Помоги проекту - поделись книгой:
Этот медведь в лунном свете показался ей размером с носорога и хищнее целой стаи волков, даже до того, как зверь бесшумно, осторожно понюхал ее следы под самым-самым деревом — углубление между корнями, где девочка просидела несколько часов. Вряд ли больше получаса прошло с тех пор, когда зверь пробежал с другой стороны, всего метрах в пятидесяти от дерева; но тогда Катя сидела тихо и никак себя не обнаружила. Тогда неподвижный воздух не принес хищнику запаха, а следов девочки не было там, где первый раз пробежал зверь. Катя прекрасно понимала, что медведь охотился, искал добычу уже тогда, и если бы учуял или увидел ее — тут же повернулся бы в ее сторону, добежал бы до нее, убил и съел. И все равно медведь, который рвет дерн и мощно сопит, казался несравненно менее страшен, чем этот — бесшумно мчащийся за пока еще живой добычей.
И тут раздались первые звуки, услышанные Катей от этого охотящегося: зверь шумно втянул в себя воздух, и смачно, слюняво зачавкал. Что такое?! Зверь продолжал шумно чавкать, и чавкал так шумно и долго, что Катя вытянула шею, — посмотреть. А! Она совсем забыла про ведро! Медведь сунул в него башку и чавкал, пожирая ее малину. Даже в такой момент Катя пожалела своей ягоды: долго собирала ее, блуждала по болоту, заблудилась, а эта дрянь сейчас все сожрет в несколько минут! Потом уже, много позже, Катя поняла, что ведро с малиной спасло ей жизнь.
Голова медведя уже плохо входила в ведро, он не мог сожрать лежащего на дне, и сопение его гулко отдавалось окрест. Даже сейчас медведь не заворчал, раскачивая, а потом перевернув ведро — не стал предупреждать о себе, давать лишние шансы добыче, которую начал тропить[1]. Тут только до Кати дошла волна запаха от медведя — жуткая смесь тухлятины и специфической кислой вони, как будто от крупной собаки. Но когда пахнет псиной, это даже, пожалуй, приятно и уж конечно не противно. От медведя исходил холодный липкий смрад, нисколько не приятный человеку.
Катя не заметила момента, когда уже были четко слышны мягкие тяжелые скачки. Завороженная зверем, пожиравшим ее малину из ведра, девочка не сразу заметила, что медведей возле сосны уже двое. Второй медведь бежал откуда-то из леса, покрывающего хребет. Зверь мчался, делая огромные прыжки, как меховой шар, подпрыгивающий при толчках об землю. Этот второй медведь тоже молчал.
А вот первый зверь «заговорил». Катя сверху отлично видела, как хищно двинулся он вперед, подался на напряженных лапах — голова вытянута, продолжая собой позвоночник, уши прижаты. И вкрадчивое хищное ворчание понеслось навстречу второму.
Пришедший вторым уже не прыгал, не старался уменьшить расстояние; он встал почти в такую же позицию, как первый, и тоже начал издавать звуки. Только он не начал вкрадчиво, хищно ворчать, а стал как-то ритмично пофыркивать. Так и стоял, пофыркивал, и поза у него была все-таки менее агрессивная. Он даже поднял голову, шумно втянул в себя воздух — наверное, пытался уловить запах первого медведя, что-то кроме обычного смрада. Катя ясно увидела белый ошейник у него на груди — как салфетка, прикрывающая горло.
И тогда первый медведь вдруг дико рявкнул: так, что эхо пошло по горам, долго блуждало в распадках. Второй разинул пасть и зарычал, сильно оскаливая зубы: угрожал. Первый сделал рывок, словно собирался нападать, но шага через три остановился. Второй опять показал зубы, не сдвинувшись с места, и опять несколько раз фыркнул и гортанно заворчал, ритмично, словно запел горлом. Опять мелькнула белая салфетка.
И тут первый медведь прыгнул вперед. Катя не могла потом точно воспроизвести, как дрались эти два медведя. Кто кого и как бил лапами, хватал зубами, давил или пытался вцепиться в брюхо. Прах летел из-под всех восьми лап, куски дерна разлетались во все стороны. Вот клубок сцепившихся зверей налетел на сосенку толщиной с бедро взрослого человека; сосна с гулким треском сломалась, огромный коричневый клубок пролетел прямо по кроне, по веткам рухнувшего дерева. Звук был такой, словно дерево попросту лопнуло, и даже этот очень сильный звук перекрывал бешеный рев. Каждый звук подхватывало эхо и Катя не всегда понимала, ревет это зверь или это отдается из распадка. Раза три звери распадались, но и тогда они ревели, махали лапами, фыркали, издавали утробное, из недр туши идущее ворчание — для Кати это и было самое страшное.
Не сразу стало очевидно, что второй медведь сильнее первого. Катя не знала, сколько времени прошло, пока поле боя переместилось вниз по склону. Казалось, две геологические эпохи прошло, пока уже внизу, под склоном, кто-то помчался, сшибая деревца, приминая папоротник тушей. Треск, шум замирали в отдалении — как раз там, где бродила сегодня Катя. Впрочем, звери вылетели на противоположный склон долины, мчались друг за другом еще там. Катя не видела их, конечно, но отлично слышала, где медведи находятся.
И только теперь девочка вздохнула глубоко… так, что закружилась голова, и Катя поняла — долгое время она так и стояла на толстой ветке, прижавшись к стволу и затаив дыхание. Разжать руки оказалось еще труднее; Катя так вцепилась в дерево, что боль в кистях рук и пальцах не прошла еще несколько дней.
Но ведь медведи вернутся! Один из них побил другого, и сейчас вернется, чтобы съесть беспомощную жертву! Как вот один из них сожрал ее малину. Катя полезла еще выше, торопясь оказаться там, где не сможет лазить медведь. Какая-то маленькая птичка с отчаянным писком сорвалась почти из-под ее руки. Катя так никогда и не узнала, что это за птичка, и так и не поняла, как она могла спать при таком реве и грохоте. Но эта птичка, внезапный рывок с писком, шумом крыльев, опять сильно испугали Катю, и заставили ее передохнуть. Ну вот, под Катей уже гнутся ветки, тут ей самой не просто усидеть. Пусть возвращается медведь…
Но медведь и не думал вернуться. Ничто не нарушало тишину, мягкое мерцание месяца, покой летней прохладной ночи. Он двигается бесшумно? Но он и раньше пытался двигаться бесшумно, а Катя его сразу увидела, сверху-то. И что-то подсказывало Кате, какое-то неясное чувство, что зверя поблизости нет, и ее страхи окончились.
Трудно сказать, сколько времени прошло, когда Катя решилась спуститься хотя бы с этих тонких веток, качавшихся от каждого движения. Луна закатывалась, опускалась за лес, стало заметно темнее. Теперь Катя сидела на толстенной ветке, спустив ноги с одной и с другой стороны. Комарья уже не было; хоть юбка задиралась, не кусали. Привалившись к стволу спиной, Катя держалась за другую ветку правой рукой. Удобно, спокойно… и глаза девочки сами собой закрывались: было часа четыре, предутреннее время, когда сильней всего хочется спать, а Катя привыкла ложиться рано, до полуночи. Нет-нет, спать никак нельзя! Катя сидела, тараща в пространство глаза, изо всех сил стараясь не спать. И глаза у нее сами закрывались. Тем более, спадало напряжение, наступала реакция. Весь молодой Катин организм после перенесенного требовал: спать! Спать! Раза два девочка чуть не сорвалась с ветки на землю, и это было опаснее всего: ветка качалась метрах в четырех над землей. С одной стороны, хорошо — и на этой ветке медведь не мог бы ее сразу достать. Но и падать было высоко… Катя боялась упасть не только потому, что будет больно, но и чтобы не попасть в лапы медведю. И боясь поломать кость, из-за которой потом не сможет идти: ведь если ее не съест медведь, ей надо еще выйти на дорогу…
Катю морозило: била крупная дрожь, которая появляется у многих людей перед утром, а тут еще и нервы разыгрались: стоило смежить глаза, как наплывала слюнявая пасть, обдавала горячим дыханием. И невозможно вообразить, какие страшные глаза смотрели на Катю с морды зверя, снящегося ей за минуты, чуть ли не секунды ее контрабандного сна. Несмотря на теплую, плотную кофту, Кате было почти холодно.
Ба! Да ведь под утро медведи вовсе не опасные! Какая она глупая, что сидит здесь! Ведь медведи охотятся вечером, в сумерках, или в начале ночи… как охотился на нее
Катя соскользнула на землю и не выдержала, вскрикнула: так свело судорогой ноги. Вскрикнула и сразу же опять вцепилась в ствол: а вдруг зверь притаился поблизости и готовится броситься, как только она отойдет от ствола! Да нет, конечно же, медведь давным-давно спит! На свое счастье, Катя не была опытной охотницей, хорошо знавшей нравы медведей; недавно погибший отец мало рассказывал про свои дела и про зверей. Не была Катя и умной, начитанной девочкой, много знавшей из книг… да и самих книг она прочитала не так уж много. Почему «к счастью»? А потому, что Катя не знала, что медведи как раз «сумеречные животные» — охотятся они вечером и утром.
Но Катенька вообразила, что под утро ни один медведь ее не тронет, и осталась на земле, изо всех оставшихся сил растирая затекшие, сведенные судорогой ноги. На развороченной поляне все еще разило тухлятиной, кислым смрадом старого медведя, свисали клочья мха и травы с веток деревьев. Катю пугала эта поляна, место битвы медведей, но сил уходить уже не было. Девочка улеглась прямо там, где просидела несколько часов, между корней сосны и в двух шагах от опрокинутого на бок, придавленного ведра; и словно провалилась в крепкий сон.
Трудно сказать, сколько проспала Катя; вряд ли ее сон длился больше двух-трех часов, но проснулась она почти что совершенно отдохнувшей, да и кошмаров больше не было. А проснулась Катюша от холода, потому что в Сибири в августе уже стоит погода не летняя, а предосенняя, и вполне могут быть даже заморозки — тем более, в горах. Заморозок не настал, но спать на голой земле в одной кофте было никак невозможно, и Катя несколько минут согревалась, растирая себя руками, а потом подпрыгивая — сначала на одной ноге, потом на другой.
В животе бурчало, все мышцы болели после проклятой сосны. После того, как ее чуть не съели, Катя чувствовала себя психологически совершенно измученной, но свет раннего утра все изменял в лучшую сторону, Катя знала, куда надо идти, и от этого привычная бодрость вливалась в простенькое сознание девочки. Вот только еды никакой не было, и пока не вернется Катя домой — можно не рассчитывать, не будет…
Катя встала, прикидывая, как выходить ей к дороге, а по дороге — к деревне, когда ее накрыло первое утробное ворчание. То самое — идущее из глубины исполинской туши, вибрирующее, недовольное. И совсем близко! Распадки подхватили эхо, понесли его по тайге, и давно затихнув рядом с Катей, ворчание медведя много раз вернулось к ней издалека. Первобытные грозные звуки, красивые своей силой и первозданностью — но слышать их хорошо в записи, сидя в уютной квартире, в кресле или на диване. В лесу, издаваемые не магнитофоном, а живым и очень сильным зверем, они производят совсем особое впечатление.
Катя стиснула руки у груди, судорожно оглянулась. Ага, лучше всего бежать вон туда, в ту сторону! Только уже спустившись со склона, перебежав долину и почти вскарабкавшись на новый склон, Катя сообразила, что бежит не к дороге, а неизвестно куда. Но она, естественно, продолжала бежать так, чтобы оказаться как можно дальше… от источника этого звука. И только через полчаса, не меньше, Катя перешла на тихий, медленный шаг, утихомиривая сердце. Вроде бы, дорога была там… Взобравшись на хребет, Катя пыталась понять, откуда она начала путь и куда ей теперь лучше пойти. Ага, вот вроде бы, туда…
И почти сразу — новое ворчание, такое же громкое, свирепое. Зверь был как раз там, куда собиралась направиться Катя, и девочка шарахнулась по хребту, стала уходить как можно дальше. Но и там, впереди, был медведь! То ли прямо на хребте, стоило пройти еще метров триста, то ли в долинке, в зарослях малинника, но был. У Кати оставался один выход — продолжать бежать туда же, куда она уже бежала. И пришлось даже поторопиться, потому что уставшую, присевшую отдохнуть девочку ворчание буквально сдуло с удобного пенька, заставило почти что бежать дальше. Она понимала, что медведь, или целое стадо медведей, специально гонят ее куда-то… Хотела бы она знать, куда! И она понимала, что теперь ей будет совсем не просто найти дорогу, по которой они ехали вчера с Верой и Таней.
Солнце встало уже высоко, измученная девочка начала запинаться на ровном месте, карабкаться на каждый новый хребет становилось все труднее и труднее. Но остановиться не давали. Как-то Катя специально не побежала дальше после очередного ворчания: назло самой себе, назло зверю, назло своему страху, назло судьбе! Тогда зверь оглушительно рявкнул — судя по звуку, буквально метрах в тридцати, и Катя со сдавленным криком помчалась, не разбирая дороги. Ни разу медведь не показался ей, ни разу он не попытался догнать Катерину и съесть. Он только все время гнал ее вперед, к неизвестной Кате цели, и девочка даже не была уверена, один там медведь, или несколько: если один, почему рев идет из разных мест?
Раза два Кате начинало казаться, что вот здесь она была когда-то, что она знает этот склон или этот распадок, но ощущения эти были смутными, неясными — у Кати не было времени и сил, чтобы всмотреться и подумать. Вот очередной, как будто знакомый ей склон… Девочка еле плелась, а взобравшись на хребет, чуть не вскрикнула: хребет нависал над деревней! Вот она, Малая Речка, лежит перед ней в сиянии раннего дня! Солнце стояло высоко, и только тут до Кати дошло, что бежала она несколько часов. На обращенном к деревне склоне сосны прорежены, и ничто не мешало смотреть: под лучами солнца, внизу, сливался Ой с Малой речкой, стояли порядки домов, серо-коричневая лента дороги плавно переходит в улицу, и по ней движется маленькая унылая машинка, поднимает шлейф пыли.
Катя всхлипнула, как маленький ребенок, опустилась на покрытую хвоей, сухую землю. Гудели жуки, плыли пухлые белые облака, сияли обе речки под солнцем, и вот он, родительский дом, до него от силы километр. Бог мой, как гудели ноги, как колотилось сердце и бурчал живот, как ждала Катя, хватая ртом воздух, знакомого жуткого рыка… И не дождалась, не было утробного ворчания. Неужели он сюда меня и гнал?! Вместе со страхом перед зверем приходила благодарность, и вслед за ней вдруг появился новый страх: как все рассчитал медведь, как здорово пригнал ее домой! Может спасти — значит, имел власть и погубить… Какой-то это странный медведь, всемогущий! Появилось даже раздражение на медведя, как можно было бы рассердиться на человека: зачем помогает так сложно, причинив столько страданий?! Можно было бы гораздо проще, легче! Катя даже обернулась с опаской: вдруг медведь тут, совсем рядом, и понимает ее мысли?! Но конечно же, медведя рядом не было. Так же, как перед утром Катя почувствовала, что спуститься на землю не опасно, она поняла — медведя она больше не увидит. Это было и хорошо, и плохо: Катя уже хотела бы увидеть своего спасителя — хотя все еще страшно боялась.
Немного отдохнув, девочка начала спускаться, уже зная, на чьи задворки она выйдет.
Глава 3. Наблюдение за наблюдающим
Чем дольше жил Толстолапый, тем ниже ставил он человеческое племя, но, по справедливости, и интересовался им все больше и больше. Многое, слишком многое в людях заставляло его содрогаться от ненависти, но слишком хорошо он понимал — на одной злобе не поймешь этих странных существ с их сложным, странным поведением. Толстолапый любил наблюдать за этим племенем, и часто ему удавалось получить совершенно потрясающие сведения!
Любой житель леса вам скажет, что люди ухитряются ничего не замечать вокруг себя. Воскресни мамонты — и они могли бы жить в двух шагах от людей, чуть ли не выходить на обочины дорог, и люди будут «в упор не видеть» этих огромных зверей. Не замечают же они лосей, пока лоси не сожрут урожай на их участке, или не накакают чуть ли не на крыльце ихней дачи. Тогда люди будут махать руками, удивляться, возмущаться, и начнут бояться лосей, с которыми до сих пор жили бок о бок много лет, только не знали про них. А волки так вообще могут ходить за человеком, почти упираясь в него мордой, и человек потом поклянется, что где-где, а в лесу, по которому он прошел, нет и не может быть волков.
Всем известно, что у людей нет обоняния… ну будем считать, почти нет. Для этого им и нужны собаки, и если кого-то обманывать, то это именно собак. Толстолапый хорошо помнил, куда он положил прошлый раз канистру, и без труда ее нашел опять. Толстолапый мылся в реке часто, и совсем не был уверен, что запах понесет на деревню, но все-таки лучше принять меры. Толстолапый выдавил на траву, на землю густой, отвратительно пахнущей жидкости, и долго катался на ней. Канистру он сунул в прежнее место — пригодится, и пошел наблюдать за людьми, благоухая, словно склад с мазутом.
Запах вскоре подсказал ему, что здесь сидел, отдыхал человеческий детеныш. Хорошее место, видны логовища людей, и хорошо видно, что они делают. Интересные все-таки создания! Вон ходят возле реки, забрасывают в воду тонкие нитки — это Толстолапый может понять, это полезное дело — ловят рыбу. Толстолапый их прекрасно видит, а значит, и они его могут увидеть… Но вот что самое удивительное: люди возле реки его не видят, и не увидят никогда! Чтобы его заметили, Толстолапый должен закричать погромче, выстрелить в воздух или зажечь огонь… вот что самое удивительное!
А вон две самки человека гонят корову с рогами, и это уже дело совершенно бессмысленное и ненужное. Ну зачем они кормят этих глупых животных, которых вполне можно сразу съесть?! А люди, вот ведь смехота, не только сами не едят, но еще и стерегут, чтобы не съел никто другой, а зимой держат их в специальных домах и кормят сушеной травой. Все знают, что всего этого делать не надо, потому что в тайге полным-полно всяких животных, в том числе и таких, которых можно есть. И для чего люди не едят сразу коров, или этих глупых птичек, кур, Толстолапый не в силах понять. Сам бы он с удовольствием задавил бы нескольких кур, и не от голода, а чтобы не бегали и не орали. Заполошный куриный вопль несся с одного из дворов, дико раздражая Толстолапого.
А вон там что за дела? Почему столько людей, самцов и самок, махают руками и шумят, набиваются в один и тот же домик? А, это они радуются! Руки воздевают, обнимают друг друга, шумят. Ужасно шумные существа люди!
Ага… Этого надо ожидать! Вот двое… трое… уже четверо людей, одетые так, как они обычно ходят в лес. Вокруг прыгают, гавкают собаки, а у людей за плечами висят ружья. Толстолапый ощутил привычный позыв — тяжелую, мрачную ненависть. Ясное дело, сейчас отправятся его ловить! Детеныш им покажет, где его надо искать… Странно, детеныш что-то кричит, хватает этих людей за руки, о чем-то начинает умолять. Смотри-ка! И у них, людей, бывают случаи умственного просветления. Толстолапый с интересом наблюдал, как детеныша оттаскивают прочь, стискивают между двумя пожилыми, матерыми самками, насильно уводят в жилище. Детеныш еще упирается, упрямый!
Но люди с ружьями знают, где его искать, и скоро они будут тут… Жаль, придется сделать перерыв. Толстолапый двинулся в лес, стараясь отрывать лапами побольше кусков дерна, оставлял следы поглубже, позаметнее; в нескольких местах он навалил, и какая, вовсю крутил хвостом, разбрасывая пахучие кусочки кала. Пробежав несколько километров, Толстолапый дошел до ручья, и еще несколько километров шел по воде, пока не наткнулся на следы медведя, недавно пившего из этого же ручья.
Толстолапый прошел еще с километр по воде, попил из ручейка, мимоходом поймал увесистого хариуса, замеревшего в воде очень уж близко. Потом вышел из ручья и сделал круг по горам, по долам, устроился в знакомом ему месте, среди скальных выходов. Здесь, на каменистых склонах, на жестких хрящеватых тропинках, не оставалось следов. Толстолапый прилег в тени, и вскоре глубоко заснул. Было тепло и уютно, мирно жужжали насекомые, Толстолапый даже слопал двух жуков, залетевших почти что к нему в пасть.
Проснулся он только когда за сопками захлопали выстрелы, ветер донес бешеный лай, беспомощный рев, снова выстрелы. Ладно, и это я вам припомню… Толстолапый запомнил направление и опять каменно заснул.
Вечерело, когда Толстолапый окончательно проснулся и сразу побежал туда, где слышал выстрелы охотников. Ага, ага, вот и первая кровь на кустах! Отойдем немного назад… Вот тут собаки насели на медведя; медведь старый и глупый, спал себе, пережидал жару в малиннике. А собаки шли по его следу от самого ручья, это понятно. Вот тут он метался, рычал, а псы его держали на месте, не давали уйти и спастись. Так он и сидел в малиннике, бросался на собак, и как подоспели охотники — тут же попал и под выстрелы. Вот он бежал, все сильнее кренился направо, все сильней загребал правыми лапами, и справа же тянулась красная липкая струйка. Там, в кустах, это были еще отдельные пятна, а тут потекло постоянно. Судя по цвету, из печени, и значит, это уже конец. А вот тут его опять остановили собаки — то с полкилометра он бежал, не обращая на собак внимания, слишком напуганный стрельбой и ударами пуль, а тут не выдержал. Или попросту в него вцепились так, что он не смог дальше бежать? Вот, похоже, этот пес вцепился в медведя, и прямо так и ехал на нем, уперевшись лапами в землю.
Ага! Все-таки одного пса он зацепил, хотя и слабенько — вон дальше видно, что хромал, и что пятнала землю кровь, хоть и немного. А вот тут медведя опять остановили, и всерьез. Вон как он кидался на собак, какой шел тут бой, какая драка! И конечно же, тут поспели охотники; вот следы, один даже встал на колено, чтобы ты точно не ушел, медведь. Лужа крови, кусты сплошь забрызганы кровью. А дальше, от этого места, ты бежал по прямой. По самой обычной, по элементарной прямой, уже не думая прятаться. И вот оно место, где ты упал окончательно. Корчился, бился, царапал землю когтями, словно пытался подтянуться на передних лапах… И конечно же, не уполз, никуда не уползают те, из кого льется такой ручеек. Ста метров ты не сделал от того места, где тебя остановили второй раз.
Толстолапый внимательно осмотрел скорбное место, где люди разделали медведя: лужи крови, сизо-черную груду внутренностей — то, что оставили в лесу. Стаи мух взлетают, когда Толстолапый делает шаг в сторону этих останков. Остальное унесли охотники, ведь их было довольно много.
Толстолапый прикинул состояние внутренностей, время, когда он слышал выстрелы, расстояние до Малой Речки, и пришел к выводу — охотники должны быть уже там! Солнце только начало садиться, когда он был уже на прежнем месте, таком удобном для наблюдения, и опять благоухал мазутом.
Странно, почему нет суеты возле домов, откуда ушли люди с ружьями?! Неужели он в чем-то ошибся? А! Вот в чем дело! Со склона горы спускался тарахтящий на камнях, воющий двигателем «москвич». Вот тарахтелка приостановилась, что-то в ней заскрежетало очень жутко, и тут же двигатель взревел, из-под синей лакированной задницы вырвался сноп сизого дыма длиной по крайней мере с метр. У Толстолапого запершило в горле, затошнило, хотя он сидел далеко, зловоние бензинового перегара оставалось очень далеко. Ему хватало одного вида этой сизой гнусной колбасы, разносимой ветром во все стороны.
Толстолапый и раньше наблюдал такое — убив жителей леса, охотники разрубают его труп, выносят к дороге и разделяются — одни караулят, чтобы мясо не утащили другие хищники, а один бежит за машиной. Так им легче, хотя часто получается и дольше. Вот как сейчас, когда если бы шли пешком, несли бы медведя на себе — уже давно были бы в поселке.
Скрежеща и дребезжа, чудо техники все двигалось по улице, сидящий в «чуде» человек что-то кричал, и из домов выходили, слушали, приставляли руки козырьком, смотрели на эту машину. Из открытого багажника возвышалось красное и бурое — мясо и шкура медведя, которого уличили в том, что он пытался сожрать детеныша человека. Теперь люди сожрут его мясо и будут считать, что все в порядке, все совершенно справедливо, это только их самих есть нельзя. А настоящий преступник — медведь, который хотел убить мыслящее существо, давно не здесь, а километрах в сорока. Он больше не будет, он не посягнет на человека, но охотники тут ни при чем. Этим зверем займутся другие…
Вот останавливается машина, вот выносят окорока, бока, грудину, несут огромную, с колесо «москвича», голову. Все уносят в дом — законная добыча! А вот голову кладут на лавочку, и зверь страдальчески скалится, обнажает страшные клыки на тех, кто сейчас орут, шумят, приплясывают возле него. Охотников хлопают по плечам, по спинам, улыбаясь. Кричат что-то прямо в уши. Еще бы! Они отомстили за девочку, свершили великие дела, отвратили опасность от всех. Они шли против страшного зверя, огромного и злого, с длинными клыками и когтями, сильнее каждого из них в несколько раз. Они герои. Сегодня их будут поить и кормить в любом доме и считать, что приблизились к подвигу.
А к голове тоже подходят люди. Стоят, смотрят, тыкают пальцами, махают руками, разговаривают. Если они хотят что-то сказать своему врагу, то почему они говорят друг с другом, а не с ним? Они ведь больше говорят друг другу, чем голове… Это опять необъяснимо, опять появляются вдруг вещи ну совершенно непонятные. А люди и правда говорят друг с другом, обнимаются, смеются, только изредка тыкая пальцами в голову. И даже если тыкают — все равно говорят друг другу, а не голове. Эти вот двое молодых, самец и самка, так вообще стали трогать друг другу лица пальцами, а потом облизывать друг друга.
Ага, вот вышла и детеныш, юная самочка-полуребенок. С ней пожилая самка человека, все время что-то говорит детенышу. Как им не надоедает тарахтеть почти без перерыва?! Детеныш подошла к голове, самка уцепилась за детеныша, а детеныш стряхнула руку, и стала гладить голову, ласкать. Она тоже ничего не понимает; не понимает даже, что это вовсе не тот, кто ей помог, что это совсем другое существо. Но даже она, этот детеныш, понимает все-таки больше этих двух дурных визгливых самок. Вот они опять зажали между собой детеныша, галдят на всю деревню и весь лес, тащат детеныша с собой.
И еще долго наслаждался Толстолапый, наблюдая за удивительными нравами и странными поступками людей. Почти в темноте через деревню прошел старый самец человека, которого хорошо знал Толстолапый. У него тоже висело ружье, но Толстолапый знал — он никогда не стреляет. Наверное, чувствует себя беспомощным без ружья, — думал Толстолапый, пытаясь понять логику умного старика, который много знает про лес. Старик устал, он шел тяжелой медленной походкой, но тоже свернул к голове и долго слушал рассказы людей. Толстолапый видел, что он всех слушал внимательно, осмотрел голову, и о чем-то стал спрашивать охотников; а потом он стал качать головой из стороны в сторону, в чем-то из рассказов сомневаясь; и Толстолапый зауважал его еще больше, этого старого самца человека.
Погасал закат, многие самцы уже держали в руках бутылки с дрянной, резко пахнущей жидкостью, от которой делаются еще большими дураками. Тут уже совсем не интересно.
А вот что охотники, которые гонялись за ним днем, вваливаются в этот, давно примеченный Толстолапым дом, на самом краю этой деревни… Вот это, пожалуй, интересно!
Толстолапый прямо по хребту прошел до места, где имело смысл уже спускаться, и прошел глубоким распадком. Стоя почти на берегу бешено скачущей по камням, несущейся куда-то Малой Речки, он долго вынюхивал воздух. Вроде бы, все как обычно — много людей, собаки, пахнет железом и бензином, люди сидят во дворе. Толстолапый временами слышал взрывы хохота, многоголосый крик, но слова не различал — так, неопределенный шум. И кто там сидит, кроме старика, почти понимающего суть вещей? За забором ничего не видно.
Толстолапый выбрал момент и быстро перебрался через реку. Вплотную к забору хозяин поставил баню: двухэтажное монументальное сооружение, на втором этаже которого можно было жить. Толстолапый выглянул, чуть поднял голову над забором: так, сидят охотники, герои дня, сидит Умный Старик, чье имя на языке людей Толстолапый знал, но выговорить не мог. Сидели еще несколько человек, которых Толстолапый много раз видел входящими в этот дом, или знал, что они здесь и живут. От вида одного сидящего на крылечке стало холодно спине и сильно бухнуло сердце: это был самый страшный враг народа Толстолапого, и Толстолапый знал, как его зовут люди, хотя и не смог бы повторить: Маралов.
Надо было оставаться и послушать. Вплотную к стене бани подступала стена крапивы, и в нее-то плюхнулся Толстолапый. Так и залег, бесследно исчез в гуще крапивы, как будто его и не было здесь никогда.
Если бы Толстолапый мог понимать, кто собрался во дворе у Маралова, какие люди вели тут свои беседы, он еще сильнее захотел бы подслушать их разговор. Потому что не только охотники, герои дня, пришли отметиться перед начальством — а Маралов был для них хоть и небольшим, но начальством. Тут же, на осиновых чурбачках, а то и прямо на земле, усиленно дымили трое сыскарей — эти почти не выпускали изо рта папирос.
Были и другие гости, отличия которых от охотников и сыскарей понимал даже Толстолапый… и даже не столько понимал, сколько чувствовал острым инстинктом. Гости в этой группе отличались друг от друга сильнее, чем в первых двух, но сели все-таки отдельной кучкой, расположились в основном на одеяле, заботливо подстеленном Леной… Лена приехала не сама, а вместе с мужем, матерым ученым Михалычем. Эта пара уже побывала у Мараловых два года назад, пережив много странных и удивительных приключений[2].
С тех пор Михалыч осознал порочность сидячего образа жизни и даже немного похудел, но так и остался жизнерадостным подвижным колобком. Ну, и сделался за это время автором еще нескольких книг, папой еще одной дочки, членом еще нескольких научных сообществ, и влез еще в несколько историй одна другой невероятнее и опаснее. Все как обычно. Здесь, у Мараловых, Михалыч предполагал отдохнуть… тоже как обычно, и привез с собой семью: жену Лену и дочек Аполлинарию и Юлианию.
А на расстеленном одеяле присел еще сын Маралова, Андрей, который собирался одновременно и отдыхать, и делать важную научную работу. Потому что темой для дипломной работы у Андрея стали животные горных озер. Чтобы собрать нужный материал, предстояло сделать маршрут километров в триста протяженностью, по совершенно ненаселенным горам. Вообще-то ходить по таким местам одному — мягко говоря, неразумно. И мало найдется стран, где люди идут на такой риск. Скажем, в уставе Королевской конной полиции в Канаде прямо запрещено ходить по одному в «ненаселенку». Ходить по лесу надо по двое, а хорошо бы и по трое!
Будь Андрей сотрудником крупного академического института или, скажем, МГУ — учреждения, в котором неизбежны медкомиссии, куча подписей и согласований, не идти бы ему так… Потому что одиночные маршруты официально и в России запрещены. Но Андрей, студент выпускного курса, никаких расписок не давал, инструкций не слушал, и вполне мог сгинуть в тайге, никак не подведя свое начальство.
— Что, пойдешь смотреть свои озера?
— Естественно! Хочу выйти в августе, там в августе красивее всего.
Начальник рассеянно кивнул; оба знали, что Андрею этот маршрут необходим, значит, он в него точно пойдет. Андрей получил официальную командировку, кое-какое снаряжение, и с самого начала все знали, что в высокогорье он выйдет один.
Даже его папа, Дмитрий Сергеевич Маралов, был не против, и даже, в глубине души, не считал одиночный маршрут чем-то особенным. Он сам их немало провел, одиночных маршрутов по тайге.
Но раз путь в горы все равно лежал через папин дом, не мог же Андрей не погостить?! Вот он и гостил, в меру всеобщего удовольствия. Что характерно, в этот вечер Андрей Маралов сел на расстеленное Леной одеяло, в группе ученых. Стало быть, понимал, где его место.
А четвертым на одеяле, кроме Аполлинарии с Юлианией, пристроился хорошо знакомый Толстолапому Умный Старик, Владимир Дмитриевич Товстолес. Толстолапый, конечно же, не знал, что уже дед и прадед Товстолеса были учеными и дружили с предками Михалыча. Он не знал, что в отличие от прочих, Товстолес-то приехал в Саяны завершать свое исследование нравов и поведения медведей. Но если кого-то и уважал Толстолапый из собравшихся — не боялся, а именно уважал, вполне в человеческом смысле этого слова, то как раз этого смуглого сильного старика с длинным непроизносимым именем.
Толстолапый успел еще услышать: охотники кричали про то, что медведи в лесу «обнаглели», их пора всех истребить. А всерьез начал слушать с того места, где Товстолес стал возражать охотникам…
— Не далее как несколько дней назад я наблюдал… гм… наблюдал очень нестандартных медведей, — тихо, внятно выговаривал старый ученый, — все, что вы им приписываете, наверное, справедливо, но очень уж односторонне… Медведи разные, и это первое, что вам следует понять. Это вообще очень многовариантные животные.
— Ну, а когда они на людей нападают?! Этот вот, которой Катьку ловил?! С такими что делать прикажете?
— Если даже их надо стрелять, имейте в виду — тут же, в двух шагах может жить медведь, который никогда не нападет на подростка, на ребенка. И даже на охотника с ружьем.
— Это известно! Есть медведи, которые и раненые не бросаются!
— Так я же вам и говорю: сколько медведей, столько линий поведения. Это почти как люди.
— Уж и люди…
— Число вариантов поведения у медведей почти сравнимо с числом таких вариантов у людей. Это я говорю, чтобы вы понимали степень сложности проблемы. Я же не делаю пока никаких выводов, я просто говорю: звери, которых я наблюдал на пороге, ведут себя необычно. А насчет девочки… Вы уверены, что ее ночью гонял именно медведь?
Минуты две охотники возмущенно гомонили — так, что Толстолапый невольно морщился от шума, размахивали руками, а Умный Старик недоверчиво качал головой.
— Значит, уверены… А что вы убили именно того самого медведя? Того, который гонял?
Опять всплеск возмущенного шума, махания рук, покачивания головы. А Толстолапый еще сильней зауважал умного человека.
— Подождите, Владимир Дмитриевич… Тут у вас неувязка получается. Если не медведь гонял Катю, то кто? Она же его видела, медведя! Не прибеги Катька в поселок, точно сожрал бы…
Ангельская улыбка тронула лицо Умного Старика. Ангельская и ехидная.
— Э-эээ… Андрюха… Извините, что так вас называю…
— Я привык, все так меня называют!
— Ну ладно, Андрюха так Андрюха. Так вот слушайте, достопочтенный Андрюха: вы когда-нибудь встречали медведя, который не мог бы поймать человека? Причем догнать его в лесу и ночью? Да еще девочку, подростка? Видели?
— Чего на свете не бывает…
Но прозвучало это неуверенно и после некоторого молчания.
— Значит, не встречали, верно? И представить себе этого не можете?
— Ну-у… Пожалуй, не могу.
— И еще одно… У меня в картотеке 114 случаев нападений медведя на человека. У этого… вами героически застреленного… у него галстук был? Не было. А окрас светлый?
— Вы же видели, Владимир Дмитрич, светлый зверь, хотя и крупный.
— Ну так вот, в моей картотеке нет ни одного случая нападения на человека светлого зверя без ошейника. И девочка, если не ошибаюсь, говорила что-то про темного медведя?
Опять протестующий гомон, в котором главными словами были знакомые Толстолапому «темнота», «испугалась», «ребенок» и «не разберешь».
Умный Старик, чье имя знал, но не мог выговорить Толстолапый, опять долго качал головой.
— Ладно, а вы нам что скажете?!
Маралов тоже много чего сказал, и в его речах тоже мелькали знакомые Толстолапому вещи: ловушки, яды, собаки, а главным образом, ружья разного калибра, сорта пороха и пуль. Поговорили…
Лимонная полоска совсем растворилась за горами. Последний раз пошла по рукам бутылка с жидкостью, делающей людей еще большими дураками. Охотники пошли домой, и никто уже не слышал, какие разговоры вели они, бредя посреди сельской улицы, между затихших усадеб. Тихими голосами, никого не стремясь обидеть, но и выражая мнение «своих», говорили охотники про то, что наука — дело хорошее, но ведь и они не дураки. Что слава Богу, не первый год топчут они тайгу, и кое-что соображают, в том числе и в медведях. Что ясное дело, не по городу ходят медведи, обижают людей… скажем, гоняют подростков. Не их, ученых, дочек и внучек вполне могут сожрать людоеды, так что пусть они и разводят теории, а дело охотников — практика.
Повторюсь еще раз — говорили они вполголоса, бредя посреди спящей деревни, и даже в окрестных домах если и услышали что-то, то только одно — вот идут люди по дороге, тихо беседуют. Если Товстолес или Маралов и могли бы догадаться, что говорят друг другу эти люди, то уж никак не Толстолапый.
А на крыльце того же дома и возле крыльца еще долго сидели и лежали люди, лилась тихая речь. Давно унесли спать девочек, сняв с одеяла прикорнувшую Аполлинарию: так и свернулась клубочком возле мамы. Юлиания отправилась изучать двор, влезла на забор около бани. Взрослые удивлялись, как ребенок ухитрился забраться так высоко, а Толстолапый пережил сложные минуты, пока Лена снимала с забора орущую Юлианию, в полутора метрах от его головы.
Вызвездило, и большое интересное созвездие встало чуть слева над баней — как раз там, где засел Толстолапый. Лежа на одеяле, Михалыч показывал Лене это созвездие обглоданной куриной костью; к ним подсел Товстолес, рассказал несколько историй про созвездия, медведей и леса. Толстолапый мало что понял.
Сергей Данилов мучил Маралова, потом потащился к Товстолесу. Маралов обнаружил вдруг, что стайка ребятишек все сидит, слушает Владимира Дмитриевича, раскрыв рты.
— Сашка! Дарья! А ну спать!
— Сейчас…
Скрипнула калитка, мимо зарослей крапивы пронеслась стайка ребятишек от восьми до двенадцати лет. С шумом лезли на мостки, мыли руки, ноги и уши, визжали от холода и сырости, чистили зубы, сталкивали друг друга в воду.
Поделиться книгой: