Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец, в этот день была допрошена жена Николаева Мильда Драуле; если верить датам протоколов, то даже два раза. Один допрос Мильды Драуле проходил в местном управлении НКВД и начался, согласно записям, в 16 час. 45 мин., спустя 15 минут после рокового выстрела. Если, согласно судебно-медицинскому отчету, смерть Кирова наступила сразу после выстрела, в 4 часа 37 мин., то ее допрос начался спустя всего восемь минут после этого момента[421]! Такое представляется невероятным. Кирилина выдвигает две версии того, как это могло произойти. По одной из них Драуле могла прийти в Смольный, где ее арестовали и немедленно доставили в управление НКВД[422]. Однако почему только Драуле? Ведь всех остальных допрашивали в Смольном. Кроме того, если время смерти, приведенное в судебно-медицинском отчете, соответствует действительности, то было бы просто физически невозможным доставить ее в управление так быстро[423]. По другой версии Кирилиной, Драуле работала в Ленинградском управлении тяжелой промышленности, расположенном около управления НКВД. Однако все равно странно, каким образом НКВД удалось задержать ее столь быстро, что допрос Драуле начался всего через 15 (или 8) минут после убийства. В телеграмме Медведя наркому НКВД Ягоде (указано время 18 час. 20 мин., отправлена через 20 мин.) говорится: «Дано распоряжение об аресте Драуле»[424]. То есть Драуле в тот момент еще не была арестована, и в любом случае не настолько быстро, что ее допрос начался в 16 час. 45 мин. Самое простое объяснение этого обстоятельства — время составления протокола было указано неверно. Это подтверждается тем, что допрос закончился в 19 час. 10 мин. Если бы допрос продолжался два с половиной часа, то протокол, наверное, занял бы больше, чем полторы страницы. Разумно предположить, что допрос начался в 18 час. 45 мин.[425]
На допросе Драуле заявила, что после исключения из партии Николаев был безработным, потом восстановился в партии, получил строгий выговор. После исключения он находился в состоянии депрессии. Он ожидал решения по апелляции о снятии с него строгого выговора. Она также показала, что Николаев не хотел работать, общее состояние его здоровья было плохое. Драуле отрицала, что у Николаева было оружие[426]. Во время второго допроса в тот же день она сообщила дополнительные детали биографии Николаева и рассказала о его интересах. Она также рассказала о его брате Петре Николаеве, который дезертировал из Красной Армии, и о своем брате Петре Драуле, приговоренном к трем годам тюрьмы за растрату[427].
Вскоре после убийства был допрошен и несчастный телохранитель Кирова Борисов. Поговорив с Борисовым, Медведь приказал допросить его двум сотрудникам НКВД, Молочникову и Рубину[428]. Как вспоминал Молочников, Борисов был так расстроен, что вначале он не мог сказать ничего путного о том, где он встретил Кирова, как сопровождал его, где находился в момент убийства. Когда его спросили, почему он так отстал от Кирова, он ничего не ответил. Он был не в состоянии сообщить что-либо о людях, которых он застал на месте преступления, о лицах, которые шли ему навстречу. Протокол Молочникова также свидетельствует, что в то время, когда Борисов сопровождал Кирова в Смольном, его револьвер не был заряжен. Борисова не обыскивали, и только во время допроса выяснилось, что револьвер Борисова, на этот раз заряженный, все еще находится у него. После этого Молочников сказал Губину: «Надо за стариком посматривать, у него оружие»[429].
В управлении НКВД Медведь также приказал наблюдать за Борисовым[430]. Его привезли туда, и он провел там ночь с 1 на 2 декабря. Он был чрезвычайно расстроен и постоянно рыдал. Оттуда же он позвонил домой и кратко переговорил со своей женой[431].
Параллельно с расследованием НКВД начал искать возможные связи между Николаевым и различными контрреволюционными и оппозиционными группами. Они ничего не нашли, обыск на квартире Николаева тоже не дал никаких результатов[432].
На 18 час. было назначено совещание ленинградского партийного руководства. Особо обсуждалась подготовка к похоронам Кирова. Позерну, секретарю горкома, поручили сообщить о случившемся жене Кирова Марии Львовне. Одновременно кабинет Кирова был опечатан, а его вещи и документы описаны. На следующий день на квартиру Кирова прибыла комиссия высших должностных лиц Ленинградского управления НКВД во главе с Медведем и Свешниковым. Все личные и секретные документы Кирова были собраны в одной комнате и опечатаны; были опечатаны также его сейф и библиотека.
Кирилина решительно отвергает слухи о том, что документы, связанные с событиями 1 декабря 1934 г., якобы были уничтожены с тем, чтобы скрыть обстоятельства, способные пролить свет на убийство Кирова. Но часть переписки Кирова и Сталина из архива Кирова все же исчезла[433]. Свешников, принимавший участие в описи и изъятии документов на квартире Кирова, во время беседы в Контрольной Комиссии в 1967 г. также отрицает факт уничтожения документов. Когда ему задали прямой вопрос о том, изымались ли частные письма Кирова или же письма, содержащие какие-либо угрозы, он не воспринял этот вопрос серьезно[434].
Также нет никаких причин развивать версию о каких-то подозрительных аспектах расследования в день убийства, которую высказывает Эми Найт[435]. Мы знаем, что, не считая Николаева, 1 декабря были допрошены по меньшей мере одиннадцать человек. И поведение начальника Ленинградского управления НКВД Медведя, который был близким другом Кирова, не дает оснований полагать, что он участвовал в каком-либо заговоре или что он не сделал все что мог для расследования случившегося.
Однако что же случилось после убийства с главными действующими лицами этой драмы, с Кировым и Николаевым? Сначала посмотрим на убийцу: после преступления Николаев впал в истерику, рыдал и бормотал что-то нечленораздельное. Несколько свидетелей слышали, как он кричал: «Я ему отомстил! Я отомстил!»[436]. Заместитель начальника Ленинградского управления НКВД Фомин утверждает, что в течение длительного времени после того, как к нему вернулось сознание, он замкнулся в себе и бормотал что-то нечленораздельное: «Мой выстрел разнесется эхом по всему миру»[437]. Осматривавший его врач заключил, что даже в 18 час. 40 мин. он еще находился в шоковом состоянии: «пульс 80 ударов в минуту; на вопросы не отвечает, временами стонет и кричит; в данный момент имеются явления общего нервного возбуждения». Позже его отправили в Ленинградское главное управление НКВД, где его вторично осмотрел врач, в отчете которого указано, что Николаев находился в течение некоторого времени в состоянии истерии и что с ним может случиться новый приступ истерики[438].
Допрос Николаева начался только примерно в 23 час. В нем участвовали Медведь и Фомин (соответственно, начальник и заместитель начальника Ленинградского управления НКВД). В протоколе допроса зафиксировано следующее:
Вопрос: Сегодня, 1 декабря, в коридоре Смольного вы стреляли из револьвера в секретаря ЦК ВКП(б) т. Кирова. Скажите, кто вместе с вами является участником и организации этого покушения?
Ответ: Категорически утверждаю, что никаких участников в совершенном мной покушении на т. Кирова у меня не было. Все это я подготовил один, и в мои намерения никогда я никого не посвящал.
Вопрос: С какого времени вы подготовляли это покушение?
Ответ: Фактически мысль об убийстве т. Кирова у меня возникла в начале ноября 1934 г., с того времени я готовился к этому покушению.
Вопрос: Какие причины заставили вас совершить это покушение?
Ответ: Причина одна — оторванность от партии <...> мое безработное положение и отсутствие материальной, а самое главное, моральной помощи со стороны партийных организаций <...> Покушение на убийство т. Кирова имело основную цель: стать политическим сигналом перед партией, что на протяжении последних 8-10 лет на моем пути жизни и работы накопился багаж несправедливых отношений к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц <...> Эта историческая миссия мной выполнена. Я должен показать всей партии, до чего довели Николаева. За зажим самокритики[439].
Во время другого допроса Николаев якобы сказал следующее: «Я рассматривал покушение как политический акт. Чтобы партия обратила внимание на бездумно бюрократическое отношение к живому человеку... Я сделал это под влиянием психического расстройства и сугубого отпечатка на мне событий в институте (исключение из партии)»[440].
Согласно имеющимся данным, даже во время допросов Николаев продолжал пребывать в состоянии истерии и говорил бессвязные речи. Один из присутствовавших на допросах 1 и 2 декабря описывал Николаева как полностью отстраненного от реальности, подавленного и безразличного ко всему человека: «Это был не мыслящий человек, а мешок с костями и мышцами, без всякого разума... Николаев очень долго вообще отказывался что-нибудь отвечать <...> он лишь плакал. Он буквально каждые пять минут впадал в истерику, а вслед за этим наступало какое-то отупение, и он, молча, сидел, глядя куда-то в одну точку»[441].
После того, как суматоха улеглась, Кирова внесли в кабинет Чудова. Врач медпункта Смольного Гальперина прибыла на место через семь-восемь минут и попыталась сделать Кирову искусственное дыхание[442]. Вызвали также и других врачей. Однако никаких сомнений по поводу его состояния не было: Киров был мертв. Медицинское заключение о факте смерти было подписано врачами в 19 час. 55 мин.[443]
Позже присутствие в тот момент в Смольном тех или иных врачей оспаривалось. Их имена и время прибытия были зарегистрированы и внесены в медицинское заключение. Кроме того, заключение было подписано профессором Гессе, присутствие которого в Смольном не было зарегистрировано. Также утверждалось, что у тела Кирова был профессор Г. Ф. Ланг, хотя его подпись под заключением отсутствует. Эми Найт и здесь предполагает наличие «заговора»[444].
Возможно, подпись профессора Гессе была ошибкой в заключении. Профессора Ланга, видимо, в Смольном тоже не было. Под медицинским заключением не только нет его подписи, но и его присутствие в Смольном не зарегистрировано. Профессор Ланг также не упомянут в отчете о вскрытии тела Кирова, которое состоялось ночью в больнице им. Свердлова, куда его доставили в 23 час.[445]
Найт в определенной степени берет за основу заявление доктора д. Г. Дембо, сделанное им в 1988 г. Он утверждает, что был в Смольном: прибыл туда в день убийства незадолго до 18 час. Дембо утверждает, что охранников в Смольном в это время не было, его никто не остановил, он поднялся по лестнице и беспрепятственно подошел к кабинету Кирова. Около кабинета, в котором находилось тело Кирова, охраны тоже не было. Найт считает это свидетельством того, что после убийства с третьего этажа можно было украсть и вынести все, что угодно. Однако Кирилина доказала, что Дембо не мог быть в Смольном в тот вечер. Она утверждает, что все входы и выходы третьего этажа, все двери были опечатаны сразу же после убийства. Об этом свидетельствует и И. А. Александров, один из телохранителей Кирова[446]. На входе в боковой коридор, где находился кабинет Кирова, была выставлена дополнительная охрана. Работникам Смольного, чьи кабинеты находились в этом коридоре, даже не позволялось без разрешения охранников ходить в туалет. Кирилина утверждает, что комендант Смольного Михайльченко даже установил сирену, сигнал которой приказывал каждому работнику Смольного останавливаться перед постами охраны и не двигаться дальше без разрешения охраны[447]. Дембо утверждал, что оказывал помощь в осмотре тела Кирова, но он не указан в списке присутствовавших при осмотре, его подпись под медицинским заключением отсутствует[448].
Как только врачи констатировали смерть Кирова, Чудов позвонил Сталину в Москву. Трубку взял секретарь Сталина Поскребышев и попытался перевести звонок на Сталина, который не ответил. После этого Чудов просил Поскребышева сообщить Сталину, что Киров убит, его убийца арестован. После этого разговора Сталин немедленно сам позвонил Чудову[449]. Задав Чудову несколько вопросов, Сталин попросил соединить его с одним из врачей, грузином Джанелидзе. Беседа началась на русском языке, однако собеседники быстро перешла на грузинский[450]. Это также было сочтено подозрительным.
В Москве Сталин действовал без промедления. Когда ему сообщили об убийстве Кирова, он находился в своем кабинете на совещании с членами своего ближнего круга Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым и Ждановым. Был немедленно вызван нарком НКВД Ягода с тремя сотрудниками, которые прибыли в 17 час. 50 мин. Сотрудники НКВД ушли из зала совещаний после короткого напутствия. Другие члены Политбюро также были вызваны и прибывали в период с 18 час. 20 мин. до 18 час. 45 мин. К 20 час. 10 мин. совещание закончилось, и все, кроме Ягоды, покинули помещение[451].
Во время совещания обсуждались важные вопросы по организации похорон Кирова. Кроме того, было решено, что Сталин в сопровождении Молотова, Ворошилова и других лиц отправится в Ленинград этим же вечером в специальном поезде[452]. Наибольший интерес в этой связи представляет собой новое постановление, ужесточающее уголовное наказание за террористические акты[453], принятое без соблюдения обычных процедур; лишь позднее оно было представлено на утверждение Политбюро[454]. Через несколько дней, 10 декабря, в Уголовный кодекс были внесены новые соответствующие статьи. На основании проекта, разработанного Кагановичем, в это же время были созданы внесудебные карательные органы[455].
Такая быстрая подготовка постановления дает основания полагать, что Сталин планировал его заблаговременно. Кроме того, это постановление используется в качестве косвенного доказательства участия Сталина в убийстве Кирова. Это преступление, как полагают, должно было оправдать ужесточение террора против врагов Сталина[456]. Однако этот период не был таким уж коротким, как утверждают некоторые. Когда Сталину сообщили об убийстве, часы, вероятно, еще только пробили пять часов дня. Высшие руководители страны были в это время уже на заседании, или же должны были быть вызваны на совещание в течение короткого времени. Для Сталина и его ближайших коллег, проинформированных об убийстве, до момента закрытия совещания в его кабинете прошло, вероятно, почти три часа. Таким образом, имелось достаточно времени для того, чтобы сформулировать постановление. На форму и содержание постановления повлияли чувство шока и гнева, которые испытали руководители партии после известия об убийстве Кирова. Кроме того, нет ничего странного в чрезвычайных мерах, вводимых после террористических актов. Можно вспомнить, что подобное происходило и после попытки убийства Ленина в 1918 г. Адам Улам выразился по этому поводу следующим образом: «Политические убийства вообще очень заразительны <...> в первую очередь Сталин озаботился тем, чтобы навести такой свирепый террор, который в самом зародыше пресек бы эту заразу»[457]. Убийство Кирова показало страх Сталина перед покушениями на его персону. Раньше москвичи могли часто видеть Сталина, прогуливающегося по Арбату в компании начальника своей охраны Власика и двух телохранителей. Как говорят, он часто появлялся там вместе с поэтом Демьяном Бедным и время от времени посещал своих знакомых, живших в обычных коммунальных квартирах. Однако после убийства Кирова все это прекратилось. Система охраны Лубянки, штаб-квартиры НКВД в Москве, также изменилась. До убийства Кирова все работники НКВД и его бывшие сотрудники, имевшие на френче или лацкане пиджака значок Почетного Чекиста, могли беспрепятственно входить в центральное здание на Лубянке и свободно передвигаться по зданию без каких-либо конкретных целей. Такой порядок после убийства Кирова изменился, т. е. убийство привело к ужесточению мер контроля[458].
Совещание в кабинете Сталина еще продолжалось; Медведь послал телеграмму Ягоде с изложением обстоятельств убийства Кирова и ареста Николаева; в ней также упоминался ордер на арест его жены[459]. Телеграмма была выслана в 18 час. 40 мин., получена в Москве и расшифрована в 19 час. 15 мин.[460] Есть все основания полагать, что содержание телеграммы было доведено до сведения участников совещания в кабинете Сталина. В телеграмме пересказывается, что было известно сразу после убийства руководству Ленинградского Управления НКВД. Мы полагаем, что следует привести ее полностью:
НАРКОМВНУДЕЛ СССР - тов. ЯГОДА
1 декабря в 16 час. 30 мин. в здании Смольного на 3-м этаже, в 20 шагах от кабинета тов. КИРОВА произведен выстрел в голову тов. КИРОВУ, шедшим навстречу к нему неизвестным, оказавшимся по документам НИКОЛАЕВЫМ Леонидом Васильевичем, членом ВКП(б) с 1924 года, рождения 1904 г.
Тов. КИРОВ находится в кабинете.
При нем находятся профессора-хирурги ДОБРОТВОРСКИЙ, ФЕЕРТАХ, ДЖАНЕЛИДЗЕ и другие врачи.
По предварительным данным, тов. КИРОВ шел пешком с квартиры (ул. Красных Зорь) до Троицкого моста. Около Троицкого моста сел в машину в сопровождении разведки, прибыл в Смольный. Разведка сопровождала его до третьего этажа. На третьем этаже тов. КИРОВА до места происшествия сопровождал оперативный комиссар БОРИСОВ. НИКОЛАЕВ после ранения тов. КИРОВА произвел второй выстрел в себя, но промахнулся. НИКОЛАЕВ опознан несколькими работниками Смольного (инструктором-референтом Отдела руководящих работников обкома ВЛАДИМИРОВЫМ Вас. Тих. и др.), как работавший ранее в Смольном.
Жена убийцы НИКОЛАЕВА но фамилии ДРАУЛЕ Мильда, член ВКП(б) с 1919 года, до 1933 года работала в Обкоме ВКП(б).
Арестованный НИКОЛАЕВ отправлен в Управление НКВД ЛВО.
Дано распоряжение об аресте ДРАУЛЕ. Проверка в Смольном производится. 18 часов 20 минут.
1/XII-34 года.
МЕДВЕДЬ.
Утверждалось, что Ягода был заинтересован в выявлении каких-либо связей убийцы Кирова с заграницей. Есть данные, что в течение вечера он звонил следователям в Ленинград и спрашивал их, не выявили ли они какие-либо связи Николаева с заграницей, т. е. не носил ли он иностранную одежду и не было ли при нем каких-либо предметов иностранного происхождения. На звонки Ягоды, очевидно, отвечал заместитель Медведя Фомин. Предположительно, вечером дня убийства Сталин тоже звонил в Ленинград и задавал те же вопросы[461]. Но этот источник данных представляется ненадежным по многим причинам. Не имея дополнительных источников информации, к подобным рассказам о телефонных разговорах следует подходить с осторожностью[462].
После того как совещание в кабинете Сталина было отложено, некоторые участники собирались этим же вечером отправиться в Ленинград. Сталина и его ближайших коллег — Молотова, Ворошилова и Жданова (без Кагановича) — собирался сопровождать Ягода. Кроме того, приказ выехать в Ленинград на ночном поезде получили и другие партийные руководители и должностные лица НКВД, в т. ч. Ежов, Хрущев, Карл Радек, Андрей Вышинский и генсек комсомола Александр Косарев[463]. Близкий друг Кирова Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности, в состав делегации не входил. По данным одного из его сотрудников, он хотел ехать, однако Сталин отказал ему в этом из-за больного сердца Орджоникидзе. Эми Найт находит это подозрительным. Орджоникидзе был лучшим другом Кирова и знал детали его личной жизни лучше, чем кто-либо другой. И, как полагает Найт, Сталин мог посчитать присутствие Орджоникидзе в Ленинграде существенно важным, особенно если тот подозревал в убийстве не Николаева, а кого-то еще[464]. Но Орджоникидзе был эмоциональным, вспыльчивым человеком, и он навряд ли был способен спокойно участвовать в расследовании убийства своего лучшего друга, особенно сразу после преступления.
Разумеется, старые описания событий 1 декабря 1934 г. следует рассматривать с учетом того факта, что их авторы не имели доступа к российским архивам, которые были открыты после распада Советского Союза. Об этом убийстве зачастую упоминали только кратко, без особых подробностей. Картина событий, которая представлена Конквестом в книге об убийстве Кирова, написанной им в 1989 г., основана на очень сомнительной версии Антонова-Овсеенко, опубликованной на Западе в 1980 г. Мемуары Рослякова и некоторые другие свидетельства, появившиеся в эпоху гласности, также повлияли на историю убийства Кирова[465]. Благодаря работам Аллы Кирилиной и других российских исследователей, общественность стала лучше знать детали событий дня убийства Кирова; кроме того, сегодня исследователи имеют доступ к значительно большему объему материалов расследования этого убийства.
Последняя на Западе по времени выхода работа Эми Найт «Who Killed Kirov? The Kremlin's Greatest Mystery» («Кто убил Кирова? Величайшая тайна Кремля»), посвященная событиям того времени, содержит значительные изъяны в методах, которыми пользуется автор, рассказывая об обстоятельствах убийства. Найт некритически подходит к оценке источников данных. Высказывания Рослякова и других лиц, сделанные почти тридцать лет после убийства, обладают такой же ценностью источников, что и данные расследования того времени[466]. Хотя об этом упоминает Кирилина в своей работе «Рикошет»[467], на которую ссылается Найт, представляется, что Найт не знает ничего о заявлении Николаева по поводу событий дня убийства, в т. ч. о своем намерении застрелиться после убийства Кирова. Более того, версия Найт содержит некоторые фактические ошибки, например, что человек, который вышел из комнаты напротив кабинета Чудова (Лионикин), сбил с ног Николаева; или же то, что Платоч не давал показаний в день убийства, а также утверждение о том, что из всех находившихся на третьем этаже в момент убийства лиц были допрошены НКВД только Платоч и Борисов[468]. Как мы видели, можно с уверенностью утверждать, что кроме Николаева 1 декабря были допрошены по меньшей мере одиннадцать человек. Заключение Найт о том, что сотрудники НКВД не делали ничего или же делали очень мало для сбора свидетельств, является некорректным, так же как и ее заявление, что ни одно должностное лицо не желало в ходе расследования убийства выяснить реальный ход событий[469].
Суммируя вышесказанное, можно заключить, что нет абсолютно никаких оснований сомневаться, что Николаев действительно был убийцей. Нет никаких данных о том, что ему кто-то помогал на третьем этаже Смольного. Мы также убедились, что свидетельства о наиболее важных обстоятельствах убийства соответствуют друг другу. Маловероятно (и вообще нереально), что протоколы допросов, проведенных в день убийства, были фальсифицированы. Цель посещения Смольного Николаевым вполне ясна — он хотел получить пропуск на партконференцию в Таврическом дворце на этот вечер, что подтверждают все лица, к которым он обращался в Смольном. Николаев не мог знать, что Киров собирается заехать в Смольный в этот день. Позже высказывалось предположение, что выстрелы были сделаны из револьвера Николаева. Следует отметить, что Николаев никогда не отрицал, что стрелял именно он, и до 6 декабря клялся, что у него не было сообщников. В целом можно сделать вывод, что Николаев и Киров встретились друг с другом в главном коридоре третьего этажа Смольного в силу стечения обстоятельств. Не следует думать, что некто «организовал» эту встречу (задержав Борисова или каким-либо иным способом). Следуя за Кировым на расстоянии, Борисов просто исполнял приказ. Видимо, Николаеву, который давно задумывал убийство Кирова, случайно представилась такая возможность, и он ею воспользовался.
Глава 8. «Расследование» и террор
В предыдущей главе мы установили, что Николаев (и только он) убил Кирова в Смольном 1 декабря 1934 г. Нет никаких оснований считать, что у него был «помощник». Но, очевидно, убийство могло быть организовано, т. е. кто-то мог сотрудничать с Николаевым, убедить его или даже приказать убить Кирова. Как мы увидели, сталинская версия сначала предполагала участие в убийстве «зиновьевцев» из «Ленинградского центра», а позднее и «Московского центра», и прочих бывших оппозиционеров. По другой версии, выдвинутой некоторыми перебежчиками, многими историками и Хрущевым (в завуалированном виде), за убийством стояли НКВД и Сталин.
В данной главе мы более тщательно рассмотрим ход расследования убийства в следующие дни и судебный процесс над теми, кого причислили к «Ленинградскому центру». Мы также уделим внимание тем людям, которые подвергались преследованию, будучи обвиненными в участии в убийстве Кирова.
В 10 час. 30 мин. 2 декабря в Ленинград в специальном проезде прибыли Сталин и другие члены комиссии по расследованию убийства Кирова. Их встречал Чудов, второй секретарь Ленинградского областного комитета ВКП(б). По некоторым свидетельствам, на вокзале был также Медведь, начальник Ленинградского управления НКВД. Сталин демонстративно отказался приветствовать его и, не снимая перчатки, дал ему пощечину[470]. Но начальник охраны Сталина Власик, который прибыл вместе со Сталиным и хорошо знал Медведя, в 1965 г. заявил Центральной контрольной комиссии, что он не видел на вокзале Медведя[471]2. Сталин, Молотов, Жданов и Ворошилов прямо с вокзала проследовали в больницу им. Свердлова, в которой находилось тело Кирова. Далее они посетили вдову Кирова Марию Львовну, после чего отправились в Смольный.
Тамми, бывший тогда руководителем ленинградского комсомола, хорошо запомнил прибытие делегации в Смольный. Он находился в главном коридоре третьего этажа, когда увидел размахивающего револьвером и кричащего Ягоду, что все должны повернуться лицом к стене и держать руки по швам. За ним он увидел небольшую группу людей, в центре которой находился Сталин[472]. В Смольном Сталин и другие члены московской делегации заняли кабинет Кирова и начали опрашивать разных людей. Никаких официальных протоколов или записей этих допросов обнаружено впоследствии не было. Поэтому не ясно, кто действительно присутствовал на них. Все источники указывают Молотова и Ворошилова. По данным Кацафы, одного из тех, кто конвоировал Николаева, на допросах также присутствовали Ягода, Ежов, Косарев и ряд высших руководителей НКВД. Кирилина называет еще Жданова, Чудова, Кодацкого и Медведя, однако не приводит источников этих данных[473].
Власик, который во время допроса находился вне кабинета, заявил Контрольной комиссии, что он хорошо запомнил, как к Сталину приводили Николаева. Убийца произвел на Власика ужасное впечатление: это был маленький, невзрачный человечек и т. д. Два сотрудника НКВД держали его за руки; он выглядел изнуренным, был неразговорчив. Николаев находился некоторое время в кабинете. Во время допроса Власик не слышал, чтобы из кабинета доносились какие-либо громкие звуки или крики[474].
Александр Орлов в своей книге «The Secret History of Stalin's Crimes» («Тайная история сталинских преступлений») утверждает, что у него есть непосредственный свидетель допроса Сталиным Николаева. Сталин якобы спросил Николаева, почему тот стрелял в Кирова. Николаев ответил: «Я стрелял не в него, я стрелял в партию!» «И где Вы взяли револьвер?» — спросил Сталин. «Почему Вы меня об этом спрашиваете? Спросите об этом Запорожца!» — ответил на это «с дерзкой ухмылкой» Николаев. После этого Николаева вывели, и начался допрос Запорожца[475]. Однако теперь мы знаем, что Запорожца, заместителя начальника управления НКВД, не было в этот день в Ленинграде[476]. Вот о чем поведал нам «непосредственный свидетель допроса» Орлова.
Медведев и Антонов-Овсеенко также представили свои версии допроса Сталиным Николаева. По основным пунктам они совпадают; однако, как мы увидим, их вряд ли можно рассматривать в качестве независимых источников данных. Антонов-Овсеенко пишет, что Сталин спросил Николаева, почему тот стрелял в Кирова. После этого Николаев указал на сотрудников НКВД, стоящих за креслом Сталина, и сказал:
Тем не менее между версиями Антонова-Овсеенко и Медведева имеются некоторые различия в перечислении лиц, присутствовавших на допросе; они также не во всем совпадают и в отношении источников информации. Так, если Антонов-Овсеенко основывается на вторичных источниках, то Медведев утверждает, что его данные получены из первых рук, т. е. от помощника Жданова И. М. Кулагина[478]. Но сведения о присутствии на этом допросе Кулагина были взяты автором из нового издания книги Роя Медведева «Let History Judge» («К суду истории») 1989 г. Антонов-Овсеенко не упоминает Кулагина в числе присутствовавших при допросе Николаева; в других описаниях это имя также не упоминается.
Вероятно, эта история имеет один источник — письмо Ольги Шатуновской, написанное в 1955 г. и адресованное Анастасу Микояну. Старая большевичка Шатуновская родилась в 1901 г. и оказалась в одном из сталинских концентрационных лагерей. После смерти Сталина она была освобождена и некоторое время работала в Контрольной комиссии ЦК КПСС[479]. В своем письме Микояну она пересказывает историю, которую она слышала от врача, встретившегося ей во время войны в одном из лагерей. Этот врач по фамилии Кирчаков слышал, что Медведь, начальник Ленинградского управления НКВД, рассказывал своим товарищам по лагерю о том, что происходило во время допроса Сталиным Николаева. Сталин сидел за столом в кабинете Медведя. Перед ним стояли Медведь и Запорожец. Нарком НКВД Ягода тоже находился в кабинете в составе небольшой группы сотрудников Ленинградского управления НКВД. Когда Сталин спросил Николаева, почему он убил Кирова, тот ответил, указывая на сотрудников НКВД, что они в течение последних четырех месяцев принуждали его сделать это. После этого все они набросились на Николаева и стали бить его по голове своими револьверами. Николаев упал, и его вывели из кабинета[480].
Письмо Шатуновской было проверено Президиумом Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза 31 декабря 1955 г. В очень коротком протоколе расследования записано, что при чтении письма Ворошилов воскликнул: «Ложь!» Молотов сказал, что трое из них разговаривали с Николаевым, но никаких ударов при этом не было[481]. Утверждения из письма Шатуновской рассматривались также и позднее. В своей заявлении, сделанном в 1965 г., Кирчаков утверждал, что он слышал об этой истории от бывшего сотрудника НКВД Ольского, которому ее рассказал Медведь. Кирчаков повторил рассказ Ольги Шатуновской и другой женщины по фамилии Трунина[482]. Как сообщил Кирчаков, Ольский рассказал ему, что во время встречи со Сталиным Николаев сообщил ему о приказе убить Кирова: «Николаев ответил, что убил он тов. Кирова по заданию чекистов, и при этом указал на группу чекистов, находившихся в комнате...» Однако Медведя среди них, вопреки утверждениям Шатуновской, не было. Ольский также был твердо убежден в невиновности Медведя; он был ближайшим и лучшим другом Кирова.
Трунина, которая слышала историю Кирчакова, представила похожую, однако не идентичную версию того, что якобы происходило во время допроса Николаева Сталиным. Согласно ее варианту истории Кирчакова, Николаев ответил: «Они заставили». После этого один из сотрудников НКВД ударил его по голове своим револьвером, сбил его с ног, после чего они «убрали его»[483].
Доверие к словам Кирчакова о том, что якобы рассказывал ему Ольский, подрывается как коллегой по работе и близким другом Ольского, так и женой Ольского. Ольский не разговаривал с Медведем с декабря 1934 г., и в это время они не обсуждали обстоятельства убийства Кирова. Кроме того, Ольский не знал Кирчакова[484].
В начале 1960-х гг. Шатуновская была включена в комиссию Шверника, но продолжала собирать материалы по убийству Кирова даже после прекращения комиссией своей деятельности. В мае 1962 г. она написала письмо Хрущеву, в котором пересказывала некоторые отчеты о заявлениях Николаева, сделанные им в ходе его допроса Сталиным. Но и они основывались на сведениях, полученных из вторых и третьих рук. В них опять повторялись рассказы людей, которые якобы присутствовали при допросе, хотя это не находило подтверждения в независимых источниках[485].
История о допросе Сталиным Николаева была хорошо известна высшему партийному руководству. Молотов и Ворошилов присутствовали при допросе. Хрущев, который участвовал в поездке в Ленинград 2 декабря 1934 г., также знал о том, что Сталин допрашивал Николаева. В своих мемуарах Хрущев пишет, что, по его мнению, утверждения Николаева по поводу полученных им приказах НКВД принимать на веру так же трудно, как и отвергать их. Хрущев также намекает на то, что Николаев мог надеяться спасти свою жизнь тем, что он будет просто выполнять данные ему приказы[486].
Хрущев также строит свою версию событий на истории Шатуновской и утверждает, что Николаев упал на колени и клялся, что действовал по приказу[487]. На эту же версию ссылается и Роберт Такер. При этом Такер упоминает также и другую историю; если она верна, то она напрямую предполагает причастность Сталина к этому убийству. Согласно этой версии, Николаев начал свой ответ на вопрос Сталина о том, почему он убил Кирова, словами «но вы сами...», после чего был избит сотрудниками НКВД и выведен из помещения. Источник этих сведений — некий Н. Кирмен, сын друга Ворошилова Р. Мельницкого, т. е. здесь мы имеем дело с данными, полученными из третьих рук[488].
Теоретически эта мифическая история может быть подтверждена и другими слухами о том, что перед убийством Кирова Николаев был на приеме у Сталина в Москве. По этим слухам, Сталин проявлял живой интерес к семейным делам Николаева, сожалел, что Киров ничего не делает и поощрял Николаева отомстить за себя. Николаев якобы рассказывал об этом некоему сотруднику московского НКВД Сорокину, который случайно встретился с Николаевым, когда тот предположительно был в Москве в 1934 году. Сорокин позднее пересказывал эту байку в Гулаге другому заключенному, Павлу Гольдштейну, который и являлся источником этой информации[489]. Рассказ Гольдштейна — это история из третьих рук; она не подтверждена записями регистрации посетителей Сталина и представляется в высшей степени маловероятной. Отсутствуют и иные источники, которые подтверждали факт приезда Николаева в Москву в 1934 г. Комиссия Яковлева изучала этот вопрос и пришла к выводу, что Николаев не был в Москве в 1933-1934 гг.[490] Данную историю следует отвергнуть так же, как и опусы других авторов, пытающихся привлечь к себе интерес своими фантастическими рассказами о сталинских временах. Следовательно, этот рассказ не может подтвердить историю Кирмена об ответе Николаева Сталину во время его допроса 2 декабря.
В связи с этим следует отметить, что история о том, что Николаев якобы указал на сотрудников НКВД, а также история о том, что он якобы указал на Сталина, не могут быть правдивыми. Однако Такер считает, что сделать выбор между этими двумя версиями трудно. По данным Такера, Николаев якобы сказал тюремному охраннику Кацафе, что убийство Кирова «было организовано органами НКВД»[491]. Источником этой информации Такер называет Медведева. Однако в том абзаце, на который ссылается Такер, Медведев пишет нечто иное: «Николаев рассказал Кацафе, как было организовано убийство...»[492] Однако в новом издании книги Медведева этот абзац был изменен следующим образом: «Николаев рассказал ему (Кацафе), что убийство Кирова было организовано органами НКВД...»[493] Причина такого значительного изменения не ясна. В российском издании книги «К суду истории» («Let History Judge»), вышедшей в 1990 г., вся история о Кацафе была опущена[494].
Если в заявлении Кацафы действительно содержались бы подобные сведения, то следует предположить, что о них упомянули бы те, кто видел данный документ, например судьи Верховного Суда Петухов и Хомчик. Однако они рассказывают совсем другую историю[495]. Таким образом, слова Кацафы, что Николаев якобы сказал ему, что он действовал по приказам НКВД, следует считать весьма сомнительными.
Когда в эпоху гласности дело об убийстве Кирова заново стало привлекать интерес людей, на сцене снова появилась Шатуновская, которой к этому времени было уже почти девяносто лет. У нее взял интервью Николай Зенькович, автор популярных очерков о политической истории Советского Союза. В своем интервью Шатуновская представила еще одну версию о происхождении информации об утверждениях Николаева по поводу приказов НКВД. По словам Пальчаева, который в 1934 г. был прокурором Ленинграда и якобы присутствовал при допросе Сталиным Николаева, Николаев ответил на вопрос Сталина, что сотрудники НКВД четыре месяца назад убедили его убить Кирова, аргументируя это убийство интересами партии и государства. После этих показаний Николаев якобы был избит. Автором этого рассказа является Опарин, старый большевик, хорошо знавший Пальчаева. Данная история якобы была подтверждена еще одним ветераном партии, другом Чудова Дмитриевым, который слышал рассказ Чудова о событиях во время этого допроса[496].
Шатуновская также написала письмо Яковлеву, в котором она пересказывает утверждения Николаева о том, что сотрудники НКВД принудили его совершить убийство[497]. Комиссия Яковлева изучила письма Шатуновской Микояну и Хрущеву и сделала следующее заключение: «Содержание этих писем свидетельствует о том, что О. Г. Шатуновская, участвуя в 1961 г. в работе комиссий по исследованию обстоятельств убийства С. М. Кирова, тенденциозно подбирала отдельные свидетельства из писем и заявлений граждан, подтверждающих выдвинутую ею версию, что и было использовано в опубликованных воспоминаниях Н. С. Хрущева»[498]. Обратите внимание, что здесь тоже мемуары Хрущева косвенным образом признаются «тенденциозными».
Конечно же, Николаев действительно мог в своих показаниях обвинять НКВД. Но это может не иметь ничего общего с правдой или может представлять собой, как предполагает Хрущев, всего лишь отчаянную попытку Николаева избежать казни. Однако в соответствии с тем, что мы знаем из других источников (материалы других допросов Николаева, его дневники), данная история заслуживает мало доверия. Как и большинство других слухов на эту тему, попытки Николаева обвинить в своих бедах НКВД практически не подтверждаются другими источниками. Эта версия показаний Николаева на допросе Сталиным основывается на информации из вторых, третьих и даже четвертых рук, и определить независимости таких источников невозможно. Варианты этой версии также содержат много фактических неточностей: Запорожец не был в Ленинграде 2 декабря, револьвер принадлежал Николаеву. Но некоторые историки продолжают верить этим слухам; некоторые из них даже считают их почти подтвержденными фактами[499].
Данная версия, по которой Николаев говорит об участии НКВД и даже Сталина в убийстве Кирова, является не единственной версией о том, что говорил и делал Николаев во время допроса Сталиным. Имеются и другие, которые основываются на совершенно иных сведениях. Одна из них — это рассказ Кацафы, появившийся во время работы комиссии по расследованию дела Кирова в 1960-х гг. Предположительно, Кацафа сопровождал Николаева на допрос 2 декабря 1934 г. На самом допросе он не присутствовал, однако пояснил, что когда Николаева увели с допроса, заместитель начальника оперативного отдела НКВД Гулько якобы сказал, что «этот подлец Николаев был очень груб в беседе со Сталиным, отказался отвечать на вопросы и вел себя как хулиган. Но при этом Николаев был готов отвечать на вопросы Ворошилова. На вопрос, почему он стрелял в Кирова, он заявил, что сделал это потому, что ему не давали никакой работы, он и его семья отказываются оставаться в санатории, даже если бы они все были больными, и т. д.[500] Когда Николаева отводили в камеру, Николаев сказал другому охраннику Гузовскому, что Сталин обещал сохранить ему жизнь, если он раскроет всех своих сообщников. Однако, по словам арестованного, никаких сообщников у него не было[501].
Рассказ Кацафы о том, что якобы ответил Николаев на вопрос о мотивах убийства, соответствует записям в дневнике Николаева. В них Николаев предстает как отчаявшийся человек: ему не дают подходящей работы, а его заявление на отправку семьи в санаторий отклонено[502].
Допрос Сталиным Николаева упоминается и в мемуарах Рослякова. Хотя он и не присутствовал на самом допросе, однако Росляков был в Смольном в это время. Росляков ничего не говорит об обвинениях Николаева в адрес НКВД. По словам Рослякова, по дороге на допрос Николаев находился более или менее в сознании. Он не узнавал Сталина до тех пор, пока ему не указали на портрет вождя. Рыдая, он якобы снова и снова повторял: «Что я наделал, что я сделал!»[503]
Кирилина сообщает примерно такие же сведения; она приводит ряд свидетельств об истерическом состоянии Николаева во время допроса. Он якобы кричал: «Я отомстил», «Простите» и «Что я наделал!» Более того, после возвращения из Смольного Николаеву оказывалась медицинская помощь врачами-невропатологами[504].
Если мы не признаем присутствия на допросе Кулагина, которого упоминает Медведев в первом издании книги «Let History Judge», то в этом случае единственным прямым свидетелем, очевидцем событий во время допроса Сталиным Николаева остается Молотов. Во время своих неоднократных бесед с Феликсом Чуевым в 1970-1980-х гг. Молотов приводит свои версии ряда исторических событий, в т. ч. и убийства Кирова. Молотов описывает Николаева как обозленного и ожесточенного человека, и эта характеристика совпадает со словами Кацафы. Согласно Молотову, Николаев заявил, что данное убийство было идеологически мотивированным, т. к. он является сторонником Зиновьева[505]. Тем не менее этот рассказ Молотова о Николаеве не вполне соответствует другим свидетельствам Молотова. Он тоже сказал, что Николаев, вероятно, не был ни правоверным зиновьевцем, ни правоверным троцкистом, но использовали его именно зиновьевцы. Молотов также сказал следующее: «Думаю, что женщины там ни при чем». Не приводя никаких деталей, Молотов также упоминает и допрос Сталиным Мильды Драуле. Его упоминает также и Росляков, однако только на основании вторичных источников данных. Он утверждает, что Драуле выглядела растерянной и потрясенной; по ее словам, до этого события она ничего не знала и ничего не подозревала[506].
Молотов не упоминает о словах Николаева о сотрудниках НКВД, которые приказали ему убить Кирова. Но нам кажется, что надежность Молотова как свидетеля по данному делу вызывает большие сомнения. Если рассказы о попытке Николаева обвинить в убийстве НКВД соответствуют действительности, то у Молотова были все причины держать язык за зубами. Хрущев упоминает, что ни у кого не возникало даже желания спросить у Молотова и Ворошилова, справедливы или нет эти слухи. «Они были не такими дураками, чтобы говорить об этом, а мы не такими наивными, чтобы спрашивать»[507]. Надежность сведений, сообщенных Молотовым довольно невысока. Его беседы с Чуевым печально известны ложью, к которой он прибегал в тех случаях, когда полагал, что правда может причинить ущерб партии или правящему режиму[508].
Хотя мы и не знаем точно, что именно происходило во время допроса Сталиным Николаева 2 декабря, нет никаких сомнений в факте существования допроса. Менее достоверна история о том, что на следующий день, т. е. 3 декабря, Сталин якобы лично пришел в камеру к Николаеву и имел с ним часовую беседу один на один. Эта история, как и многие другие, берет свое начало из лагерных рассказов. Корабельников, предположительно один из охранников Николаева, рассказал ее Льву Разгону, который привел ее в одной из своих книг[509]. Однако это весьма сомнительный источник, т. к. в документах нигде не упоминается Корабельников как один из тюремщиков Николаева. И если эта история даже частично правдива, то удивительно, что Кацафа ничего не говорит по этому поводу. Не найдено подтверждений этой истории и в других независимых источниках.
Допрос Сталиным Николаева 2 декабря 1934 г. оброс мифами. Путешествие Сталина в Ленинград, допрос, на котором он лично допрашивал убийцу, добавили драматизма в историю убийства Кирова и, естественно, породили большой интерес к событиям, происходившим во время этого допроса. История о том, что Николаев действовал по приказу НКВД, ведет свое начало из слов подсудимых на показательном процессе над Ягодой и другими лицами, который состоялся в марте 1938 г.[510] Поэтому закономерно появление слухов о том, что же поведал убийца во время сталинского допроса. На суде над Ягодой также «выяснилось», что человек, с которым общался Николаев, был Запорожец. Это, в свою очередь, послужило основанием отдельной версии, согласно которой Николаев во время его допроса Сталиным указал именно на Запорожца.
Но Николаев был не единственным, кого допрашивал Сталин и другие члены «государственной комиссии». День спустя после допроса Николаева в Смольный была доставлена двадцативосьмилетняя женщина по имени Мария Николаевна Волкова, которая предстала для объяснений перед кремлевскими бонзами.
С 1931 г. Мария Волкова являлась информатором НКВД в Ленинграде. В 1934 г. она доложила в НКВД о группе бывших кулаков; члены этой группы были замечены в антисоветских высказываниях и занимались подготовкой покушения на Кирова. Но расследование не выявило ничего, что подтвердило бы это заявление[511].
Волкова также написала в НКВД письмо, в котором она сообщала о существовании контрреволюционной организации в составе 700 членов, именуемой «Зеленая лампа». Волкова была допрошена сотрудником НКВД Г. А. Петровым. Согласно свидетельствам Петрова, которые он представил в хрущевские времена комиссии по расследованию дела Кирова, он спросил Волкову, как именно она узнала об этой организации и количестве ее членов. Никакого ответа он от нее не получил. Во время последующего допроса Волкова поведала другие истории. Так, при посещении рабочего Путиловского завода она якобы обнаружила у него дома корзину с человеческим мясом; в домах некоторых своих друзей она находила печатные станки для выпуска банкнот, а однажды ее взяли в Лигове (пригород Ленинграда), где она нашла в подвале ящик с боеприпасами. В качестве доказательства она принесла старую патронную гильзу. По словам Волковой, руководителем «Зеленой лампы» был «бывший царский генерал Карлинский»[512].
Петров и его группа проверили донесения Волковой, однако не нашли никаких подтверждений. Петров представил результаты расследования на совещании в НКВД, возглавляемого Медведем. Все согласились с тем, что Петров напрасно тратил время, расследуя заведомо ложные обвинения. Медведь пришел к заключению, что Волкова — социально опасный элемент, т. к. она клевещет на людей и сообщает в своих письмах НКВД ложную информацию[513].
Эксцентричное поведение Волковой и ее постоянная ложь заставили сотрудников НКВД усомниться в ее умственном здоровье; в октябре 1934 г. она была подвергнута психиатрической экспертизе, которая выявила, что она страдает манией преследования. После этого она была помещена в психиатрическую лечебницу[514].
Эту женщину также доставили на допрос государственной комиссией, возглавляемой Сталиным. Но для чего? Дора Лазуркина, бывшая сотрудница Ленинградского обкома, упомянула об этом в своих мемуарах, написанных в возрасте 87 лет в 1971 г.[515] По ее словам, председатель Ленинградского облисполкома П. И. Струппе пришел к ней в слезах и сказал, что совершил ужасную ошибку. Некоторое время назад к нему в облисполком приходила одна женщина с целью попасть к нему на прием. Его секретарь сказала, что Струппе сейчас нет. Далее эта женщина заявила, что она подслушала разговор группы сотрудников НКВД, которые говорили о том, что Кирова необходимо убить[516].
Этой женщиной была Волкова. 2 декабря Дора Лазуркина, повидимому, сообщила Ежову о Волковой и ее рассказе о сотрудниках НКВД, говоривших об убийстве Кирова[517]. Ежов сообщил об этом Сталину, и через день Сталин приказал доставить Волкову из психиатрической лечебницы для допроса. Однако что она говорила во время допроса, известно только с ее слов. Предположительно, ей показали фотографию Николаева, в котором она признала известного ей человека. Она также якобы упомянула письмо Кирову, в котором она предупреждала его о готовящемся покушении. По словам Волковой, оно было перехвачено сотрудниками НКВД. Как якобы сказал государственной комиссии один сотрудник НКВД по фамилии Бальцевич, он уничтожил это письмо, т. к. в нем содержался один вздор[518].
В тот же день был допрошен и Петров. Кроме Сталина, Ягоды, Ворошилова, Молотова и Жданова на допросе присутствовало также руководство Ленинградского управления НКВД. Сталин и Ягода задали ему ряд вопросов по поводу донесений Волковой. Петров ответил, что все они были тщательно проверены, но ни одно из них не имело никаких реальных оснований[519].
В показаниях Петрова ничего не говорится о том, что Волкова знала Николаева. И в отчете Агранова Сталину в январе 1935 г. по поводу Волковой ничего не говорится о том, что она знает Николаева. Об этом не упоминается ни на суде над Николаевым, ни в ходе судебного процесса сотрудников НКВД, обвиненных в неисполнении служебных обязанностей[520]. Когда в 1956 г. в КГБ изучали досье Волковой, в нем не было ничего, что бы указывало на то, что она до убийства Кирова была как-то связана с Николаевым или же с его предполагаемыми сообщниками[521]. Об этом она стала говорить уже после убийства.
Не ясно, действительно ли Сталин поверил Волковой. Сегодня для нас даже сама мысль об этом может показаться невероятной. Тем не менее Яковлев утверждает, что показания Волковой во время ее допроса Сталиным сочли заслуживающими доверия[522]. Ряд сотрудников НКВД, которые общались с Волковой ранее, осенью 1934 г., в т. ч. Петров и Бальцевич, были арестованы и подвергнуты допросам[523]. Позднее они были обвинены в халатном отношении к своими служебными обязанностями, а Бальцевич, который предположительно уничтожил письмо Волковой Кирову, был приговорен к десяти годам тюремного заключения.
Независимо от того, поверил или не поверил тогда Сталин Волковой, однако позднее он признал ее полезность. Он приказал выдать ей денежное пособие и оказать необходимую помощь. Ей также выделили отдельную, обставленную мебелью квартиру; она регулярно получала большое денежное пособие и бесплатные путевки на отдых. После убийства Кирова на основании доносов Волковой многие люди были арестованы и приговорены к заключению за антисоветскую и контрреволюционную деятельность. В 1940 г. Волкова снова была обследована врачебной комиссией, которая пришла к заключению, что пациентка «обнаруживает параноидальное развитие личности», но, несмотря на такой диагноз, она продолжала оставаться информатором НКВД. В 1956 г. в отчете КГБ было отмечено, что Волкова является неисправимой лгуньей; на будущее предлагалось оставлять все ее донесения без внимания[524].
По словам Волковой, она на протяжении многих лет встречалась с высшими руководителями НКВД, в т. ч. с Ежовым и Берией. В августе 1949 г. она якобы была удостоена личной встречей со Сталиным. Но, скорее всего, это всего лишь одна из ее больных фантазий, т. к. этот визит не подтвержден записями книги посетителей Сталина[525].
В своем письме от 30 мая 1956 г. в Центральный Комитет Волкова утверждает, что в течение месяцев, предшествовавших убийству Кирова, она якобы имела тесные контакты с Николаевым и с теми, кого она считала его сообщниками, — Котолыновым и Шатским. Николаев якобы говорил ей, что покушение на Кирова готовится в Ленинграде и одновременно с ним будут произведены покушения на Ворошилова и Молотова в Москве. Как пишет Волкова, в сентябре 1934 г. ее вызвали к руководству Ленинградского управления НКВД. Помимо других ее допрашивали Бальцевич и Петров, которые потребовали от нее забыть все, что она знала о планах убийства Кирова. Когда она отказалась, ее заключили в тюрьму и подвергли пыткам. Однако через несколько дней ее освободили. В последующем она и Николаев якобы отправились в Лигово; местом встречи была как будто бы дача члена Центрального Комитета партии. Там она вместе с Зиновьевым, Каменевым и Евдокимовым выгружала оружие с подводной лодки; в качестве доказательства она предъявила гранату из одного из ящиков с оружием, которую она показала своему куратору из НКВД, рассказывая ему эту историю. Она также написала письмо Кирову, в котором упомянула о том, что Николаев уже однажды пытался убить его. Как она утверждала, Николаев сам ей об этом рассказывал. В конце октября, после того как Волкова написала еще одно письмо Кирову и в Центральный Комитет партии в Москву, ее снова вызвали в НКВД, где попытались убедить ее забыть все, что она до этого знала. Именно после этих событий она и была отправлена в психлечебницу[526].
Если история Волковой, изложенная в письме в Центральный Комитет в 1956 г., является правдой, то и официальная версия властей от 1934 г. (по которой на убийство Кирова Николаева подбивала группа бывших зиновьевцев) также будет верна. Но мы видим, никаких оснований для этого нет. Показания Волковой от 1956 г. также не соответствуют тому, что она якобы говорила сотрудникам НКВД перед убийством Кирова. Мы вынуждены заключить, что информация Волковой, рассказанная ею в 1956 г. об НКВД, является чистым вымыслом. Вероятно, многочисленные подробности, которые она приводит, были взяты ею из газетных публикаций, посвященных расследованию и судебным процессам, проходившим после убийства, или же из официальных судебных отчетов о показательных московских процессах. Прочие «подробности», по всей видимости, ею просто придуманы. Ничто в рассказах Волковой не указывает на то, что она знает что-то, что она могла бы знать только в том случае, если бы она действительно участвовала в этих делах (как она утверждала впоследствии). Степень доверия к ее рассказам равна нулю; эта история, как и другие ее повествования, порождены больной фантазией этой женщины. Информацию Волковой отверг и КГБ; люди, осужденные по ее доносам, были впоследствии реабилитированы[527].
Другим аспектом данного дела является то, что оно дает возможность по-новому оценить версию, что Сталин, действуя через местных сотрудников НКВД, организовал убийство Кирова. Почему же Сталин был заинтересован в допросе Волковой, которая обвиняла тех же самых людей, которые якобы выполняли его приказ об убийстве?
Кроме Мильды Драуле и Марии Волковой может быть еще одна женщина, которая была допрошена Сталиным во время его двухдневного визита в Ленинград. Считается, что она, провела пять лет в тюрьме и лагерях, но после освобождения ей удалось бежать за границу. В 1955 г. под именем Элизабет Лермоло эта женщина опубликовала в США книгу «Face of a Victim» («Лицо жертвы»). В ней она описывает то, что ей якобы пришлось испытать в советских тюрьмах после убийства Кирова.
По имеющимся данным, настоящее имя Элизабет Лермоло — Елизавета Федоровна Ермолаева. Она была одной из семидесяти семи, которые были 16 января 1935 г. приговорены Особым совещанием[528]. Она получила пять лет лагерей.
Ермолаева являлась служащей Промышленной академии (Промакадемии), состояла в Коммунистической партии с 1924 г.[529] Однако Лермоло об этом в книге не упоминает. Но она утверждает, что была замужем за бывшим царским офицером и жила в изгнании в маленьком русском городке Пудоже на восток от Онежского озера. Там она предположительно пару раз встречалась с Николаевым (в июле и сентябре 1934 г.), когда он навещал свою тетку, соседку Лермоло. Поздно вечером 1 декабря того же года она была арестована местным отделением НКВД и отправлена в Ленинград вместе с группой других жителей Пудожа. Там она была допрошена Сталиным, который хотел, чтобы она рассказала ему о своих встречах с Николаевым. В последующие недели ее допрашивали следователи НКВД, которые пытались сделать ее участницей заговора об убийстве Кирова.
Поделиться книгой: