Помоги проекту - поделись книгой:
Представляется, что работой по этой тематике, вызвавшей в то время наибольший интерес, была биография Сталина, написанная Дмитрием Волкогоновым, которую впервые опубликовали в «Литературной газете» в 1987 г. Позднее расширенная версия этой работы вышла отдельной книгой[327]. Волкогонов был военным историком и в 1988-1991 гг. занимал пост директора Института военной истории при Министерстве обороны СССР. Необычным в научной биографии Волкогонова было то, что он является первым и до сих пор единственным исследователем, который имел доступ к закрытым советским архивам. Его работа с этими источниками информации была, однако, ограниченна и до некоторой степени случайна. Что касается убийства Кирова, то он сообщил мало нового[328]. Он подтвердил историю о фальсификации результатов голосования на XVII съезде партии, а также историю о том, что Сталин хотел казнить Рютина, а Киров выступил против этого. Важным источником информации по первому пункту были мемуары Микояна, которые, как мы увидим, очень ненадежны. Что же касается дела Рютина, то Волкогонов вообще не представил никаких источников. В его биографии Сталина имеются также и некоторые фактические ошибки: например, то, что Сталин, который после съезда хотел перевести Кирова в Москву, якобы изменил свои планы. В реальности все произошло по-другому: Сталин хотел видеть Кирова в Москве как можно скорее, однако Киров был склонен пока оставаться в Ленинграде, и ему удалось отсрочить свой перевод. В том, что относится к обстоятельствам убийства Кирова, то Волкогонов строит свою версию на хрущевских разоблачениях. Как он сам признавал, в архивах, которыми он пользовался, не содержится никаких фактов для более определенных выводов по делу Кирова. Но исходя из того, что мы знаем сегодня о Сталине, он пришел к выводу, что «вполне можно предположить», что Сталин мог приложить к этому свою руку[329].
В работах по убийству Кирова 1960-х гг. и вплоть до развала Советского Союза прослеживается сильное влияние версии об участии Сталина. Это относится как к западным историкам, так и к российским диссидентам. В официальную сталинскую версию убийства почти никто из них не верил. Тем не менее есть одна общая особенность, которая свойственна сторонникам теории об организации этого убийства Сталиным — их поразительно некритичный подход к источникам информации. Основываясь на слухах, сомнительных утверждениях перебежчиков и шатких «косвенных доказательствах», известные уважаемые историки, Роберт Конквест и Роберт Такер, приходят к однозначным выводам о виновности в этом преступлении Сталина. Только немногие историки критически подходят к этой версии; они без достаточно тщательной проверки исходного материала прибегают главным образом к таким аргументам, как здравый смысл.
После распада Советского Союза дело Кирова предстало в совершенно новом свете. В России возник в этом плане целый водопад новых слухов, сформулированных в утверждениях авторов мемуаров и журналистских публикациях. Подобный потоп слухов начался еще во времена гласности в конце 1980-х гг. После же распада Советского Союза многие российские архивы были на некоторое время широко открыты для исследователей. Но вскоре доступ к архивам был снова ограничен. При этом некоторые важные архивы, например архивы КГБ и Президента Российской Федерации, так никогда и не стали полностью доступны для историков. Так или иначе, база источников информации по убийству Кирова была расширена, и некоторым российским историкам удалось получить доступ к показаниям, которые давались различным комиссиям во времена Хрущева и Горбачева с целью расследования данного убийства.
В последующие годы и вплоть до сегодняшнего дня опубликовано множество сообщений об убийстве Кирова как в России, так и на Западе. Многие из них строятся на слухах и предположениях, другие же представляют собой серьезные исторические исследования, основанные как на старых, так и новых документальных материалах. Анализ этих новых работ выходит за рамки настоящего исследования. Мне придется ограничиться лишь упоминанием работ тех авторов, которые относительно глубоко проанализировали обстоятельства убийства Кирова или же нашли новые факты. В отдельных случаях в следующих главах эти исследования, так же как и ранние работы, будут рассматриваться более детально.
В 1993 г. Гетти снова поднял вопрос о возможном участии Сталина в убийстве Кирова[330]. Используя новые свидетельства и документы по этому делу, он утверждает, что версия причастности Сталина представляется ему довольно слабой. Два основных источника письменной информации, лежащие в основе версий о том, что Сталин организовал данное убийство (книга Орлова и «Письмо старого большевика»), противоречат новым фактам по обстоятельствам данного преступления. Гетти приходит к следующему выводу: «Всегда существовали разумные сомнения относительно участия в этом убийстве Сталина, и сейчас их стало еще больше, чем раньше»[331].
В 1999 г. в свет вышла книга Эми Найт «Кто убил Кирова? Величайшая тайна Кремля»[332]. Несмотря на название, убийству и делу об убийстве посвящены примерно сорок страниц, т. е. около 15 процентов всего текста. Найт имела доступ к некоторым самым новым источникам информации, появившимся по этой теме после распада Советского Союза. Автор выдвинула версию, что НКВД было что скрывать и ответственность за это убийство лежит на Сталине.
В статье «Действительно ли Сталин убил Кирова и имеет ли это значение?» Мэтью Лено тоже рассматривает дело об убийстве Кирова, однако он приходит к заключению, противоположному выводам Эми Найт. По его словам, «приказ на убийство Кирова не имел для Сталина никакого политического смысла; он также никак не соответствовал образу действия советских политиков середины 1930-х годов». Он также пишет, что «если мы будем следовать общепринятым правилам классификации исторических свидетельств (например, приоритет архивных документов над устными свидетельствами из третьих рук), то мы обнаружим, что практически от всех обычных в таких случаях повествований нам придется отказаться»[333]. Как мы видели в предыдущей главе, Лено также написал статью о комиссии Молотова, в которой проанализировал ее работу по делу Кирова в 1956-1957 гг. в свете внутренних конфликтов, существовавших в тот период в Коммунистической партии Советского Союза.
В биографии Ежова (до момента назначения его наркомом НКВД) Гетти и российский историк Олег Наумов изучали деятельность Ежова во время расследования дела об убийстве Кирова[334]. Ежов в целом отвечал за это расследование. Гетти показывает, что весь ход следствия (не только по делу Николаева и его соответчиков, но и по делу Ленинградского управления НКВД) свидетельствует о том, что Ежов навряд ли что-либо предпринимал, чтобы скрыть участие Сталина в этом преступлении. Еще к числу западных историков, которые скептически относятся к версии, предполагающей участие Сталина в данном убийстве, относятся Дональд Рэйфильд и французский исследователь Жан-Жак Мари[335].
В России появились самые важные новые работы по делу об убийстве Кирова. Алла Кирилина — историк, который наиболее глубоко проанализировал материал и сегодня, несомненно, владеет наибольшей информацией об этом деле. Ранее она была связана с Институтом истории партии в Ленинграде, пользовалась источниками информации Музея Кирова в этом городе, а также Ленинградского партархива, как и многими документами различных комиссий по расследованию убийства Кирова, к которым она имела доступ. Во времена гласности она опубликовала ряд статей по этой теме, а в 1993 г. вышла в свет ее книга «Рикошет, или сколько человек было убито выстрелом в Смольном». В ней она решительно утверждает, что Николаев совершил это убийство в одиночку. Позднее вышло французское издание «Рикошета» в расширенной версии; оно представляет собой более конкретизированную последнюю часть написанной Кирилиной биографии Кирова «Неизвестный Киров», опубликованной в 2001 г.[336]
Исследователь Олег Хлевнюк, несомненно, обладает лучшими знаниями советской политической истории 1930-х гг. В ряде своих книг он исследует этот период, используя источники, появившиеся после распада Советского Союза[337]. Он расследовал целый ряд фактов, относящихся к убийству Кирова. Мы еще вернемся к его позиции в следующих главах. В числе других российских исследователей, изучавших отдельные аспекты данного убийства, следует упомянуть Юрия Жукова, А. Е. Павлюкова и Александра Бастрыкина[338]. Кроме того, эта тема активно разрабатывается журналистами и в популярных изданиях, посвященных советской послевоенной истории.
Глава 7. 1 Декабря 1934 г.
Что мы знаем сегодня о событиях, которые произошли в тот роковой день? По поводу этого убийства у историков и других заинтересованных лиц возникает множество вопросов. Зачем Киров прибыл в Смольный в этот день? Как Николаеву удалось войти в здание и подняться на третий этаж и пройти к кабинету Кирова? Почему Кирова не сопровождали в кабинет охранники в момент убийства? Сколько людей и в каком месте находились в главном коридоре третьего этажа Смольного? Сколько времени прошло между двумя выстрелами и что происходило в эти секунды? Действительно ли Николаева ударили по голове, и если да, то кто это сделал? Что случилось с револьвером Николаева? Были ли у Николаева помощники в Смольном? И мог ли там находиться еще один убийца, кроме Николаева? Саботировало ли ленинградское управление НКВД расследование убийства? Что делали Киров и Николаев накануне убийства? Какова была реакция Сталина и других партийных руководителей, когда им сообщили об убийстве?
Какими же источниками мы располагаем? Во-первых, имеются показания свидетелей из Смольного, допрошенных в день убийства и позже. 1 декабря были допрошены по меньшей мере 10 свидетелей. Имеется также протокол допроса Николаева вечером того же дня и в следующие дни. Его жена также была допрошена. Сегодня исследователи имеют доступ к протоколам допросов[339]. Кроме того, имеются материалы различных комиссий по расследованию этого убийства, созданных во времена Хрущева и Горбачева[340]. Комиссии изучали протоколы допросов и письменные показания разных людей Центральной контрольной комиссии КПСС или непосредственно этим комиссиям. Значительная часть этих материалов была опубликована. Наконец, есть воспоминания людей, которые были в Смольном в день убийства (или же утверждали, что были там).
Очевидно, что показания, снятые во время работы комиссий по расследованию, т. е. через несколько десятилетий после убийства, нельзя считать такими же ценными источниками информации, как протоколы допросов, полученных сразу после убийства. То же самое можно сказать и о мемуарах, написанных много лет спустя после данных событий.
Утром 1 декабря Киров находился у себя дома и готовил речь, с которой он собирался выступить вечером этого дня на собрании партактива в Таврическом дворце. Он несколько раз звонил в Смольный и просил выслать ему материалы, необходимые для подготовки речи. По свидетельству М. Ф. Федоровой, она привозила из Смольного Кирову в этот день необходимые ему для работы материалы не менее четырех раз; последний раз — в 14 час. 30 мин.[341]
В 15 час. 00 мин. в кабинете Михаила Чудова, второго секретаря Ленинградского обкома партии и заместителя Кирова, проходило совещание комиссии высших должностных лиц партии, которая должна была выработать предложения по резолюции совместного собрания ленинградских областной и городской парторганизаций, намеченного на следующий день. Киров не планировал присутствовать на совещании в кабинете Чудова. По всей видимости, он не планировал приезжать в Смольный в течение всего того дня, а хотел сразу ехать на собрание в Таврический дворец. Это подтверждается запиской, которую он послал своему коллеге Рослякову через члена секретариата обкома Свешникова. Это подтверждается также и двумя телефонными звонками Кирова Чудову между 15 час. 00 мин. и 15 час. 30 мин. во время совещания в его кабинете: он хотел знать, как проходит совещание. Таким образом, в Смольном Кирова не ждали[342].
Примерно в 16 час. 00 мин. Киров позвонил своему шоферу и попросил его подать автомобиль. До этого момента никто не знал о его намерении заехать в Смольный по пути на собрание в Таврическом дворце. Разумеется, Николаев также не мог заранее узнать об этом.
Итак, почему же Киров внезапно решил отправиться в Смольный? Предполагалось, что кто-то позвонил ему с такой просьбой[343]. Тем не менее никаких подтверждений этому не найдено, и ни один свидетель никогда ничего не говорил о подобном телефонном разговоре. По словам П. П. Семячкина, партийного чиновника, который встретился с Кировым на ступеньках Смольного, тот сказал ему, что идет на совещание комиссии[344].
После звонка шоферу Киров вышел на улицу. После небольшой прогулки пешком он сел в автомобиль и отправился в Смольный. Он вошел в здание не через тот вход, которым обычно пользовались секретари обкома, а через главный подъезд. Здесь незадолго до 16 час. 30 мин. он встретился с охранниками НКВД, которых предупредил о приезде Кирова комендант Смольного Александр Михайльченко; того, в свою очередь, предупредил об этом, по всей видимости, шофер Кирова — такова была обычная процедура. Один из охранников, Борисов, был обязан, как всегда, сопровождать Кирова в Смольном. Группа охранников, включая Борисова, проводила Кирова до поста охраны между вторым и третьим этажами[345]. Как мы видим, Борисов играл важную роль в деле Кирова; всего через день он стал жертвой серьезной автомобильной аварии, которая случилась, когда он направлялся на допрос к Сталину и другим партийным руководителям. Как мы увидим позднее в гл. 10, данное событие считается одним из самых подозрительных обстоятельств этого дела.
На лестнице между вторым и третьим этажами Киров встретился с Семячкиным и остановил его для краткой беседы. В главном коридоре третьего этажа он также обменялся несколькими словами с другим партийным секретарем, Н. Г. Федоровым, перед тем как продолжить свой путь дальше. Доведя Кирова до поста охраны, охранники пошли обратно вниз по лестнице, а Киров в сопровождении Борисова проследовал по коридору к своему кабинету. (См. ил.)
Давайте оставим на время Кирова и посмотрим перемещения Николаева в этот день. Во время допроса в НКВД Николаев сказал, что он хотел побывать 1 декабря на собрании партактива в Таврическом дворце и старался получить для этого пропуск[346]. Он дважды звонил своей жене на работу в надежде, что она поможет, но у нее ничего не получилось. Тогда он обратился с просьбой в местную парторганизацию и снова безуспешно. Тогда он отправился в Смольный с тем, чтобы связаться со своими знакомыми, которые помогли бы
Место преступления*
Третий этаж Смольного, время преступления — 16 час. 30 мин.
1 декабря 1934 г.
* По данным Кирилиной (2001 г. С. 213.) и показаниям свидетелей, полученными во время допросов 1 декабря и позже (РГАСПИ. Ф. 671. Oп. 1. Д. 113-114).
ему с пропуском. Он прибыл в Смольный в 13 час. 30 мин. и ходил из кабинета в кабинет с просьбами достать ему пропуск в Таврический дворец[347].
Последовательность событий, изложенная Николаевым, подтверждается показаниями А. П. Бауэр-Румянцева и других. И позднее несколько человек были исключены из партии за сообщение Николаеву «сведений о работе обкома и, в частности, о товарище Кирове»[348].
Попытка Николаева получить пропуск на совещание партактива окончилась неудачей. Однако один из работников обкома, Петрашевич, сказал ему, что, возможно, ему удастся организовать пропуск, и попросил подойти попозже[349]. Николаев вышел из Смольного и бродил вокруг здания. Он вернулся в Смольный в 16 час. 30 мин., поднялся на третий этаж и зашел в туалет. В протоколе его допроса от 3 декабря указано следующее: «Выйдя из уборной, повернул налево. Сделав два-три шага я увидел, что навстречу мне, по правой стене коридора идет Сергей Миронович КИРОВ на расстоянии от меня 15-20 шагов»[350].
Большинство старых описаний перемещений Кирова и Николаева до момента убийства некорректны. Так, Антонов-Овсеенко вполне справедливо пишет, что вопрос о поездке в Смольный не был решен до четырех часов дня[351]. Но далее он выдвигает фантастическую, маловероятную версию, не подтвержденную какими-либо свидетельствами. Антонов-Овсеенко считает, что Николаев был в Таврическом дворце и ожидал там появления Кирова. Однако он внезапно узнал о намерении Кирова сначала поехать в Смольной и понял, что ему удобнее осуществить свой замысел там. Поэтому Николаев отправился в Смольный, поднялся на третий этаж и спрятался в туалете. И тут прибыл автомобиль Кирова...
Роберт Конквест также допускает ошибку, утверждая, что после прибытия в Смольный Киров встречался с Чудовым и другими во время заседания комиссии. Показания свидетелей и воспоминания Рослякова свидетельствуют о том, что участники совещания не видели живого Кирова, они увидели его уже лежащим на полу за пределами кабинета Чудова[352]. Антонов-Овсеенко и Конквест полагают, что в момент прибытия Кирова в Смольный никаких охранников там не было[353]. Как мы видим, это не соответствует действительности. Также Антонов-Овсеенко и Конквест ошибочно утверждают, что Борисова задержали сотрудники НКВД, и поэтому он не мог сопровождать Кирова на третий этаж.
Некоторых удивляет тот факт, что Николаеву удалось беспрепятственно войти в Смольный и подняться в коридор, где располагался кабинет Кирова[354]. Однако Михаил Росляков, один из ближайших коллег Кирова, работавших с ним в Смольном, поясняет, что ничего удивительного в этом нет. Доступ на первый и второй этажи Смольного не ограничивался. Для того чтобы пройти на третий этаж, где находились кабинеты партийного руководства (в т. ч. и кабинет Кирова), надо было всего лишь предъявить партбилет[355]. Для члена партии Николаева это не являлось проблемой. Когда на допросе 3 декабря его спросили, как он попал в Смольный, Николаев ответил, что он просто предъявил свой партбилет[356]. Александр Яковлев считает, однако, что в то время для прохода на третий этаж требовался специальный пропуск[357]. Тем не менее это не подтверждается материалами комиссии, которую возглавлял сам Яковлев. Специальный пропуск требовался только беспартийным[358]. Также следует отметить, что некоторые свидетели говорили, что у Николаева имелся документ, который удостоверял, что с 1931 г. он являлся работником обкома[359]. Факт, что Николаев сохранил у себя этот документ после ухода с работы в обкоме, Яковлев считает подозрительным.
До этого момента никаких существенных расхождений в показаниях свидетелей о действиях и передвижениях Кирова и Николаева в день убийства не отмечается. Предшествующие убийству события также ясны. Давайте проверим показания Николаева от 3 декабря о его действиях после того, как он вышел из туалета на третьем этаже и увидел Кирова:
Я, увидев Сергея Мироновича КИРОВА, сначала остановился и отвернулся задом к нему, так, что когда он прошел мимо меня, я смотрел ему вслед в спину. Пропустив КИРОВА от себя на 10-15 шагов я заметил, что на большом расстоянии от нас никого нет. Тогда я пошел за КИРОВЫМ вслед, постепенно нагоняя его. Когда КИРОВ завернул за угол, налево к своему кабинету, расположение которого мне было хорошо известно, вся половина коридора была пуста — я подбежал шагов пять, вынул на-бегу наган из кармана, навел дуло на голову КИРОВА и сделал один выстрел в затылок. КИРОВ мгновенно упал лицом вниз[360].
За день до этого Николаев сделал аналогичное заявление: «Как только Киров прошел мимо меня, я пошел вслед за ним и с расстояния 2-4-х шагов выстрелил ему в затылок»[361]. Во время допроса 9 декабря он показал следующее: «Позади КИРОВА не было никого на расстоянии до 40 шагов, я пошел за КИРОВЫМ. Когда он завернул за угол коридора, я приблизился к нему на расстояние примерно пять шагов и выстрелил ему в затылок...»[362]
Пока не прозвучал первый выстрел, свидетелей убийства не было, и нам приходится полагаться только на показания Николаева. Но, как выясняется, свидетели событий до и после первого выстрела все-таки были.
Давайте посмотрим, где же находился Борисов, т. е. охранник, который должен был сопровождать Кирова. В работах об убийстве Кирова Борисова часто называют его телохранителем. Но считать его «личным телохранителем» некорректно: Борисов работал в оперативном отделе Управления НКВД по Ленинградской области и помогал охранять Смольный. В его обязанности входило сопровождать Кирова из вестибюля Смольного до кабинета Кирова, после чего он должен был находиться на посту у кабинета до тех пор, пока Киров был там[363].
В течение многих лет одним из наиболее часто упоминаемых подозрительных обстоятельств было то, что Борисов отстал от Кирова, когда тот шел по коридору третьего этажа. «Почему он отстал? Не задержал ли его кто-нибудь?» - задает вопросы Эми Найт[364]. Роберт Конквест идет еще дальше: «Даже Борисова, главного телохранителя Кирова, который согласно инструкциям должен был неотлучно находиться рядом, нигде не было видно, хотя он сопровождал Кирова от входа в Смольный»[365].
Однако Борисов присутствовал на месте убийства, и, когда Конквест писал эти строки, это было хорошо известно. На самом деле Борисов находился в коридоре третьего этажа и сопровождал Кирова, что подтверждается показаниями Н. М. Дурейко, ответственного за охрану данного этажа. Когда Дурейко понял, что Киров прибыл, он пошел ему навстречу по коридору. Он утверждает, что «его [Кирова] сзади сопровождал т. БОРИСОВ»[366].
В показаниях Борисов так описывает свой путь за Кировым по коридору третьего этажа:
Я шел по коридору от него на расстоянии 20 шагов. Не доходя двух шагов до поворота в левый коридор я услыхал выстрел. Пока я вытащил револьвер из кабуры и взвел курок, я услышал второй выстрел. Выбежав на левый коридор, я увидел двух лежащих у дверей приемной т. ЧУДОВА. Лежали они на расстоянии ¾ метра друг от друга. В стороне от них лежал наган. В том же коридоре я видел находился монтер Обкома ПЛАТОЧ. Тут же выбежали из дверей работники Обкома. Их фамилии не помню[367].
Согласно его показаниям, когда раздался второй выстрел, Борисов еще не дошел до примыкающего коридора. Он также сказал, что видел членов обкома, которые появились после этого в коридоре. Однако, по воспоминаниям Рослякова, Борисов бежал ПОСЛЕ Рослякова и других участников совещания, высыпавших в коридор.
Тем не менее нет ничего странного (как об этом говорится во многих работах, посвященных этому убийству) в том, что Борисов не шел рядом с Кировым. Известно, что Киров не любил, когда за ним следовали телохранители. Несмотря на утверждения Конквеста, охранники Кирова получили приказ быть незаметными и держаться подальше от его глаз[368]. Так что это было нормальное поведение охранников — следовать за Кировым на определенном расстоянии. Этот факт подтверждается свидетельством одного из охранников, который в этот день сопровождал Кирова из дома в Смольный[369]. Один из работников НКВД, прибывший в Смольный сразу после убийства, засвидетельствовал слова рыдающего Борисова, что он находился в 20-30 м позади Кирова. Когда его спросили, почему он не шел ближе, Борисов ответил, что Кирову не нравилось, когда охранники следовали сразу за ним[370].
В дополнение следует отметить, что ссылки на «медлительность» Борисова неправомерны. Борисов утверждал, что находился в главном коридоре всего в двадцати (максимум — в тридцати) шагах от Кирова и после первого выстрела был всего в двух шагах от угла примыкающего коридора. Борисов также утверждал, что он повернул за угол до того или, возможно, в тот самый момент, когда в коридор выбежали члены обкома. У Борисова, конечно, были все причины отрицать, что между ним и Кировым было большое расстояние, и его показания не обязательно принимать за чистую монету. Однако, как мы видим, современные данные свидетельствуют, что Борисов действительно шел по коридору за Кировым.
Эми Найт не верит утверждениям Борисова, что он находился не более чем в двадцати шагах от Кирова, т. к. в этом случае он увидел бы Николаева, идущего за Кировым[371]. Но Борисов мог видеть Николаева, который не вызвал у него никаких подозрений, потому что наличие большого числа людей в этом коридоре было вполне обычным явлением. Имеются свидетельства, что в этом коридоре в момент прохождения Кирова действительно было много людей (мы вернемся к этому вопросу позже). И даже если Борисов действительно не заметил Николаева, то это можно объяснить целым рядом причин, не вызывающих никаких подозрений.
Борисову было в то время около пятидесяти лет, и его характеризуют как физически слабого, нерешительного и немногословного человека[372]. Это обстоятельство также считается подозрительным. Однако если, как утверждает Эми Найт, охране Кирова действительно были даны указания не привлекать к себе внимания и держаться все поля его зрения, то тогда «спокойный и ненавязчивый» Борисов «хорошо годился для своей работы»[373].
С. А. Платоч[374] работал в Смольном электромонтером[375]. Перед самым убийством он заменял перегоревшие лампочки в комнатах главного коридора третьего этажа (с лампочками примыкающего коридора все было в порядке). В главном коридоре он встретил кладовщика Смольного Г. Г. Васильева. Васильев возвращался в свою комнату после того, как взял несколько пишущих машинок для собрания партактива, которое намечалось этим вечером в Таврическом дворце. Он открыл застекленную дверь в конце примыкающего коридора для того, чтобы работники, выделенные для переноса пишущих машинок, имели доступ к лифту за этой застекленной дверью. В показаниях, записанных 1 декабря, он сообщил следующее:
...я направился к себе в комнату — № 451. По дороге я вижу, что идет т. КИРОВ. Я счел неудобным, что стеклянная дверь открыта и послал встретившегося мне т. ПЛАТЫЧА[376], чтобы ее он закрыл и продолжал идти к себе в комнату. Не успел я сделать двух шагов, как раздался выстрел. Я повернул обратно, добежал до угла левого коридора, как раздался второй выстрел и я увидел, что лежат двое, я схватился за голову и подумал, что наверное тов. КИРОВА убили[377].
Из показаний Платоча, записанных в тот же день: '
ВАСИЛЬЕВ попросил меня закрыть стеклянную дверь в левом коридоре, которая ведет в 4-ю столовую. Я побежал впереди тов. КИРОВА шагов на 8, вдруг услышал сзади выстрел, когда я обернулся, раздался второй выстрел. Я увидел, что тов. КИРОВ лежит, а второй медленно опускается на пол, опираясь на стенку. У этого человека в руках находился «наган», который я взял у него из рук[378], когда я у стрелявшего в т. КИРОВА взял «наган» он был, как будто без чувств[379].
Из вышеприведенных показаний следует, что Платоч и Васильев встретились и увидели идущего навстречу к ним Кирова. Потом Платоч обогнал Кирова для того, чтобы закрыть застекленную дверь в конце примыкающего коридора, тогда как Васильев продолжал путь к своей комнате; в это время прозвучал первый выстрел. Эти показания были сняты несколько часов спустя после убийства раздельно.
В других показаниях Платоча, полученных через короткое время после убийства, повторяется приведенная выше версия событий до того момента, когда Платоч повернулся, услышав первый выстрел и увидел Николаева, медленно сползающего на пол. Далее он сказал: «Я бросился бежать по направлению к этому человеку, т. к. догадался, что именно он стрелял. Подбежав к нему, поднял с пола лежащий НАГАН, отбросил его в сторону и нанес стрелявшему два удара кулаком по лицу»[380].
Эти две версии не противоречат друг другу за исключением в части, в которой говорится о местоположении револьвера. Последняя версия дополняет первую. То, что в первой версии не ничего не говорится об ударах, но это не вина Платоча. По словам следователя А. И. Молочникова, Платоч упоминал эти детали тоже во время первого допроса, однако тогда Молочников не внес их в протокол[381].
Платоч пережил сталинский террор и Вторую мировую войну; в хрущевские времена его допрашивала одна из комиссий по расследованию дела Кирова. В ее материалах изложена совершенно другая версия событий. По этой версии в конце бокового коридора находились Платоч, Васильев и еще один человек по фамилии Лионикин. Когда прогремел первый выстрел, Платоч стоял на стремянке и менял перегоревшую лампочку. Он повернулся, и, поняв, что случилось, бросил в Николаева молоток, который попал тому в голову[382]. Эта версия была представлена примерно через тридцать лет после событий 1 декабря 1934 г., и никак не соответствует показаниям самого Платоча, которые он давал сразу же после убийства. Также она не соответствует и показаниям Васильева, которые тот дал сразу после убийства.
Представляется, что единственным человеком (кроме Кирова и Николаева), который находился в примыкающем коридоре, был электрик Платоч. По его словам, он стоял спиной к Кирову примерно в восьми шагах. По данным Молочникова, который допрашивал Платоча 1 декабря, тот сказал ему, что не увидел никого перед собой, когда обогнал Кирова[383]. В своих показаниях в день убийства Платоч заявил, что он услышал выстрел, повернулся и после этого услышал еще один выстрел. Однако что же случилось между двумя этими выстрелами? Платоч об этом ничего не говорит; таким образом, здесь в его показаниях имеется пробел, который вызывает ряд вопросов. Первый вопрос: сколько времени прошло между первым и вторым выстрелами. Второй вопрос: что увидел Платоч и что он делал между двумя выстрелами. Третий же вопрос можно сформулировать так: почему Платоч ничего не сказал, что он видел и что делал в это время?
В том, что касается времени, которое прошло между выстрелами, то показания существенно разнятся. Если одни свидетели оценивают этот промежуток «не более чем полминуты», другие — 40-60 сек., а третьи — «не более минуты». В четвертом показании, которое в отличие от остальных было снято в день убийства, утверждается, что между первым и вторым выстрелом прошло от пяти до семи секунд[384]. В процитированных выше показаниях Борисова сказано: «Не доходя двух шагов до поворота в левый коридор, я услыхал выстрел. Пока я вытащил револьвер из кабуры и взвел курок, я услышал второй выстрел». Если понимать эти слова буквально, то получается, что между двумя выстрелами прошло всего несколько секунд. В реальности, видимо, револьвер вообще не был заряжен[385]. Это позволяет предположить, что прошло еще несколько секунд. Васильев, который просил Платоча закрыть стеклянную дверь в конце бокового коридора, говорил, что после этого он продолжил путь в свою комнату. Однако прежде, чем он до нее дошел, раздался первый выстрел, после чего Васильев повернулся и побежал назад. Когда он добежал до угла бокового коридора, прозвучал второй выстрел[386]. Здесь нет точных указаний на расстояние, которое он успел пройти после того, как разминулся с Платочем и услышал первый выстрел. Во время допроса в день убийства он утверждал, что успел сделать до этого момента всего «пару шагов». Однако не следует воспринимать это буквально. Время с момента прохода мимо Платоча и до первого выстрела было таким же, какое потребовалось Платочу для того, чтобы догнать и обойти Кирова; таким образом, Васильеву потребовалось больше времени, чем нужно для «пары шагов». На основании всего этого можно сделать очень приблизительные выводы. Показания Борисова и Васильева предполагают, что между двумя выстрелами прошло какое-то время; но нет никаких данных о том, что оно составляло полминуты или больше. Это не соответствует также и тому факту, что участники совещания в кабинете Чудова выскочили из него только после второго выстрела. Кроме того, «пробел» в показаниях Платоча вряд ли длился столько времени. Таким образом, нам приходится игнорировать те показания, из которых следует, что между двумя выстрелами прошло не менее 30 секунд. Это время легко переоценить, особенно задним числом. Представляется, однако, что наиболее разумно было бы оценить его продолжительность в 5-7 сек.
Чем же можно объяснить пробел в показаниях Платоча? Как мы уже знаем, первоначальные допросы свидетелей в день убийства были очень краткими и плохо подготовленными. Дело в том, что следователи иногда не записывали того, что им говорили. Так, в своем заявлении, сделанном в течение недели после убийства, следователь Молочников, который допрашивал Платоча 1 декабря, утверждал, что тот был напуган первым выстрелом и «отскочил в сторону»[387]. Согласно же показаниям Платоча, до второго выстрела он не оборачивался.
Наиболее вероятным объяснением этого является то, что Платоч был в большей или меньшей степени напуган первым выстрелом, о чем говорится и в протоколе Молочникова. Платочу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что же происходит. Так, во время допроса 2 декабря Платоч сказал, что его очень расстроило то, что произошло. Когда его спросили, кто еще находился в коридоре, он повторил, что из-за своего шокового состояния он не может вспомнить никого, кроме Чудова и коменданта Смольного Михайльченко. Однако и здесь память его подводит. Хотя Чудов и появился в коридоре достаточно быстро, Михайльченко, вероятно, находился в своем кабинете двумя этажами ниже и мог даже не слышать выстрелов. Его вызвали, и он прибыл на место преступления только через полторы-две минуты[388].
Однако как насчет показаний Николаева на допросе 3 декабря, и что же произошло после его смертельного выстрела?
Я повернулся назад, чтобы предотвратить нападение на себя сзади, взвел курок и сделал выстрел, имея намерение попасть себе в висок. В момент взвода курка из кабинета напротив выскочил человек в форме ГПУ[389] и я поторопился выстрелить в себя. Я почувствовал удар в голову и свалился[390].
Сделанное через почти тридцать лет после событий заявление Платоча о том, что это он бросил молоток в голову Николаева, расходится с тем, что он и другие свидетели говорили в день убийства. Итак, давайте поищем другие объяснения удара, полученного Николаевым. Как насчет человека в форме НКВД, которого Николаев увидел выходящим из комнаты напротив? Следует отметить, что Платоч, Борисов и Васильев никогда не упоминали об этом человеке. Это не означает, однако, что он не существовал. Кирилина, полагает, что им мог быть Борисов или Дурейко, охранник, отвечавший за третий этаж Смольного[391]. Как мы знаем из его слов, когда раздался второй выстрел, Борисов еще не успел завернуть за угол. Когда он завернул, Николаев уже лежал без сознания на полу. Это подтверждают и другие свидетели[392].
По данным Кирилиной, после этого Борисов якобы вбежал в секретный отдел (т. е. в комнату напротив кабинета Чудова, где Николаев предположительно видел человека в форме НКВД) для того, чтобы позвонить коменданту Смольного Михайльченко[393]. Кирилина не приводит по этому факту источников сведений; также ни Борисов, ни Михайльченко ничего не говорят об этом в своих показаниях. Но если Николаев действительно видел, как Борисов выходил из секретного отдела, то это могло быть только после того, как он пришел в сознание, а не между первым и вторым выстрелом. И если заявление Дурейко соответствует истине, то Николаев не мог его видеть. Как показал Дурейко, он появился на месте преступления только после обоих выстрелов и увидел лежащего на полу Николаева[394].
Имеется также и сделанное в то же время свидетельство М. Д. Лионикина, инструктора Ленинградского горкома партии. В своих показаниях от 1 декабря он заявил следующее:
Я в момент выстрелов находился в прихожей Секретного Отдела Обкома. Раздался первый выстрел, я бросил бумаги, приоткрыл дверь, ведущую в коридор, увидел человека с наганом в руке, который кричал размахивая револьвером над головой. Я призакрыл дверь. Он произвел второй выстрел и упал. После этого я и работники Секретного Отдела вышли из прихожей в коридор[395].
Человеком, которого Николаев увидел выходящим из двери на другой стороне коридора перед тем, как произвести второй выстрел, возможно, был Лионикин. Неясно, однако, был ли он в форме НКВД. Так как он вышел из помещения секретного отдела, вероятно, что он действительно носил форму НКВД: комендатура Смольного являлась подразделением Ленинградского управления НКВД[396]. Даже если Лионикин и не носил форму НКВД, то Николаев в приступе истерики мог все перепутать. Так или иначе, но Лионикин никак не мог напасть на Николаева. Лионикин тоже ничего не говорит об этом в своих показаниях.
Насколько нам известно, свидетелями событий между первым и вторым выстрелами были только два человека — Платоч и Лионикин. Никто из них не говорил о нападении на Николаева, и если такой человек действительно существовал, то они бы его увидели. Одно возможное объяснение этим противоречиям — этого человека просто не было. После первого выстрела Николаев впал в истерику, что подтверждается показаниями Лионикина. Это также соответствует тому, что мы знаем о состоянии Николаева позднее в этот день и вечер (далее мы вернемся к этому вопросу). Приступ истерии может привести к потере сознания и без каких-либо внешних воздействий. Вполне можно представить, что Николаев размахивал револьвером у своей головы и мог ударить себя при выстреле или в результате отдачи.
Другое возможное объяснение: удар, о котором упоминает Николаев, был нанесен ему Платочем. В отчете, представленном членами Верховного Суда СССР Петуховым и Хомчиком по делу так называемого «Ленинградского центра», говорится, что при допросе Платоч заявил, что он нанес Николаеву удар по голове и «сбил его с ног»[397]. То есть Платоч ударил Николаева. В то же время из его показаний следует, что это произошло уже после того, как Николаев сполз на пол. Платоч не употреблял выражения «сбил с ног»: оно появилось в показаниях другого свидетеля. Один работник Ленсовета, Г. А. Ялозо, который находился в Смольном в день убийства по делам, говорил, что Лионикин пересказывал эту историю ему и другим людям. Как Лионикин в своих показаниях, так и Ялозо заявляли, что Николаев размахивал револьвером и пронзительно кричал. Однако далее произошло то, что не было отражено в протоколе допроса. «Стрелявший произвел еще один выстрел вверх (в потолок),
Это только одна из возможных интерпретаций данного свидетельства. Но существует, и возможность того, что Лионикин рассказал Ялозо, что Платоч ударил Николаева (это следует и из показаний самого Платоча), однако позднее его слова превратились во фразу «сбил с ног Николаева».
Почему история о том, что Платоч ударил (или сбил с ног) Николаева, не была включена в показания Лионикина, объяснить невозможно. Может быть, по каким-либо причинам Лионикин не упомянул об этом во время допроса так же, как удар Платоча не был отражен в протоколе следователем Молочниковым. Так или иначе, но протоколы допросов от 1 декабря составлены очень неряшливо. Они слишком краткие, следователи явно не готовы, их вопросы плохо сформулированы. Большая часть ответов, полученных во время допросов, не были, очевидно, отражены в протоколах. По словам Молочникова, он полагал, что у него еще будет возможность более подробно допросить свидетелей, но от него больше не требовали взять показания у некоторых свидетелей. Что же касается допроса Борисова, то он никак не мог предположить, что его первый допрос окажется и последним[399].
Все вместе эти показания показывают такую последовательность событий: после первого выстрела Николаева Платоч шарахнулся в сторону; Лионикин открыл дверь секретного отдела и увидел Николаева, размахивающего револьвером; Платоч пришел в себя и напал на Николаева, который повернулся, чтобы отразить его нападение, и попытался застрелиться, но не попал, отдачей револьвера его ударило в голову, он упал, после чего Платоч дважды ударил его в лицо. В альтернативном варианте Николаев снова пытался выстрелить и Платоч сбил его с ног.
Мы так подробно восстанавливали события между двумя выстрелами, т. к. есть версия, что Николаеву в Смольном кто-то помогал. Есть и такое мнение, что на самом деле убийцей был не Николаев. Мы вернемся к этому позднее.
Куда делся револьвер Николаева после его выстрелов? Как мы видим, во время допроса в день убийства Платоч сказал, что револьвер был в руке потерявшего сознание Николаева и Платоч забрал его. Однако в показаниях, записанных позже в этот же и следующий день, Платоч утверждает, что револьвер лежал на полу, он взял его и отбросил в сторону. Ни одна из версий Платоча не противоречит показаниям Борисова: когда Борисов появился на месте преступления, он увидел Платоча и револьвер, лежащий на полу возле Кирова и Николаева[400].
Видимо, утверждение Платоча, что первоначально револьвер находился в руке Николаева, не соответствует действительности. По крайней мере так считает Кирилина. Она указывает, что Николаев не мог держать револьвер в руке после удара по голове и падения[401]. Тем не менее, по свидетельству Рослякова, револьвер все еще оставался в руке убийцы до прихода Рослякова, и именно он вынул его из руки Николаева[402]. Показания Платоча, Борисова и некоторых других лиц, записанные в день убийства, не противоречат друг другу, и поэтому заявление Рослякова, сделанное почти тридцать лет спустя после событий, можно считать некорректным.
Расхождения в свидетельских показаниях (или же их неправильная интерпретация) и неоднозначность некоторых из упомянутых выше событий породили сомнения в том, что Николаев действительно был убийцей Кирова, или же в том, что он действовал в одиночку.
Во-первых, необходимо отметить, что Николаев никогда не отказывался от того, что стрелял в Кирова, и до 6 декабря он отрицал наличие сообщников. Более того, в 1966 г. подтвердился факт, что выстрелы действительно были сделаны из револьвера Николаева[403]. Тем не менее это не могло предотвратить возникновение различного рода слухов и версий, одна из которых якобы исходила от секретаря Сталина Александра Поскребышева. Он утверждал, что роковой выстрел сделал недавно принятый на службу сотрудник Ленинградского управления НКВД Горликов[404]. Как вспоминает Судоплатов, НКВД получил анонимное письмо, в котором говорилось, что настоящему убийце Кирова удалось спрятаться. Подобные слухи нельзя было сбрасывать со счетов. Министр госбезопасности Литвы Дмитрий Ефимов после войны получил приказ изучить сведения из анонимного письма, что убийца Кирова скрывается в одной из литовских деревень. Расследование проводилось под прямым надзором Контрольной комиссии ЦК КПСС. «Убийцы» не нашли, однако анонимного автора этого письма все же обнаружили: им оказался местный пьяница[405].
«Находки», появившиеся в эпоху гласности и после распада СССР, содержали невероятную историю, в которой фигурировал другой убийца. Ее рассказал Борис Шиф (возможно, бывший работник обкома), который якобы был в Смольном в день убийства и участвовал в совещании в кабинете Чудова. Он покинул совещание и из соседней комнаты хотел позвонить в больницу, где в родильном отделении находилась его жена. Но разговор с ней был прерван двумя выстрелами. Шиф отложил трубку в сторону и выбежал в коридор, появившись там первым. Шиф увидел Кирова и другого человека, лежащего на полу (Николаева). Якобы Шиф видел еще одного человека, который спрятал в карман оружие и быстро выскочил из коридора. Этим человеком был один их охранников Кирова. Шиф был уверен, что Кирова убил именно он, а не Николаев. Шиф знал имя этого человека, однако кем именно он был, история умалчивает. Эту историю рассказала дочь Шифа, которая якобы услышала ее от своей бабушки[406].
Это свидетельство из четвертых рук следует отклонить, как возможное недоразумение со стороны Шифа, как чистую фантазию или даже как сочетание того и другого. Так, он утверждал, что убийца прятал в карман пистолет, однако известно, что убийца использовал не пистолет, а лежавший на полу револьвер. Если эта история правдива, то показания Платоча и Лионикина являются полностью лживыми или фальсификацией. Кроме того, весьма странно, что Борисов и Дурейко, прибежавшие на место убийства, не заметили этого охранника. Теоретически, конечно, можно предположить, что показания, снятые в день убийства, были сфальсифицированы. Тогда это подразумевает заговор, задуманный следователями, в котором должно участвовать большое число работников НКВД, или же означает, что первоначальные протоколы допросов были заменены подделками. Однако маловероятно, что такие факты не всплыли во время расследования, проводившегося в хрущевскую эпоху, политическая задача которого заключалась в том, чтобы разоблачать заговоры НКВД и Сталина. Например, Платоч, который выступал перед комиссией Хрущева, непременно упомянул бы тогда охранника, который исчез сразу после выстрелов. В ходе расследования были бы обнаружены любые поддельные свидетельства.
Представитель Генеральной прокуратуры России Александр Бастрыкин также сомневается в том, что Николаев действительно был убийцей. В те времена свидетельства основывались только на признаниях. По его мнению, если бы дело Кирова расследовалось сегодня, то Николаев проходил бы по нему исключительно как свидетель[407]. Эми Найт также считает, что убийцей, возможно, был не Николаев. В своей книге она дает волю фантазии и предполагает, что кто-то, возможно, вложил револьвер в руку лежащего на полу Николаева[408]. Однако мы знаем, что пули были выпущены из револьвера Николаева. А что, если кто-то воспользовался его револьвером, а потом вложил его в руку Николаева? Это представляется довольно абсурдным предположением и без показаний Платоча и Лионикина.
Материалы комиссии по расследованию, созданной в 2004 г., усилили и спекуляции о другом убийце в этом деле. Основываясь на экспертизе повреждений от пули в кепке и одежде Кирова, комиссия пришла к выводу, что есть серьезные основания сомневаться в официальной версии убийства. По данным комиссии, «представляется наиболее вероятным, что в момент ранения Киров не находился в вертикальном положении»[409]. Комиссия не была знакома с показаниями Николаева или же не приняла во внимание показания других лиц, которые находились в Смольном во время убийства. Однако если бы она их рассмотрела, то и тогда теория о том, что Киров был застрелен не тогда, когда он стоял на ногах, не стала бы более правдоподобной.
По показаниям, главный коридор был пуст или почти пуст, и это обстоятельство использовалось как подтверждение того, что Борисов не шел за Кировым, т. к. в ином случае он увидел бы Николаева. Однако главный коридор был далеко не пустым. Кроме Кирова, Николаева и Борисова в нем находился и Васильев. Был там и Платоч — до того момента, пока Васильев не попросил его закрыть стеклянную дверь. Мы упоминали, что Киров остановился для того, чтобы обменяться несколькими словами с секретарем обкома Федотовым. Там был также и Дурейко, ответственный за охрану этажа. Когда ему сказали, что пребывает Киров, он прошелся по коридору с тем, чтобы очистить его от лишних людей. На углу двух коридоров он встретил незнакомца и попросил его уйти[410]. Этим человеком был директор ленинградского цирка М. Е. Цукерман, который ждал одного из участников совещания в кабинете Чудова. Цукерман заявил, что после выстрелов он видел Борисова, который заряжал свой револьвер. Кроме того, он сказал, что вместе с одним из секретарей Смольного Уткиным вбежал в коридор и увидел Кирова и еще одного человека, лежащего на полу. После этого они вернулись к входу в боковой коридор для того, чтобы останавливать бежавших туда людей. Цукерман также заявил, что инструктор горкома Никитина сказала ему, что видела Кирова, идущего по коридору, и поздоровалась с ним. Она также видела перед Кировым человека, в котором позднее опознала арестованного[411]. Федотова, которая ранее в этот день отвозила материалы для речи на квартиру Кирова, также находилась в это время в коридоре третьего этажа. Она видела Николаева, который стоял у стены, и отметила его достаточно странное поведение[412].
Таким образом, не считая Кирова и Николаева, мы насчитали в главном коридоре в момент прохождения по нему Кирова до девяти человек. Может быть, их было больше, но сколько именно, сказать трудно[413]. Васильев считает, что в тот день в Смольном «было вообще гораздо большее оживление, чем в другие дни, т. к. съехалось много народа в связи с предстоящим собранием партактива»[414]. Дурейко также подтверждает, что в коридоре было много людей, «которые шли в разных направлениях». Он считает, что их могло быть около ста человек[415]. Эта цифра, очевидно, не точна и мало соответствует другим свидетельствам, в т. ч. и словам Николаева о том, что он на расстоянии сорока шагов не увидел за Кировым никого. Источником данных в этом случае является копия показаний Дурейко. Представляется очевидным, что лишний ноль был по ошибке добавлен в протоколе показаний этого свидетеля или в его копии.
Ни в одних известных нам показаниях, снятых 1 декабря сразу после убийства, не содержится никаких неясностей (исключая вопрос местонахождения револьвера). Напротив, некоторые из них являются взаимно согласованными. Вместе с тем ясно, что в них могут быть ошибки; чего только стоят, например, показания Платоча о присутствии Михайльченко на месте преступления сразу после убийства. Отмечаются и другие расхождения в показаниях, полученных в день убийства и в последующие дни. Это относится, например, к различным оценкам времени между двумя выстрелами.
Таким образом, имеются расхождения между показаниями, снятыми в день убийства и в последующие дни, и показаниями и свидетельствами, полученными различными комиссиями по расследованию, записанными в мемуарах 1960-х гг. и более позднего времени. Как уже говорилось, показания Платоча в день убийства не соответствуют его словам более позднего времени. Другие расхождения в основном не так существенны. Мы уже упоминали показания Рослякова, что Борисов появился на месте преступления слишком поздно. Имеются также расхождения в показаниях, кто первым подбежал к Кирову и поднял ему голову, кто первым обыскал карманы Николаева и нашел его партбилет и другие документы и т. д. Однако подобные расхождения никак не меняют ход событий до момента убийства Кирова[416].
Во время убийства начальник Ленинградского управления НКВД Филипп Медведь находился в своем кабинете в управлении; ему позвонили и сообщили, что Киров убит. Вместе со своим заместителем Фоминым он немедленно выехал в Смольный[417]. Они прибыли туда через 10-15 мин. после убийства. По словам свидетелей, его пальто было расстегнуто, он выглядел растерянным[418]. Примерно через 20 мин. в управление НКВД поступил приказ направить в Смольный 30 сотрудников, который был немедленно выполнен; некоторым из них было поручено вести опросы свидетелей[419].
Кроме показаний вышеупомянутых свидетелей — Борисова, Платоча, Васильева, Дурейко, Лионикина, Ялозо и Цукермана — имеются также показания двух охранников Смольного, П. П. Лязукова и К. М. Паузера, предоставивших данные по охранникам, которые сопровождали Кирова до третьего этажа. Кроме того, был допрошен охранник Иванов, находившийся на посту третьего этажа[420]. Все они (может быть, и другие свидетели) были допрошены в день убийства. Некоторые протоколы таких допросов не обнаружены, и существуют только их копии без даты.
Поделиться книгой: