Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей Буровский
Медвежий ключ
Все персонажи, выведенные в романе, — не кто иные, как выдуманные люди. Кроме медведей, конечно, которые есть не что иное, как выдуманные медведи. Все рассуждения об эволюции высосаны из пальца, и отражают только полное невежество автора.
Научными консультантами книги стали профессор Товстолес, а также отец и сын Мараловы.
Книга
Шакала, живущего в Мазандаранских лесах, могут поймать только мазандаранские собаки.
Введение
Курить вообще-то не полагалось, но как тут было не курить? Василий не отрывался от мундштука, но — культурный сыскарь — собирал пепел в коробочку. Саша дымил на крыльце, и только Данилов курил нагло, стряхивая на пол сероватый пепел «Беломора».
— Вот мы курим, а в одном романе убийцу по запаху нашли, — глубокомысленно проговорил Василий.
— Что, убийца в штаны навалил? — лениво заметил Данилов, и Саша с Васей засмеялись.
— Нет, там табак был в коробочке… То есть не сам табак, а табачный дым, — охотно пояснил Василий. — Тот гад курил, а коробочка захлопнулась, а с ней и дым… Так и остался дым в коробочке, а его потом понюхали.
— И что?
— Как «что»?
— Ну, понюхали и дальше что?
— Ну, и нашли убийцу, по запаху табака.
— Это где такое было?
— В Южных Штатах.
— А-аа… У нас бы не нашли, у нас полдеревни «Беломор» курит, половина — овальные.
— У них тоже запах различается.
— Различается, да не так; там был особый табак, аристократ убивал, там понюхали дым из коробочки, и всем все сразу ясно стало, кто убил.
Данилов понимал, — парни болтают, чтобы отвлечься от месива на полу; жутко переломанное тело с нелепо торчащей рукой и вертикально вставшими ребрами, разбросанное по полу так, что уже и на труп не похоже. Даже Данилов, сыскарь опытный и битый, лишний раз не смотрел на полотенце, под которым скрывалось лицо. Почему-то на этот раз ткань совершенно не мешала угадывать черты, и это было совсем не то человеческое лицо, на которое хотелось посмотреть. Труп давно обещали забрать, но «скорая помощь» все никак не выберется из Разливного, — нет бензину, четвертый час все обещают «решить с бензином». Сыскари все что могли, сделали, а врачей нет и нет, и нет никакой возможности забрать это отсюда. Так он и лежит, бывший хозяин квартиры, пугая даже сыскарей. А каково было женщине, первой обнаружившей здесь мужа?!
— Может, все-таки Филимонов?
Данилов пожал плечами. Саша определенно не собирался думать самостоятельно. С каких пор Филимонов забирался в такую глухомань?! Филимонов «работал» по малым городкам Красноярского края, и вообще «почерк» другой.
— Ты вторую дверь на двор проверил?
Вопрос формальный, и к тому же задан второй раз; не мог этого Саша не проверить. Саша кивает головой, и Данилов машет сыскарям, первым выходит из дома. Тут свежий ветер, хлопает по ветру белье в соседском дворе, пронзительный вечерний свет. Тишина. Покой. То есть во множестве домов сейчас обсуждают событие, машут руками, кричат. Группки собираются на улице, тоже машут руками. Но это люди суетятся, а горы-то стоят спокойные, суровые, залитые золотым низким светом. Людей мало, а пространство, замкнутое горами, огромно. Склоны гор расширяют долину кверху, полутемная вечерняя земля как бы распахивается в небо. Суета людей не стоит золотого неба, гор, тайги.
…Ну, теперь давайте еще раз. Благо, дело сделано, и можно просто постоять и все обдумать. Значит, вошел он через дверь. Толкнул ее так, что крючок слетел с петель — здоровый мужик, когда будем брать — надо иметь в виду. Через забор он, гад, перескочил: калитка была на защелке. Или шел в ограду, калитку открыл, выходил из ограды, закрыл? Если так — аккуратный убийца!
У пса переломан хребет. Опять же — очень сильный человек. Мужик специально шагнул к собаке, крупной, размером с овчарку, ударил обухом или поленом. Здесь тоже воняет мазутом. И зашел он, получается, в избу, так и шел, сшибая двери с крючков, — сначала наружную потом — внутреннюю. Очень быстро рванулся, если учесть, где спал Ануфриев: потому что не успел проснуться Володя Ануфриев, пока преступник бежал через сени, через горницу в спальню; а если Володя и проснулся от грохота слетевшей двери, то только в последний момент, когда его уже били поленом… или все-таки обухом? Наверное, обухом, потому что потом его стали рубить, рвать на части. Чем еще, если не топором? Третий случай за месяц. Серийное убийство. В сельской глубинке, среди людей, где и мелкое воровство — два случая в год. Там, где убийств, можно сказать, и не бывало отродясь. И никто не видел ничего. Ни разу никого и ничего. Полная пустота, и никаких зацепок, абсолютно.
Саша Васильев допросил свидетелей, и быть не может, чтобы ему не рассказали бы. Гибкий, красивый парень, большие синие глаза, очень наивные. Девицы приходят в восторг, дамы млеют от облика Саши, а он умеет снимать информацию.
— То есть вы ничего не слыхали? Странно…
— Почему странно?
— А потому, что дверь там вышибали. Представляете, сколько шуму было?
— Не…
— И ничего не было слышно?
— Не…
Василий тоже вышел на крыльцо, за ним потянулся и Саша.
— Третий случай…
— Четвертый…
— Вася, ты упорно Тугаринова — в эту серию, да? Хоть его и на дороге, а не в доме?
— В дороге, но тоже охотник.
— И пахло мазутом, — хохотнул Саша.
— И мазутом. — Василий улыбался, но Данилов видел хорошо: не дает ему покоя запах мазута.
— Все-таки — ну кому нужно давить охотников? Кому они так не потрафили? Если бы хоть грабили их…
— А может, это место расчищают? Мафия других охотников?
— То есть, чтобы на место убитых…
— А у тебя есть и другая версия?
— Тут этих версий придумать!..
— Нет у тебя никакой версии…
— Да тихо вы… Хватит про мафию, что за пустобрехство курам на смех…
И Сергей Данилов затягивается еще раз, наслаждается сухим горячим дымом. Помощники честно молчат, и опять слышен плеск воды в километре отсюда, шорох ветра в кронах деревьев. Невольно вспоминаешь, что этого не слышит и не услышит никогда местный охотник Ануфриев, и становится особенно противно. Все-таки очень тихо здесь, даже для сельских районов. Машина шумит где? Еще на втором перевале, а ее уже слышно и здесь. Минут через десять будут все, кому надо: и врач, и машина, чтобы увезти покойника, куда положено. А ведь зацепок никаких, Данилов. Дело безнадежное, невнятное. Еще один охотник. Если считать только с Тубергером и Ивановым, Ануфриев будет третьим, — всех трех убили вот так же, в собственных домах. Если считать Тугаринова, то случай уже четвертый. Тугаринов, с одной стороны, охотник, с другой, дело было не в доме; Тугаринов шел по дороге, и на него напали из засады. Ничего не взято, ни у одного из троих… четверых. Никому ничего эти люди плохого не сделали. Никто им никогда не угрожал. Охотничьих угодий не делили. С чужими женами не спали. Отродясь ничего не украли. И вообще бизнесом не занимались, всю жизнь честно работали. Тогда — скажите на милость, за что?! Данилов знал, что если убивают — то за что-то. Он, конечно, читал Сименона, слышал рассказы. Но в его практике «так просто» никто и никого не убивал, и Данилов в такую возможность как-то и не очень верил, что бы там не писали в детективах. Четыре убийства без мотива? А почерк один, верно ведь? Значит, есть кто-то, у кого есть причина рисковать, есть мотив беспощадно врываться в дома, убивать охотника за охотником. Мотив безумца? Может быть, какой ни есть, а мотив! Этот мотив и есть точка, в которой все сходится, — и поведение этих четверых, и их обидчика, и какие-то неизвестные счеты. Кто-то нахально бросил ему вызов… Бросил кто-то, у кого своя логика… может быть, и логика маньяка. Но дело даже не в том, маньяк этот тип или никакой он не маньяк. Кто-то делает отвратительные вещи и хочет скрыть их ото всех. Данилов знал, что не будет ему покоя, пока он не узнает, в какой точке сходятся эти четыре убийства.
…Так, вот они и фары, прыгают вверх-вниз, ползут по деревенской улице. Появилась, наконец, и медицина!
Часть I
ВОКРУГ ДА ОКОЛО
Глава 1. Порог
Видно было, как медведица рявкнула — раскрытый рот, все тело подалось вперед. А звука не донеслось даже малейшего — все звуки погасил порог. Малыши помчались вдоль воды, куда-то к огромным камням, оторванным недавно от скалы. Недавно — потому что всего сорок лет назад скалу рвали, делали дорогу на Осиновку. Даже бешеная горная река не успела обточить камней — громадных, тяжеленных, со множеством острых граней. Медвежата забрались на них, каждый на отдельный камень, попрыгали, как меховые мячики. Залезли и уселись на камнях, повернулись мордочками к матери. Профессор Товстолес подивился точности маневра — что-то до сих пор не замечал он за медведями таких талантов.
Медведица потянулась мордой к ним, замерла в странной позе: подавшись вперед, вытянув голову и спину по одной линии. Медвежата наблюдали за матерью, как завороженные, и вдруг оба кинулись в воду.
Владимир Дмитриевич Товстолес передернулся всем телом: под тем берегом вода неслась быстрее, чем курьерский поезд. Они что, самоубийцы?! А темные круглые головки уже всплыли, уже мчались в пороге, ныряли на бурунах шиверы. Вверх-вниз, вверх-вниз, и как по команде — к берегу, на пляж, сразу же по выходе из стремнины. Тут река растекалась пошире, течение чуть замедлялось, зверьки выпрыгнули из воды, как вылетели. Медведица уже на берегу, облизывает малышей. Товстолес приник к биноклю, морда зверя оказалась почти совсем рядом.
Вот, вылизывает детей, а они, понятное дело, обтряхиваются, и фонтаны воды летят в воздух. Что такое?! Нос медведицы подрагивал, вся верхняя часть морды от пасти до лба ритмично сокращалась.
Медвежата опять кинулись в реку, теперь изо всех сил поплыли вверх, к только что покинутым камням. Стремнина относила их, прямо к камням не доплыть; звереныши отклонились, ушли под берег, где течение гораздо меньше. Медвежат отделяло от Товстолеса метров пятнадцать; он и без всякого бинокля видел, как в зелено-серой, бешено несущейся воде сокращаются, извиваются тела медвежат, как бешено гребут кривые коротенькие лапки. Медведица сидела по-собачьи на противоположном берегу, наблюдала. Язык свисал у нее из пасти, как у собаки, и Товстолеса неприятно задела мысль, что зверь, чего доброго, может его обнаружить. Хотя маскировка надежна, это он знал наверняка, и рассмотреть его медведица не сможет.
Зверь опять вскочил, обратившись головой к реке. Товстолес навел было бинокль… Но медведица попросту рявкнула — с такой силой, что даже на другой берег Оя, сквозь рев воды, донесся отголосок ее крика. Медвежата в тот же миг развернулись, дали воде себя снести, и даже сами помогали ей, гребли. Еще с полчаса семейство отдыхало, медвежата валялись и играли. Владимир Дмитриевич привычно размышлял, так же привычно думая и о медведях, и одновременно о своем восприятии медведей — чтобы делать науку, важно уметь и то, и другое. Что-то слишком уж умиленно наблюдал он за этой медведицей, чересчур много людских черт ей приписывал. Ну прямо женщина, разумное существо, чудилось Товстолесу в этой здоровенной самке медведя, кормящей малышей, нежно толкающей их огромным черным, совсем не человеческим носом.
Владимир Дмитриевич знал, что ученые, слишком долго следящие в природе за гиенами, львами и шимпанзе, начинают в какой-то мере отождествлять себя с этими животными. А медведей он изучал уже больше сорока лет, и как-то привык относиться к ним особенно, не как к другим видам животных… Взять хотя бы любовь медведей к мясу «с душком». Не раз, наблюдая за зверем, разрывающим полуразложившуюся тушу, Товстолес чувствовал, как его рот наполняется слюной. Стоило вспомнить,
Но эти как будто и впрямь отличались от других зверей. Вот только что вели себя вполне обычно, и тут же встали странным треугольником, головами друг к другу. Минуты три медведица и медвежата стояли, сблизив головы, почти уперев их друг в друга. В бинокль было видно немногое — мохнатое плечо заслоняло морды, а Товстолес чувствовал — на мордах-то и написано самое интересное.
И опять все, как в десятках и сотнях медвежьих семей, которые видел Владимир Дмитриевич в десятках медвежьих урочищ от Украины до Аляски: медведица бродила по мелководью, переворачивала камни, на каждом из которых вполне мог бы выспаться профессор Товстолес. Медвежата сидели на камнях, наблюдали, не сводя глаз с камней и с матери. Ага! Дружно кинулись в воду! Вода вскипела еще сильнее — и от ударов о камни, и от плюханья медвежьего семейства. Вот один малыш как будто нашел что-то в реке: окунулся с головой, потащил было из воды изогнувшийся серебряный бок, тут же снова ушел в воду с головой. Медвежонка оторвало от камня и он понесся в стремнине. Мать рявкнула, но малыш, кажется, и сам уже усвоил урок, загреб лапами, вышел ниже порога, на пляже.
Становилось жарко, звериная семья ушла, а ученый записал все, что видел, и тут же улегся поспать. Товстолес смеялся, что у него и образ жизни медвежий: в его схорон напротив порога надо было попадать заранее, желательно еще до света. Минут двадцать уходило, чтобы надуть лодку, приплыть на этот мыс, спрятать лодку, спрятаться получше самому. Все утро ученый, надежно закрытый от зверей ветвями прибрежных ив и травой, наблюдал за играми, охотами зверей, а на жаркое время лень было уходить в поселок. Товстолес ложился спать тут же, в своем укрытии. Лодка к тому времени просыхала, приятно пружинила; под ветвями прибрежных ив, в тени, ученый пил кофе из термоса, ел принесенное с собой, и засыпал. Вечером опять была работа, и только с первыми звездами ученый уходил в поселок.
Ну конечно же, опять медвежья семья! Налимов отыскать в реке не трудно, надо только переворачивать камни, а взрослый самец найдет еду и получше. Мать с тремя малышами… Вернее, с двумя малышами и здоровенным пестуном: детенышем от прошлого приплода. Пестун большущий, почти со взрослого медведя, но несравненно светлее, почти что соломенно-желтый, и пропорции совсем другие — большая голова на тощей шее, лапы большущие, на тонких ногах — телосложение подростка.
Они тоже купались, играли, ловили рыбин под камнями, но как ни наблюдал Товстолес за этой медвежьей семьей, никаких странностей он не заметил, и окончательно решил: что-то ему последнее время слишком уж многое чудится. Может, пора сделать перерыв, не ходить на порог несколько дней? Посидеть, рассортировать записи, сравнить все, что он видел в Саянах, с наблюдаемым в других краях. Идиллически сидеть у речки, вести неторопливые беседы с Мараловыми, с другими приятными людьми, отвыкнуть видеть в медведях мохнатые подобия людей.
Все это думал ученый, продолжая быстро покрывать страницы блокнота понятными только ему значками: он сделал уже столько записей о поведении медведей, что очень много шло на автомате, почти что без усилия разума.
А часа через два на пороге случилась беда.
Началась беда с того, что на пороге появился человек. Владимир Дмитриевич понятия не имел, кто этот крепкий дядька лет сорока — сорока пяти, осторожно спускавшийся по склону. Не будь у ученого привычки все время осматривать склоны гор, амфитеатром спускавшихся к порогу, он мог бы его и не заметить, как не заметили медведи. Но кто это?!
Вроде бы, он всех знал в Малой Речке… по крайней мере, всех охотников, промышлявших по этим местам. Но вот хоть убейте, а этой круглой, обветренной физиономии он до сих пор не встречал. Глуповато-смелое, небритое лицо показалось Товстолесу одновременно циничным, неумным и жестоким. Он побоялся бы доверить что-то важное человеку с таким выражением лица.
Товстолес верил своему впечатлению: ведь человек считал, что он тут совершенно один. Убежище Товстолеса оставалось для него такой же тайной, как и для медведей (Товстолес радовался этому). Человек не следил за выражением своего лица, он наблюдал за медведями. Человек был наедине с самим собой и уж конечно не старался придать лицу никакого особенного выражения.
У медведей не очень хорошее зрение, а порог заглушал все шаги. Раза два человек чуть не сорвался со склона, при этом возникал какой-то шум, звери ничего так и не слышали. Человек шел быстро и ловко, маскировался в траве и за деревьями. Его лицо приобретало все более лихое и какое-то бесшабашно-жестокое выражение.
Товстолес узнал его оружие — винтовка, у которой сделан самодельный магазин, на четыре или пять патронов: оружие страшное дальностью и силой боя. Человек давно мог стрелять, и не понимал Товстолес, зачем он вообще двигается дальше, рискует быть увиденным медведями? Вот незнакомец присел за кустом, в каких-то метрах тридцати от мирно лежащих зверей; Товстолес не мог не восхититься, как быстро и ловко он маскируется; тут чувствовался большой опыт лесной жизни.
Владимир Дмитриевич был уверен — вот теперь человек будет стрелять. А он, тоже неизвестно зачем, вдруг быстро побежал, сильно нагнувшись, держа тело почти параллельно земле. Складка местности скрывала его, и человек вынырнул вдруг в нескольких метрах от медведицы, распрямился, приладил оружие к плечу. Товстолес опять отметил, как ухватисто он держит винтовку, как быстро грянул первый выстрел. Медведица вскинулась мгновенно — реакция дикого зверя. А человек уже стрелял, дымок уже отлетал по ветру, грохот слышен был даже сквозь порог. Зверь не успел даже вскочить, когда сморщилась, разорвалась шкура между шеей и плечом, ее ударило об землю страшной силой пули, попавшей в массивные кости. Еще дважды стрелял человек, почти в упор. Медведицу отбросило, перекатило на спину, потом на бок, лапы ее нелепо задергались и постепенно остановились. Медведица так и осталась лежать с мученически выгнутой спиной, с нелепо задранной, торчащей под углом к земле задней лапой.
До этого медвежата как вскочили, так и остались на местах, глядя на мать, на незнакомца. Лапы медведицы еще молотили воздух, как он раз за разом стрелял. БАХ! И медвежонка отбросило в сторону; он корчился, бился, но всякий раз, как поднимался на лапы — сразу падал. БАХ! — через неуловимо короткий промежуток времени. Второго медвежонка унесло на спину, лапы его дико задергались, в точности как у матери.
А человек уже бежал, вовсю бежал за драпающим в ужасе пестуном, и в руке у него был стиснут нож. Они скрылись в сосняке так быстро, все вообще произошло так быстро, что Товстолес никак не мог опомниться. На пустом берегу бился раненый звереныш; неподвижно лежали второй медвежонок и медведица, нелепо торчали их задние лапы. Товстолес знал, что так торчат лапы всех мертвых зверей — от медведя до домашнего котенка. Было всего четырнадцать минут седьмого, а появление незнакомца Товстолес отметил в шесть часов пятьдесят пять минут.
В семь часов двадцать четыре минуты человек появился опять. По его спокойно-торжествующему, самодовольному лицу невозможно было определить, поймал он пестуна, или же нет. Подошел к бившемуся медвежонку — малыш упирался лапами, пытался отползать. Человек весело засмеялся, зверек дернулся сильнее, чуть отполз. Человек ткнул его ножом, и опять засмеялся, когда малыш пытался отмахнуться лапой. Так повторялось несколько раз, а потом человек ткнул сильнее и стал с интересом наблюдать, как умирает маленькое животное.
Потом человек начал споро разделывать медведицу — Товстолес отметил, что ушло у него чуть больше часа, а все мясо уже лежало в стороне от дымящейся лужи внутренностей и крови. Так же споро, энергично человек стал набивать мясом рюкзак. Вошла едва пятая часть, и человек три раза возвращался за оставшимся мясом, уносил его куда-то за хребет и прятал. На третий раз он нес мясо так же легко и пружинисто, как в первый раз.
Товстолес всерьез подумывал, не пустить ли в ход свой карабин. Расстояние — метров пятьдесят, человек и не подозревает, что на другом берегу реки кто-то лежит в укрытии, следит за каждым его движением. Убийство почти безопасное. Мешало что-то, всосанное еще с молоком матери, бесспорное, чего он не хотел в себе давить.
И незнакомый человек, смертельно опасный, неприятный, побросал в воду голову медведицы, шкуру, кинул обоих медвежат. В последний раз вскинул на плечи рюкзак, на плечо положил окорок, и двинулся в горы, на хребет.
На этот раз Товстолес пролежал в схороне дольше обычного. Ему все казалось, что незнакомец должен засесть на хребте и наблюдать за всем, что происходит на пороге и вокруг. Или что он скоро вернется. Но это, наверное, старый ученый на этот раз приписывал человеку простенькие хитрости медведей. Вряд ли ему нужно было возвращаться, этому незнакомцу.
Стояла полная темнота, когда Товстолес вытащил из ямки резиновую лодку, переправился на ней на левый берег реки, до пляжа. Вот она, кровь и кишки медведицы. Вот волок — след того, как тащили к реке одного из детенышей. Ученый старик шел быстрым шагом в поселок, все продолжая ломать голову — кто бы мог быть этот человек?! И как бы найти пестуна — уже большой, он не сумеет пока жить и кормиться без матери; такой полувзрослый медведь вполне может наделать разных черных дел: начнет, например, таскать домашнюю скотину.
Глава 2. Чудовище
У Кати не было часов, и поэтому она не знала, в котором часу заблудилась. Наступал вечер — так будет точнее всего. Катя сама знала, что сделала ошибку: зря спустилась в новый распадок, не докричавшись подруг. Малина тут была такая рясная, собирать ее было так здорово, что Катя и сама не заметила, как попала в незнакомые места. Хорошо бы еще тек по распадку ручей, чтобы по нему выйти куда-то, а то просто какое-то болотце, чахлые деревца, и даже непонятно, видела уже Катя этот кусочек болота или еще нет. Тут чавкала под сапогами ненадежная осклизлая земля, тучи комаров поднимались при каждом движении — но малины тут было полно!
Надо было Кате сразу же, не дожидаясь ничего, полезть на склон, красиво нависавший над болотом. Но в знакомых местах малину давно обобрали, а тут ведро стало вовсю наполняться, давно уже, когда девочка бросала в ведро пригоршню, не раздавалось звона — дно закрыто. И Катерина прошла дальше по этому болотцу, изгибавшемуся вместе с распадком, занявшим все днище долины, свернула раз и другой в такие же, ничем не различимые долинки. Ведро оттянуло руку, пора было хвастаться подружкам и выходить к Веркиному мотоциклу. И вот тут-то, как настало время выходить к Верке и Таньке и хвастаться, Катя окончательно поняла, что сама не знает, где находится.
Тут бы Кате сразу выйти на хребет, пока еще светло, осмотреться. Сделай это Катя тотчас же, она бы, очень может быть, и поняла, куда попала. Но Катя стала выходить так же, по днищу долины: так прямо по ней шла и шла, а долина извивалась, раздваивалась, и Катя не всегда понимала — была она тут или нет. На этом девочка потеряла еще часа два, и лучи солнца перестали освещать дно долины. Наверху, на хребтах, сосны плавились в солнечном сиянии, небо было по дневному ярко-синее, а на дне уже наступал вечер, ползли тени, под кустами скапливалась темнота, поднимались тучи комаров.
К тому времени Катя понимала превосходно, что заблудилась, и что если она не выйдет за ближайший час на дорогу, придется ночевать в лесу. Ну вот, съездила с подружками на «приметное место», набрала ягод! «Два часа, и полное ведро!», — передразнила Катя Таньку. В животе явственно бурчало. Катя запустила руку в ведро, кинула пригоршню в рот… Нет, малину так просто есть невозможно! Тем более, весь день каждую третью ягоду Катерина отправляла себе в рот…
А еды не взяли совершенно… Зачем?! «Проскочим на мотоцикле до Большой Черемухи, оттуда ногами до Распадков, к вечеру вернемся». Теперь вот будет ночевать в лесу, а с первым светом идти километров пятнадцать! Что она может не дойти до Малой Речки, девочка совершенно не думала, не первый раз в лесу, четырнадцать лет, здорова… Выйдет!
С опозданием в несколько часов Катя решила — надо подняться на хребет, оттуда будет видно далеко. В самом последнем свете дня Катя вышла на склон, поднималась, сколько хватило дыхания. Тут, наверху, вроде бы, воздух был точно такой же неподвижный, вечерний, но все же дышалось много легче, и комаров все-таки меньше. Под высокими соснами, по твердой земле, двигаться стало нетрудно, ноги проваливались в мох, но гораздо слабей, чем внизу. Только теперь Катя осознала, какая на болоте зыбкая, непрочная земля, как глубоко уходит в нее нога. На хребте было даже уютно, но вот увидеть, что где находится, Катя уже не могла — не хватало света.
Что это?! На самом пределе слышимости, еле-еле, где-то трещал мотоцикл. Или ей кажется?! Не кажется… снизу слышно не было, а сюда звук все же доходил. Катя ясно слышала, как машина, мотоцикл с коляской, штурмует гору, она даже знала, какую. Катя мысленно увидела, как Верка жмет на педаль, высунув язык от напряжения, как трясется в коляске Танька; легко было понять, какие у них обеих сейчас лица, и Кате стало жалко подруг. Что это какой-то «другой мотоцикл», Кате и в голову не пришло — не могло быть никакого другого в это время и в этих местах. Ясное дело, девчонки ждали ее до последнего, пока не погас дневной свет. Небось и побегали они, и осипли от собственных криков! А теперь они едут домой, и очень легко представить, как они будут рассказывать родителям — и своим, и Катиным, что вот они вернулись, а Катя где-то там, в лесу…
Зато теперь понятно, куда двигаться! Вон там окончательно затих мотоцикл, там дорога. А Малая Речка, значит, там! Катя решительно двинулась в ту сторону, но тут стала мешать темнота. Какое-то время Катя еще двигалась в почти полном мраке, а потом стали загораться звезды, и Катя быстро поняла, — идти дальше не стоит. И так уже острая ветка чувствительно царапнула щеку, и как ни медленно, как ни осторожно двигалась Катя, она споткнулась о корень сосны. Девочка поняла, что надо дождаться восхода луны, иначе идти она не сможет. А луна во второй четверти, две трети диска светят ярко.
Катя села спиной к стволу, лицом к склону, по которому только что поднялась. Лес жил своей жизнью, далеко не полностью понятной. Тихо гудели комары. Почти так же тихо перекликались какие-то птицы, перелетали по деревьям. Где-то далеко, за несколькими перевалами, кто-то трубил или ревел… Катя толком не слышала, так это было далеко. Кто-то маленький и осторожный пробирался через папоротник, сопел, очень старался не шуметь. Катя думала, это барсук. Девочка вздрогнула от неожиданности: на фоне неба совершенно бесшумно пролетела большая птица: сова. Где-то в глубине леса, за спиной Кати, далеко-далеко шумело так, слово шел кто-то большой, и совсем не старался быть потише. Сначала шум был невнятный, неясный, потом стало можно различить хруст валежника, сопение, и к ужасу Кати, глухое вкрадчивое ворчание-урчание. Как передать этот звук? Всякий, слышавший его не в зоопарке, сразу поймет, о чем я — этот звук может быть вовсе не громким, но он идет из недр колоссальной туши, и выходит так, словно вся туша резонирует. Только существо невообразимой мощи может издавать такие звуки, и как бы ни был миролюбив медведь, очень сложно оставаться там, где разносятся по лесу это ворчание: очень уж несопоставимы силы зверя и самого сильного человека; даже взрослый вооруженный человек все равно чувствует себя неуверенно рядом с этой приземистой мощью.
А скоро к ворчанию и треску добавились еще новые звуки: как будто разрывали плотную материю, и какое-то особенное сопение. Зверь словно рвал полотно, а потом резко втягивал воздух.
Катя вскочила: бежать! Но куда бежать, зачем? Медведь догонит ее в любом случае. Девочка опустилась на то же самое место, постаралась вжаться в ствол сосны, сгруппироваться, чтобы занимать поменьше места: чтобы все-таки не так заметно.
Катя знала — скоро медведь будет здесь, и все-таки это пришло неожиданно — внезапный стремительный силуэт, неприятно быстрые перемещения, хруст и топот уже совсем близко. В свете луны мелькнула горбатая спина; Катя даже не могла понять какого цвета, темный или светлый это зверь. Медведь опустил голову, шумно принюхался, подцепил лапой, рванул. Тот самый звук, как от рвущейся ткани. Зверь опять шумно принюхался, фыркнул; на мгновение Катя увидела его силуэт: массивная горбатая фигура, сферическая голова, круглые уши. Но именно что на мгновение, потому что медведь так же стремительно двинулся вниз по склону. Девочка слышала, как зверь ломится уже по дну долины, как раз в ту сторону, откуда ушла Катя. Что-то неприятное, опасное почудилось девочке в этой торопливости зверя. Он не гулял, не собирал корешков, он куда-то спешил, а более вероятно — что-то искал. Интересно бы узнать — что именно? Или кого?
Зверь все так же фыркал, шумно вдыхал воздух, отрывал зачем-то куски дерна. И вдруг где-то там, на краю оставленного Катей болота, звуки совсем изменились. С минуту, не меньше, стояла тишина. Катя легко представила себе, как медведь стоит, поводя круглыми ушами, внимательно глядя куда-то, и почему-то даже не сопит. Стало очень ясно слышно, как медведь опять пошел куда-то, но теперь ни одна хворостинка не обломилась под его ногой. Опять послышалось сопение, звук раздвигаемой травы… И это было все. Медведь исчез. Звуки не затихали вдали, не становились все тише и тише, не изменились из-за расстояния. Они просто исчезли, эти звуки, и Катю это напугало больше, чем ворчание и хруст валежника.
Катя знала — если медведю станет нужно, от него можно будет пройти в десяти шагах, и не заметить колоссальной туши. Но зачем ему нужно, чтобы никто его не замечал?! Катя знала только одну разгадку: если медведь затих, не хочет, чтобы его в лесу слышали, значит… значит, этот зверь охотится. На кого?! Наверняка сказать нельзя, но ведь медведь затих примерно там, где Катя бродила по болоту… И никого больше там не было.
Напряженная, испуганная девочка вскочила. Катя слышала, что «медведь бабу не берет», и что «медведь беременную бабу не ест». А она — баба? Не беременная — это точно. Менструации у нее уже были, значит, все-таки — баба, должно от нее пахнуть бабой. Сердце колотилось в ребра так, что перед глазами поплыли черные круги, от страха подростка затошнило. Сосна раскидистая, выросла отдельно от других, нижние ветки доступны. Почему она не может влезть на дерево?! А, руки все еще стиснули дужку ведра! Поставив на землю ведро, Катя полезла наверх. Даже в этот момент Кате было жалко оставлять ведро малины, но тащить ведро за собой она не могла, а остаться внизу было бы несравненно страшнее. Правильнее всего было бы залезть повыше, где ветки выдержат Катю, но уже не выдержат медведя.
Зверь появился еще неожиданнее прежнего. Бог знает, как ухитрялись кривые короткие лапы так нести многопудовую тушу, чтобы не колыхалась травинка, не возникало ни единого звука. Можно было стоять в нескольких метрах от зверя, и не заметить, что в лесу вообще кто-то есть. И он двигался довольно быстро, этот зверь; не мчался, как совсем недавно, но шел и сейчас заметно быстрее человека. Голова у медведя была на одном уровне с холкой, злая узкая морда почти прикасалась к земле: медведь вынюхивал следы.
Встреча с медведем в лесу всегда пугает, всегда парализует непривычного человека: слишком неравны силы человека и могучего, стремительного зверя. Тем более, что человек в лесу — пришелец, а медведь дома. Но самое страшное, что может увидеть человек — это как медведь охотится, и охотится именно на него. Нет на свете человека, который не испугался бы… да что там «испугался»! Нет человека, который не оцепенел бы от этого зрелища. Катя так испугалась, что ее тело напряглось, одеревенело, стало почти как сосна. В этот момент зверь мог схватить, мог рвать ее, и девочка не двинулась бы с места, не крикнула.
Медведь семенил рысью, как добрый иноходец — следы совсем свежие, найти по ним Катю ему не стоило ничего. Какие-то мгновения прошли от того, как мелькнул первый раз между соснами освещенный с одного бока медведь, как бесшумно, словно в страшном сне, поплыла в лунном свете огромная туша. И вот уже он стоит под сосной, в нескольких метрах от Кати. Девочка и раньше видала медведей в лесу, но всегда это было днем, вокруг стояло несколько людей, и зверь был все-таки подальше. Ну, и конечно же, все виденные до сих пор Катей медведи старались сразу же уйти, и ни один на нее не охотился.
Поделиться книгой: