказчиц» здравому смыслу. По их словам, из трехлетнего мальчика были извлечено в несколько раз больше крови, чем могло содержаться в его маленьком тельце. Кровь эту Терентьева якобы возила в другие города через год и через два года после ее извлечения, и при этом кровь сохраняла свои свойства, хотя, она должна была давно разложиться и все свои свойства утратить. Евреи якобы продолжали давать Терентьевой преступные поручения уже после того, как та громогласно их обвиняла в убийстве, что конечно, совершенно немыслимо.

Мордвинов останавливается на путанице в показаниях трех доказчиц о ритуале обращения в иудейскую веру. Получается, что Козловскую «обратили» таким образом, что она сама ничего об этом не знала до последнего момента, зато обращение Максимовой и Терентьевой сопровождалось сложными приготовлениями и длительным обрядом; Марью Терентьеву голой поджаривали на сковородке, а затем выдали замуж за женатого человека, имеющего детей. Причем Козловскую обращали один раз, а Терентьеву и Максимову минимум по два раза. Уже обратившись в иудейство, они продолжали ходить в церковь и вообще «усердно исполняли христианский долг». (136–137)

Анализируя показания обвиняемых евреев, Мордвинов указывает, что все они отрицали свою вину, но следствие считало их уличенными, так как на допросах они не всегда вели себя по-джентельменски.

«Подсудимые, по удостоверению следователей, при допросах, при очных ставках и особенно при виде окровавленного лоскута приходили в исступление, с судорожными движениями в лице бросали на Терентьеву зверские взгляды и осыпали ее ругательствами, некоторые же из них впадали в совершенное изнеможение. Подобные явления свойственны людям, пораженным важною, неожиданной случайностью… Несообразно с судебными уставами, не зная ни нервного состояния в допрашиваемом, ни нравственных сил его, соразмерять степень виновности с явлениями наружными». (139)

Во второй, более короткой, части Заключения, Мордвинов останавливается на других убийствах, вменявшихся велижским узникам. Он «находит, что оные не могут подлежать судебному разбору и по давности времен, и более потому, что не доказано даже существование тех детей, кои по показанию доносчиц, были жертвами истязаний». И далее в сноске: «Таковы крестьянские дети, по показанию доказчиц, умерщвленные: две девочки в корчме Семичево, две девочки и два мальчика в корчме Брусановской. Хотя же в деле об умерщвлении двух мальчиков в доме еврейки Мирки открыто, что крестьянка деревни Седельцев бежала с двумя сыновьями, но действительно ли сии мальчики были умерщвлены, о том нет доказательств» (140). К тому же все обвинения исходили от тех же трех доказчиц, плюс еще одной (ими оговоренной) Марьи Ковалевой, которая долго отрицала, что ей известно что-либо об убийствах, затем, после сильного морального и физического давления, подтвердила то, что от нее требовали, после чего покончила с собой. «Но так как она, по словам ее, участвовала в преступлении во время малолетства, то обстоятельство сие не заслуживает внимания».(140)

«Велижская следственная комиссия, на обязанности коей лежало объяснить истину и оградить невинных, не обратила никакого внимания на те ясно видимые обстоятельства, которые могли раскрыть обдуманный замысел, ни на самые противоречия, ложь и вымыслы, которыми наполнены показания доказчиц». (141)

Такой итог подвел Мордвинов этому крупномасштабному позорищу.

5.

Как уже говорилось, в «Розыскании о убиении евреями христианских младенцев» Велижское дело занимает не многим менее половины текста.[26] Это единственное дело, подлинными материалами которого автор располагал в полном объеме, получив их из государственного архива, включая, конечно, мнения сенаторов, Заключение Н.С. Мордвинова, решение Государственного Совета, рескрипт Николая I. Однако автор «Розыскания» сводит изложение всего дела к пересказу дискредитированных материалов следствия, причем в его пересказе их тенденциозность даже усилена. О разногласии в Сенате и единогласном решении Государственного Совета сказано мимоходом; Заключение Мордвинова и даже его имя ни разу не упомянуто.

Однако Заключение автор читал и даже пытался с ним полемизировать. На стр. 59, где под номером 122 числится убийство двух крестьянских мальчиков в 1817 году, говорится: «Показания этих трех женщин, несмотря на запутанность их, носят на себе, в отвратительных подробностях своих, отпечаток неотвергаемой истины (курсов мой — С.Р.). Так, например, Ковалева, в слезах и в страхе, рассказывала, где и по какому случаю она видела, в особом ларце у [Ханны] Цетлиной сухие кровяные лепешки из крови этих мальчиков и часть крови собранной в серебряный стакан, присовокупляя, что кровь уже испортилась и пахла мертвечиной».[27]

Это «наш ответ Чемберлену», то бишь Мордвинову, указавшему, что свидетельство Ковалевой нельзя принимать во внимание, так как оно относится к годам ее малолетства, когда смысла происходившего — даже если бы она что-то видела, — она понимать не могла. То, что само существование якобы убиенных мальчиков не доказано, автор «Розыскания», конечно, обходит.

Кнут или кошелек. Карикатура французского художника Оноре Домье на антисемитскую политику Николая I

Вот отрывок из «Розыскания», в котором излагаются показания Марьи Терентьевой (привожу с сокращениями):

«Потом Терентьева, как прошло уже три года со времени происшествия, и притом она часто пьянствовала, сказала, что ошиблась в некоторых подробностях, а теперь припомнила, что ногти остриг ребенку не еврей Поселенный, который сделал обрезание, а Шифра Берлин; что она сама вынимала мальчика из бочки и понесла его в еврейскую школу [синагогу]… Опять в другой раз она показала, что ребенка принесла не к Мирке, а в комнату дочери ее Славки, в том же доме; что его держали не в погребе, а в коморке… Терентьева добавила, что ее лестью и угрозами, что будет сослана в Сибирь за убийство мальчика, заставили принять еврейскую веру, и описала весь обряд обращения в подробности; ее, между прочим, поставили на раскаленную сковороду, заставили клясться, зажимали рот, чтобы не кричала, и держали; потом перевязали обожженные подошвы мазью». (80–81).

Автор «Розыскания» не может не признать того, что показания трех доказчиц были путаными и противоречивыми, постоянно ими же изменялись, уточнялись, разукрашивались новыми деталями, которые все отчетливее «припоминались» с течением времени. Но сомнения в их достоверности у него нет, ибо «наконец, после продолжительного увещевания и многочисленных очных ставок… все три — Терентьева, Максимова и Козловская — сделали совершенно единогласное показание, удостоверенное во всех подробностях взаимным подтверждением доказчиц. Они с полной откровенностью рассказали все, напоминая друг другу разные обстоятельства и исправляя то, что, по забывчивости или по другим причинам, было сначала показано иначе». (84–85).

Невооруженным глазом видно, что единогласие показаний было достигнуто тем, что трех «доказчиц» перестали допрашивать порознь, собрали всех вместе, и они, под руководством следователя, поправляя и дополняя друг друга, нафантазировали то, что от них требовалось. Однако автор «Розыскания» и этого не видит.

Не останавливается он и перед прямыми подтасовками. Так, обращаясь к показаниям Марьи Терентьевой о том, как она возила бутылки с кровью в Витебск и Лезну через год и через два года после убийства, и зная, что Мордвинов указал на то, что кровь не могла сохраняться так долго, автор «Розыскания» придумывает такую версию: кровь якобы высушили, превратили в порошок, который и отвозила Марья, а на местах его разводили в воде и снова превращали в жидкую кровь. Но в показаниях Марьи ничего такого не было!

Пример еще одной намеренной подтасовки — вопрос о сектах.

Как мы помним, в Заключении Мордвинова утверждалось, что нет никаких данных о наличии у евреев секты, практикующей употребление христианской крови, а если бы таковая появилась, то евреи сами разоблачили бы ее и сделали все что в их силах для ее искоренения в виду их вражды к сектантам.

Здесь уместно отметить, что через сорок с лишним лет после Мордвинова, ничего не зная о его Заключении (оно будет опубликовано только в 1903-м), такие же соображения, но более развернуто, выдвинул профессор Хвольсон:

«Евреи… всегда отрицали и теперь еще отрицают существование среди них такой секты и во всей еврейской литературе нет и следа ее, что признают и злейшие враги евреев. Возможно, следовательно, одно из двух: или евреи действительно не знают о существующей в их среде секте, или же они знают о ней, но молчат и даже защищают отвратительных сектантов. Но оба предположения одинаково невозможны. Первое потому, что во все течение средних веков, а в иных странах даже и до новейшего времени, евреи жили весьма тесно и скученно в особых кварталах, называвшихся гетто, в узких и густо застроенных улицах. Если бы между ними была секта или отдельные личности, которые ежегодно или по крайней мере нередко крали и убивали христианских детей, то это не могло бы оставаться тайной для остальных евреев в течение более 500 лет, в особенности когда часто повторяющиеся обвинения и следовавшие за ними страшные преследования давали им достаточный повод к разысканию подобных злодеев. Предположить же, что евреи знали о существовании подобной секты и умышленно умалчивали о ней, невозможно, потому что евреи, как это достаточно доказано исторически, преследовали в течение веков всякую возникавшую среди их секту, в каких бы несущественных пунктах она ни отличалась от остального иудейства, и при том преследовали всеми возможными средствами и при помощи светских властей. Почему же бы они именно в отношении к такой отвратительной секте, которая была в течение веков причиной стольких несчастий для всего еврейства в Европе, почему именно к ней евреи были не только толерантны, но даже и особенно расположены? Почему они всеми силами старались защитить обвиняемых и даже увековечили в молитвах память тех, которые пали мучениками этого обвинения? Почему и до сих пор благороднейшие сыны Израиля, как напр. Кремье, Моисей Монтефиоре[28] и др. считают своей священной обязанностью по мере сил своих заступаться за евреев, обвиняемых в употреблении христианской крови?».[29]

Хвольсон писал, что отсутствие у евреев изуверской секты, практикующей ритуальные убийства, им доказано «почти математически». То же можно сказать о столь же неотразимом доказательстве Мордвинова. Однако государь император, как мы помним, остался при мнении, что изуверская секта вполне может существовать среди евреев, как существуют изуверские секты среди христиан.

В государевом фарватере и движется мысль автора «Розыскания» (если это можно назвать мыслью). Уже во вступлении, на первой странице, лишь слегка расширяя и перефразируя то, что вычитал в царском рескрипте, он напоминает:

«… и в самой России появились в прошедшем столетии самосожигатели, тюкальщики и сократильщики: первые сожигались сами, целыми деревнями; вторые убивали друг друга, — те и другие для спасения души». (3–4).

Если изуверские секты возможны среди христиан, то таковые должны быть и среди евреев!

Затем, на протяжении всего «Розыскания» почти никаких упоминаний о сектах нет. Напротив, настойчиво проводится мысль о том, будто употребление христианской крови предписывается иудейскими священными книгами, Талмудом, раввинской литературой, предназначенной всем евреям, а не отдельным сектам. Саму эту литературу автор читать не может и, в простоте душевной, полагает, что и никто другой не может проникнуть в этот черный ящик. Он так и пишет:

«Талмуд недоступен даже ученым филологам нашим, коих свидетельства о том, что есть и чего нет в нем вовсе не надежны» (10).

Речь, понятно, идет не о таких «филологах», как монах Неофит, а о серьезных ученых, которые не находили в Талмуде того, что надобно автору. В соответствии с этой установкой, он натащил в «Розыскание» всякую хулу на Талмуд, какую только мог подобрать на историко-литературных помойках. В ход идут и такие аргументы:

«В С.-Петербурге служит и теперь еще крещеный, ученый еврей, который с полным убеждением подтверждает существование этого обряда — не в виде общем, как он выражается, а в виде исключения, — но он в то же время отказывается засвидетельствовать это где-нибудь гласным образом, потому что, конечно, не в состоянии доказать справедливости слов своих и даже боится мщения богатых евреев, коих происки достигают далеко и которые сочли бы подобные обвинения общим поруганием израильского народа и личным для себя оскорблением». (124)

То есть кто-то, не называемый по имени, что-то наболтал, сам от этого отказался, но его ничем не подкрепленное «свидетельство» в «Розыскание» включено! Не от хорошей жизни, конечно, а потому, что автор сознает, насколько скуден и недоброкачественен собранный им материал.

Ружье, появившееся в первом акте, выстреливает в последнем. Под занавес, наконец, сообщается, что людоедствуют не все евреи, а только те, что принадлежат к особой изуверской секте — хасидов. Похоже, что о самом существовании секты хасидов автор узнал только из Заключения Мордвинова, где она упомянута мельком, а ни о каких других иудейских сектах не слышал. Чтобы подтвердить эту неожиданную версию, автор снова подтасовывает материалы Велижского дела.

По показаниям «доказчиц», умерщвление мальчика происходило в Большой синагоге, которая принадлежала отнюдь не хасидам. Потому один из главных обвиняемых, Евзик Цетлин, оправдывался тем, что он эту синагогу не посещает, ибо он «не Миснагед, а Хосед». Значит, семья Цетлиных и, возможно, кто-то еще из сорока обвиняемых принадлежали к хасидам, но большинство было прихожанами Большой синагоги и принадлежало к основному направлению иудаизма — миснагдим.

Но такие подробности автору «Розыскания» не нужны. Ему нужна кровожадная иудейская секта; единственная ему известная секта — хасиды; стало быть, все обвиняемые по Велижскому делу — хасиды. Только так можно подтвердить мнение государя (высказанное, впрочем, предположительно, но ведь перед нами усердие не по разуму).

Но если ритуальные убийства совершают хасиды, то следовало собрать какие-то сведения об этой секте: об ее возникновении, распространении, особенностях ее учения. Об этом в «Розыскании» ничего нет. А ведь хасидизм по тем временам был еще очень молодым течением. Он возник во второй половине XVIII века. Если бы автор сообщил хотя бы только об этом, то как бы он обошелся с сотней перечисленных в его работе ритуальных процессов от IV по первую половину XVIII века, когда хасидов еще не было! Вот автор «Розыскания» и ограничивается несколькими общими словами, что секта хасидов «самая упорная, фанатическая, признающая один только Талмуд и раввинские книги и отрекшаяся, так сказать, от Ветхого Завета». (127)

Этим «Розыскание» и оканчивается. Можно понять профессора Д.А. Хвольсона, писавшего, что он сгорает от стыда при мысли, что такое сочинение было представлено на рассмотрение верховной власти.

Мог ли Владимир Даль был автором этого сочинения?

6.

Владимир Иванович Даль родился в 1801 году в Луганске (отсюда его будущий литературный псевдоним — Казак Луганский), в семье местного лекаря Иоганна Даля — датчанина, эмигрировавшего в Россию вместе с женой-немкой. Они были лютеране и сына крестили в лютеранскую веру.[30] Ни родовых имений, ни дворянских привилегий, ни родственных связей у Даля не было. Он с малолетства усвоил, что успех в жизни ему могут принести только знания, труд и упорство. Типичный разночинец, он должен был жить и выживать в обществе, где разночинцам суждено было выйти на общественную арену на два поколения позже.

Даль окончил курс в Морском корпусе и несколько лет отдал службе во флоте, но затем понял, что это не его стезя. Выйдя в отставку, он поступил на медицинский факультет Дерптского университета, лучшего в то время стране. (Вместе с Далем учился будущий великий хирург Пирогов). Затем началась служба военного лекаря и связанные с ней скитания по огромной стране, участия в военных походах — удачных и почти катастрофических. Не раз попадая в отчаянное положение, Даль проявлял смелость, сообразительность и находчивость. Участвуя в подавлении Польского восстания 1830 года, военный лекарь Даль, под огнем противника, навел понтонный мост, обеспечив быструю переправу войск, после чего получил выговор от начальства (за уклонение от прямых обязанностей) и — награду от государя. С ранних лет Даль обнаружил в себе неистребимую любознательность к жизни простого народа, и в особенности к тому, как эта жизнь отражается в народной речи. Его походные тетради стали полниться бытовыми зарисовками, заметками о народных промыслах, пословицами, поговорками, прибаутками, сказками, песнями, поверьями и — словами, словами, словами…

Граф Л.А. Перовский

На жизнь он зарабатывал службой, для души писал рассказы и повести, интересные не сюжетом или разработкой характеров, а подробностями народного языка и быта. Наезжая в Петербург, он вошел в круг литературной элиты: Пушкин, Жуковский, Вяземский, Баратынский, другие ведущие писатели, поэты, издатели, журналисты, стали его друзьями или приятелями. После роковой дуэли Пушкина доктор Даль не отходил от постели умирающего, делая все возможное, чтобы облегчить его страдания. Перед кончиной Пушкин подарил ему свой перстень-талисман.

В 1841 году Даль становится чиновником особых поручений при Министре внутренних дел графе Л.А. Перовском. По заданию министра он выполняет множество разных работ, в их числе «Исследование о скопческой ереси», завершенное в том же году, что и «Розыскание», — 1844-м.

П.И. Мельников (Андрей Печерский), известный писатель и борец с церковным расколом, сблизился с В.И. Далем в Нижнем Новгороде, куда тот был направлен в 1849 году (с сильным понижением в должности). После смерти Даля Мельников написал о нем обширный критико-биографический очерк (Позднее им открывались некоторые издания Собрания сочинений Даля). Мельников приписывал Далю авторство обеих книг, то есть «Исследования о скопческой ереси» и «Розыскания о убиении евреями христианских младенцев и использовании крови их». Об «Исследовании» он далее пишет:

Мельников П.И. (Андрей Печерский)

«Когда это исследование, написанное по Высочайшему повелению, представлено было графом Перовским государю, он был очень доволен и спросил об имени автора. Когда же Перовский назвал Даля, император Николай Павлович поспешил осведомиться, какого он исповедания. Владимир Иванович был лютеранином, и государь признал неудобным рассылать высшим духовным и гражданским лицам книгу по вероисповедному предмету, написанную инородцем. Написать новое исследование поручено было Надеждину, который в свой труд внес всю работу Даля».[31]

Работа Даля «Исследование о скопческой ереси», благодаря трудам филологов Петрозаводского университета, выложена в интернете,[32] а книга Н.И. Надеждина под таким же названием имеется в отделе редких книг Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Она датирована 1845 годом, по объему почти в два раза больше «Исследования» Даля, в ней приводится немало фактов, имен, ссылок, которых у Даля нет. Однако чтение ее не оставляет сомнения: Надеждин не только концептуально следовал Далю, но большие куски текста переписал дословно либо с некоторыми не всегда существенными дополнениями. Сопоставление первого же абзаца обеих книг обнаруживает как сходство, так и различия между ними.

Надеждин Н.И.

Даль: «Где есть закон, там и преступление закона: это одинаково относится к законам церкви и к уставам правительства светского. Посему отступничества от господствующей веры, тайные или открытые, гласные являлись всюду: у идолопоклонников, у мусульман, а равно и между христианами всех времен и исповеданий». (стр.1)

Надеждин: «Где есть убеждения, там бывают сомнения, недоразумения, заблуждения; где закон, там и преступление закона. Это одинаково относится ко всем явлениям человеческой жизни: к делам мирским и духовным, к порядку в обширном смысле гражданскому и в собственном значении церковному. Посему отступления от господствующей веры, или религиозные разномыслия, тайные и явные, встречаются более или менее всюду, во всех положительных религиях: у язычников, у мусульман, у евреев, а равно и между христианами всех времен, народов и исповеданий» (стр. 1)

Сказано одно и то же, но обстоятельному Надеждину понадобилось вдвое больше слов. Заметим кстати, что именно в его варианте текста указывается, что отступления от господствующей веры, наряду с язычниками, мусульманами и христианами встречаются и у евреев. В тексте Даля евреи не упомянуты, что вряд ли было бы возможно, если бы он в то же самое время работал над трактатом об преступной еврейской секте, отступившей от ортодоксального иудаизма.

Имя Даля в книге Надеждина не упоминается, как и имя самого Надеждина. Мы знаем, что «Розыскание о убиении…» тоже было издано без имени автора. Зато на титуле всех трех указано:

«Напечатано по приказанию г. министра внутренних дел».

Существовала, значит, у министра Перовского такая практика: печатать работы, выполненные сотрудниками в рамках служебных обязанностей, без имен авторов! Но если так, то какое значение могло иметь неправославное вероисповедание одного из них, т. е. Даля? И почему в конце его «Исследования о скопческой ереси» имя автора все-таки стоит?[33]

Может быть, его книга не так сильно понравилась императору, как считал Мельников, — не в этом ли (а отнюдь не в вероисповедании) причина того, что та же тема была поручена другому автору?

Словом, что-то тут не ясно. Не случайно некоторые мемуаристы и даже историки называют автором «Исследования о скопческой ереси» Надеждина, не упоминая Даля, а другие автором называют Даля, не упоминая Надеждина.

Но даже если бы имя Даля не было обозначено, установить его авторство не сложно.

С первых же страниц его «Исследования о скопческой ереси» обнаруживается обостренный интерес к особенностям народной речи, к поверьям, поговоркам, фольклору, характерным словечкам и их истолкованию (что сильно выхолощено в книге Надеждина, хотя он и шел след-в-след за Далем). Вот несколько примеров, рельефно показывающих стилистические особенности этого труда:

«Если же взять во внимание, что с верованиями своими они [скопцы] соединяют обыкновенно ненависть и презрение ко всем прочим христианам, считая их своими врагами, гнездилищем сатаниным и бесов его прескверным дворищем, что по их мнению, ныне брак отъяся и запретися, что об умножении рода человеческого теперь промышляет Сатана, что от лета по Р.Х. 1666 [год принятия церковной реформы Никона] все начальственное и правительственное устройство государства и самая установленная Богом царская власть, за искажением образа Божия богомерзким брадобритием, упразднилась и наступило царствование Антихристово, то нельзя не согласиться, что люди эти суть враги гражданского и политического спокойствия государства».[34]

«…для окончательного уничтожения способности к половому совокуплению, скопцы совершают над собой вторичную операцию, состоящую в отъятии самого ствола, что и называется у них полным крещением, или наложением на себя царской печати». К этому тексту дается сноска: «Печатью первою» называется у скопцов, как уверяют, собственно оскопление; второю, или царскою, — отрезание ствола; а третьею — разделение, при всех обрядах, обоих полов, кои не должны смешиваться». (45)

«Скопцы сами не называют себя этим именем, а придают себе названия: чистых, белых голубей, праведных, истинных сынов Божиих, обеленных, выбеленных и т. п.» (50)

«При общих собраниях скопцов, обыкновенно бывавших по вечерам праздничных дней, до прибытия в залу лже-Спасителя, они занимались там кто пением гимнов, кто радением, или приятными беседами за самоварами; но лишь только показывался лже-Христ, и раздавалась весть: «Катит наш батюшка, катит наш Сын Божий!», все падали на колени и приветствовали Учителя начальным гимном или молитвою: «Царство, ты царство, духовное царство! В тебе во царстве благодать великая, праведные люди в тебе пребывают» и проч.» (77)

Характерными словечками и выражениями, неизменно выделяемыми курсивом, пересыпано все «Исследование» Даля. Сверх того к трактату объемом 180 страниц присоединено Приложение: 120 страниц оригинальных текстов: проповеди (страды) и духовные песни скопцов, которые позволяют как бы полностью погрузиться в мир этой замкнутой секты.

Если от стиля перейти к содержанию работы, то нельзя не увидеть, что она написана на обширном материале, в котором автор ориентируется уверенно и свободно.

Прежде всего, Даль проводит четкую грань между насильственным оскоплением, не имевшим религиозного смысла, и добровольным умерщвлением плоти ради спасения души.

Даль напоминает, что оскопление было с древности широко распространено на востоке из-за практики многоженства, когда оставалось много «свободных» мужчин.

«Кто как не евнух мог вернее оберегать горемы от внешних дерзких попыток, не возбуждая притом сам в душе повелителя ревнивых опасений своею собственною личностью? Восточные повелители по этой причине для прислуги в горемах и вообще во внутренних покоях обыкновенно употребляли скопцов; вельможи подражали повелителям». (24)

Тут же любопытная подробность из истории евреев:

«В древности и израильтяне не были чужды этого варварства: скопцы были у них между слугами царскими. Впрочем, у этого народа, опередившего все другие народы нравственным и религиозным развитием, скопчество не только не считалось уважительным, но напротив подвергалось презрению и отвержению, против чего находится увещание в священном писании, возбуждающее снисхождение и сострадание к этим несчастливцам» (следует выписка из книги пророка Исайи). (24–25).

Даль затем прослеживает распространение этого обычая, который из стран Восточных деспотий перешел в Римскую империю, оттуда в Византию, где насильственное оскопление широко практиковалось в ходе борьбы за власть между разными кланами, особенно при смене династий.

«Так, император Лев Армянин, вступив на престол, оскопил Феофилакта, сына бывшего императора Михаила, а потом похитивший у него престол император Михаил оскопил его четырех сыновей. Из оскопленных таким образом важных и достойных людей некоторые бывали впоследствии Патриархами Константинопольскими, например: Герман, сын Иустина Патрикия; Игнатий, сын императора Михаила Ранкавея, и другие» (27).

На Руси, по сведениям Даля, первыми видными скопцами были два киевских митрополита, Иоанн и Ефрем, сменившие один другого в конце XII века. Оба были вывезены из Византии.[35]

Оскопление по религиозным мотивам имело тоже древние, но иные корни.

В христианстве оно восходит к ложному толкованию одного изречения Иисуса Христа, которое, по Далю, является метафорическим, тогда как приверженцы скопчества понимают его буквально.

В качестве организованной секты, сообщает Даль, скопчество в России оформилось сравнительно поздно, в начале XVIII века, а значительное распространение получило еще позднее, уже при Екатерине II, что, не в последнюю очередь, было связано с политическими катаклизмами времени.

Владимир Иванович Даль

Под пером Даля скопческая ересь предстает своего рода духовной пугачевщиной. Он пишет, что, согласно верованиям скопцов, второе пришествие Иисуса Христа уже состоялось. Он пришел в мир в облике государя императора Петра III, который был рожден не кем-нибудь а девой-императрицей Елизаветой Петровной, зачавшей от Духа Святого. Елизавета царствовала всего два года, а затем, оставив на престоле свою двойницу, удалилась в Орловскую губернию, где поселилась под именем простой женщины Акулины Ивановны и провела остаток жизни в постах и молитвах.

«Эта Акулина Ивановна должна быть лицо действительное, историческое, — отмечает Даль. — Об ней, как должно заключить по всей вероятности, говорится в указе Св. Синода от 7 августа 1734 года, находящемся в полном Собрании Законов, что «в числе осужденных в 1733 году Тайной канцеляриею лиц из Секты, открытой в Москве по доносу разбойника Семена Караулова, была какая-то старица Акулина Иванова, наказанная кнутом и сосланная в Тобольскую Губернию»». (54)

Возвращаясь к непорочно зачатому сыну Елизаветы (Акулины Ивановны), легенда говорит, что в юности он был оскоплен. Когда вышедшая за него замуж Екатерина узнала, что он не способен к супружеству, она его возненавидела и решила убить. Случай представился вскоре после его восшествия на престол. Петр заранее проведал о заговоре, подговорил (или подкупил) часового и поменялся с ним платьем. Когда явились заговорщики, он благополучно скрылся, а убит вместо него был переодетый солдат (по одной из версий, тоже скопец, добровольно отдавший жизнь ради спасения мира Петром-Иисусом). Екатерина тотчас узнала об обмане, но не стала его раскрывать: переодетый солдат был похоронен как император. А спасшийся Петр III, претерпев большие лишения, «прошел всю Россию и разные государства, и наконец, вместе со своим предтечею, каким-то графом Александром Ивановичем, прибыл в Тулу, проповедуя всюду, что он есть истинный Христос, творя чудеса и научая скопчеству, как единственному средству наследия Небесного царствия». (57–58) Схваченный властями, он был под конвоем отправлен в Сибирь, причем, по дороге, гласит легенда, повстречался с Пугачевым. При этой встрече произошел обмен караулами: его караул перешел к Пугачеву, а пугачевский — к нему.

Глава секты, указывает Даль, некто Селиванов, «лицо действительное, двойной самозванец, выдававший себя за императора и Спасителя, в своем «Послании к деткам» подтверждает все сказанное, но величая себя Спасителем, нигде не называет сам себя государем Петром III, предоставляя это своим последователям; уклончиво прикрываясь личиною смирения и уничижения, он говорит: «такой-то пророчил мне, что я буду Бог над Богами и Царь над Царями; но сам от себя подтверждает только первое, как видно из многих мест его приложенного здесь «Послания»» (58–59).

По восшествии на престол Павел I вытребовал сосланного в Сибирь самозванца в Петербург, принял его и спросил, является ли тот его отцом.

«Замечателен без всякого сомнения выдуманный скопцами разговор лже-Христа с императором Павлом… Скопцы затверживают его от слова до слова и передают друг другу наследственно. Ответы самозванца исполнены дерзости. Он называет себя отцом императора, требует от Павла оскопления и, получа отказ, предрекает ему скорую кончину, и потом заключает так: «Я изберу себе слугу, Царя Бога на кругу, а земную царску справу отдам кроткому царю. Я всем тронам и дворцами Александра благословлю, будет верно управлять, властям воли не давать. Я вам истинный Христос. Учители не слабейте, а пророки не робейте. На земле мы порадеем; в небе царством завладеем» и проч.». (70).

(Кротким царем здесь назван Александр I).

Я не намерен пересказывать книгу Даля или давать оценку ее идейно-политической направленности. «Исследование» написано в духе николаевской эпохи, вывод делается жесткий (перекочевал затем к Надеждину): «Это язва, которую можно искоренить, но излечить нельзя» (179).

В то же время в книге очень выразительно показано, как в верованиях скопцов почти зеркально отразились кровавые события тогда еще очень недавней российской истории: события всем известные, но официально не признаваемые. Согласно официальной версии, ни Петр III, ни Павел I, убиты не были, а умерли естественной смертью. (Секрет полишинеля был раскрыт много позднее в лондонских изданиях Герцена). Не в этом ли кроется истинная причина того, что царь Николай посчитал книгу Даля «неудобной» для рассылки даже высшим чинам государства?

В книгу Надеждина затем перекочевали те же факты, но в ней они затушеваны множеством отвлекающих подробностей.

Специалисты, возможно, найдут «Исследование» Даля устаревшим, в чем-то неверным. Но не подлежит сомнению, что для своего времени это был серьезный научный труд, основанный на анализе не только обширного, но надежного, хорошо выверенного фактического материала. Его мог написать человек, глубоко овладевший предметом и наделенный разносторонними знаниями. Например, глава, посвященная методам оскопления, обнаруживает профессиональные познания в медицине, анатомии, физиологии: не даром у автора за плечами медицинский факультет и многолетняя практика лекаря.

Какой контраст с тупым невежеством автора «Розыскания», не говоря уже о полной стилистической несовместимости этих двух книг.