Помоги проекту - поделись книгой:
Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран
Национальный вопрос особенно болезнен для стран, претерпевших национальное унижение. Таким унижением было поражение фашистской Румынии во Второй мировой войне. Одним из способов восстановления национального престижа является воздвижение на пьедестал исторических героев нации. Для Румынии ими стали выдающийся ученый М. Элиаде, известный публицист Э. Чоран и драматург с мировым именем Э. Ионеско.
Автор книги, не умаляя их профессиональных заслуг, сосредоточивает внимание на социально-политических взглядах, гражданской позиции в трагичные для страны годы фашизма. Доказывая на огромном фактическом материале их профашистские настроения, А. Ленель-Лавастин предостерегает современные поколения от некритической эйфории в отношении «великих румын», способной объективно привести к поддержке обретающего силу неофашизма.
Книга написана живым, ярким, нередко полемичным языком и предназначена для широкого круга читателей.
Борис Дубин
ТРИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛА В БОРЬБЕ СО СВОИМ ВРЕМЕНЕМ
Книга французского историка, журналиста, переводчика Александры Ленель-Лавастин — обширное, обстоятельное и первопроходческое расследование, поэтому я не буду опережать российскую публику преждевременной публикацией его результатов. Пусть мои соотечественники сами оценят широту, новизну и содержательность привлекаемого автором исторического материала, обоснованность и последовательность выводов, многоплановую конструкцию целого. Скажу лишь, что книгу, которая сейчас у читателя перед глазами, сразу вслед за ее выходом в 2002 году отрецензировали все ведущие французские издания, обращенные к широкой публике. Кроме того, она стала предметом заинтересованного профессионального разбора, а по ряду моментов и критики, в большинстве изданий специальных — по истории, социологии, политическим наукам, гуманитарным дисциплинам. С тех пор, пожалуй, мало какая серьезная западная работа о соблазне нацизма для европейских интеллектуалов XX века обходится без обращения к фактам и соображениям настоящей книги.
Хорхе Семпрун причислил ее автора к «замечательным аналитикам культурных традиций «другой Европы»». Специальность Александры Ленель-Лавастин — восточно-европейская интеллектуальная история XX столетия. Ленель-Лавастин родилась в 1966 году, закончила Сорбонну, защитила там в 1996-м диссертацию, легшую в основу ее первой, написанной на румынском материале монографии «Национализм и философия: Парадокс Константина Нойки». Но еще раньше того, во второй половине 1980-х, она начала активно публиковаться в журнале «Новая альтернатива», который возглавил тогда видный чешский правозащитник, эмигрант Карел Бартошек. После 1989 г. Ленель-Лавастин подолгу работала как репортер в Праге и Бухаресте. Сегодня она преподает во Франции и Америке, постоянно сотрудничает с литературным приложением к газете «Монд» и радиопередачей «Новая Европа», готовит к французскому изданию трехтомную «Черную книгу» документов о преследованиях евреев в Румынии в 1940—44 гг. Кроме уже упомянутых трудов, она переводчик нескольких книг румынского философа Габриэля Лийчану, включая его биографическую работу о Чоране, автор монографий «Ян Паточка. Дух диссидентства» (1998) и «Европейские умы. О Чеславе Милоше, Яне Паточке, Иштване Бибо» (2005). Эта последняя[1], на страницах которой, кроме заглавных героев, сталкиваются идеи и скрещиваются судьбы Макса Вебера и Эдмунда Гуссерля, Артура Кестлера и Ханны Арендт, Германа Броха и Роберта Музиля, Шандора Мараи и Имре Кертеса, Милана Кундеры и Зигмунта Баумана, отмечена Европейской премией за эссеистику, которую присуждает швейцарский фонд Шарля Вейона (за последние тридцать лет этой авторитетнейшей премии, среди прочих, удостаивались Лешек Колаковский и Александр Зиновьев, Жан Старобинский и Эдгар Морен, Тимоти Гартон Эш и Дубравка Угрешич, Роже Каюа и Цветан Тодоров).
Если формулировать в самом общем виде, тема книги Ленель-Лавастин о трех «великих парижских румынах», видных французских интеллектуалах второй половины XX века — контрмодернизационные тенденции и явления в идейной жизни европейских стран прошлого столетия. Говоря еще короче — ответственность интеллектуалов в условиях и перед лицом тоталитарной диктатуры. По материалу книга биографическая, по проблематике — историко-социологическая.
Одна ее, условно говоря, половина связана с довоенной Европой, Бухарестом конца 1920-х — начала 1940-х годов, и годами второй мировой войны. Воссоздавая этот европейский контекст, Александра Ленель-Лавастин привлекает, зачастую — впервые, широкий пласт материалов, многие из которых стали доступны вне Румынии лишь после падения Берлинской стены и свержения режима Чаушеску. Тут и предвоенные, долгое время не переиздававшиеся сочинения Элиаде, Чорана и Ионеско на румынском языке, и современная им румынская газетная и журнальная публицистика, затерянные в тогдашней прессе публикации их идейных учителей и соратников, документы государственных и частных архивов Румынии, Франции, Великобритании, Португалии, Израиля, дневники и переписка самих героев, их друзей и знакомых. В числе этих последних документов выделю не известные за пределами Румынии дневниковые записи литератора того же бухарестского круга Михаила Себастьяна, близко знавшего всех трех наших героев, но прежде всего дневник, который Элиаде вел в салазаровской Португалии в 1941—45 гг. и который до нынешнего дня не опубликован ни в Румынии, ни во Франции (он печатался в Испании на испанском языке).
Автор скрупулезно документирует тяготение Элиаде и Чорана к лозунгам и символам румынского фашизма и германского нацизма, последовательную дискредитацию ими, ярыми нонконформистами, яркими ораторами и публицистами, несомненными лидерами своего поколения, демократических идей и институтов современной Европы (в этом пункте Ионеско, столь же радикальный критик современной Румынии, решительно разошелся со своими друзьями и сверстниками). Подчеркну лишь одно существенное обстоятельство. Все это происходит в условиях, когда редкие оппоненты наших героев и их наставников либо физически уничтожаются поднимающими голову фашистами, либо их так или иначе вынуждают покинуть публичную сферу.
Открытая поддержка Чораном и особенно Элиаде агрессивной идеологии и ксенофобской практики легионеров «Железной гвардии» Костантина Кодряну на протяжении нескольких лет фактически приучала образованную часть страны к насилию против любых инакомыслящих, любых чужаков, но прежде всего, понятно, евреев, как инструменту политики и норме повседневной жизни. Автор связывает фашизоидность чувств и мыслей Чорана и Элиаде с тяжелым переживанием ими — вчерашними провинциалами, интеллектуалами в первом поколении, блестящими представителями бухарестской молодежи — комплексов отсталости и второсортности своей страны, с их одержимостью призраками внешнего заговора, взвинченной верой в «духовное возрождение» нации, героизацией «вождя», и неизбежностью «очистительного насилия». Замечу, что при общем стратегическом сходстве двух мыслителей их конкретные установки и взгляды могут заметно разниться. Скажем, чорановская ненависть к прошлому и деревенской архаике не имеет ничего общего с идеализацией их у Элиаде, как и эйфорическое переживание варварства у Элиаде, его зачарованность мистикой самопожертвования и смерти — с сознанием своего одиночества и обреченности, тотальным пессимизмом Чорана.
Непохожи друг на друга и жизненные траектории трех протагонистов в период Второй мировой войны. Начиная с 1940-го, Элиаде проводит все ее годы на дипломатической службе фашистского румынского государства в Великобритании, а после разрыва в феврале 1941 г. отношений между двумя странами — в Португалии, он — деятельный главный советник по печати и пропаганде румынского посольства. Чоран в течение трех месяцев 1941 г. занимает совершенно не подходящий ему по человеческому складу пост советника по культуре посольства Румынии в вишистской Франции, а затем уходит со службы, перебирается в оккупированный Париж и ведет там, как все последующие годы вплоть до кончины, жизнь затворника и маргинала. Ионеско (по материнской линии — еврей) избирает, как он выразился позднее, тактику «побега из тюрьмы в форме охранника». Ему удается вырваться из страны как раз перед массовой депортацией и уничтожением сотен тысяч румынских евреев, добившись через влиятельных друзей поста секретаря по делам печати и пропаганды того же румынского посольства в Виши, где он остается до октября 1945 г. Иными словами, все три героя книги, констатирует автор, в определенной мере сотрудничают с фашистской властью (и румынской, и французской, а Элиаде — португальской). Но делают это в разное по длительности время, в разной форме и с разным смыслом, как и с разными чувствами. И оценивать их в этом плане нужно, конечно же, по-разному, что не всегда делает Александра Ленель-Лавастин; эти моменты ее книги вызвали критику и во Франции, и в Румынии, где она была в 2004 г. переведена.
Вторая половина монографии посвящена послевоенным стратегиям трех мыслителей, живущих теперь уже во Франции (Элиаде в 1957 г. переезжает в США), по их отношению к собственному прошлому, которое угрожает раскрыться. Элиаде избирает в жизненном поведении и публичных «Воспоминаниях» линию последовательной утайки и выстраивания новой биографии — тем не менее, он как персона нон грата так и не получает разрешения на въезд в Израиль, равно как остаются безуспешными его усилия организовать внушительную мировую поддержку для получения Нобелевской премии (отдельный сюжет — напряженные отношения Элиаде с американскими интеллектуалами, ставшие, среди прочего, сюжетной основой последнего романа Сола Беллоу «Рэвелстайн»). Чоран очень глухо, в сильно затушеванной форме и чаще всего в письмах или записях для себя, напрочь отрекается от довоенных лет; он запрещает публикацию своих «румынских» книг во Франции, смягчаясь лишь в самом конце жизни, но и тогда дав согласие на перевод пылкого памфлета «Преображение Румынии» лишь в отредактированном виде (наиболее яростные антисемитские выпады автором были опущены). Ионеско — кроме всего прочего, в 1946 г. заочно приговоренный румынскими властями к 11 годам тюрьмы как коллаборационист, — вымещает свои переживания и наблюдения предвоенной и военной поры в формах абсурдистской драмы (в 1950 г. он пишет «Лысую певицу», в 1952-м — «Стулья», в 1959-м — «Носорога»).
Общий и важный для всех троих момент: с конца 1940-х годов к румынскому языку они больше никогда не возвращаются, кроме как в частной переписке и приватных разговорах с соотечественниками. Однако и отношение к собственному прошлому ни один из них так и не находит нужным (или возможным?) выразить развернуто и публично. Стоит отметить, что Ионеско — многие годы сохраняя критическую дистанцию по отношению к Чорану и, особенно, к Элиаде, помирившись с прежними друзьями лишь ко второй половине 1970-х — ни в газетно-журнальной публицистике, ни в интервью, ни в мемуарах ни словом не заикается об их политической позиции предвоенных и военных лет[2].
Критическое отношение французских и, шире, европейских интеллектуалов к не до конца раскрытому прошлому Элиаде, Чорана и, в определенной мере, Ионеско сдерживается характерной расстановкой сил с начала 1960-х и едва ли не до конца 1980-х годов. Все три автора занимают резкую антикоммунистическую позицию, а в этих обстоятельствах публичное разоблачение профашистских моментов в их прошлом, по логике тотального противостояния, «играло бы на руку коммунистическим силам» и проч.[3] Работа по реконструкции ампутированных исторических обстоятельств с осторожностью начинается лишь в девяностые годы. Но теперь ей мешает другой, можно сказать, противоположный политический момент: борьба с наследием режима Чаушеску в Румынии толкает часть румынских интеллектуалов к известной идеализации досоциалистических порядков в странах Восточной Европы. Отсюда — пусть условная и частичная, но все же «реабилитация» в Румынии диктатуры Иона Антонеску, а в еще больше степени — всей предвоенной эпохи и склада жизни, что и подтолкнуло тогда, среди прочего, к переизданию старых румынских книг сначала на его бывшей родине, а следом и во Франции.
Воспроизводя и учитывая все эти стороны жизни своих героев, Александра Ленель-Лавастин не соглашается признать поступки и труды трех мыслителей в 1930-е годы всего лишь «грехами молодости» (такая самооценка, надо сказать, присутствует в дневниковых записях Чорана шестидесятых годов[4]). Напротив, она ставит задачей показать связь между политическими взглядами и поступками своих героев в 1930-е годы и основными темами мысли Чорана, Элиаде, Ионеско после войны. В определенной мере — оценить это смогут сами читатели — исследовательнице удается эту связь убедительно реконструировать и подтвердить. Но, стоит признать, нередко Ленель-Лавастин заранее постулирует подобную причинную логику и лишь иллюстрирует исходные тезисы некоторыми частными сопоставлениями. Их, как представляется, можно истолковать иначе, более того — в ряде случаев можно и вовсе усомниться в правомерности таких сопоставлений. Кажется, автор лишает своих героев даже возможности измениться, стать другими — а уместно ли при отсутствии подобной свободы говорить об этике?
Но, скажу еще раз, пусть это решает для себя каждый читатель. Я же вижу более общий смысл данной книги — особенно для России и стран Восточной Европы сегодня — в том, чтобы в полный рост поднять вопрос о месте интеллектуалов в социально-политических перипетиях XX века, об их историческом выборе и ответственности за этот выбор, включая его последствия. Календарный век завершился. Однако у нас в стране данный комплекс проблем истекшего столетия, иначе как в частных обличительно-оправдательных разборках у телевизионных «барьеров» или и в форме организованного «слива» компрометирующей информации на страницы бульварных газет компетентными органами, можно сказать, всерьез даже не поставлен.
Между тем, «случай» Элиаде, Чорана и — с очень значительными оговорками — Ионеско входит, конечно, в более широкий контекст правоконсервативных политических и идейных движений прошлого столетия. Страницы их биографии конца 1920-х — первой половины 1940-х годов ложатся рядом с соответствующими материалами из жизни Мартина Хайдеггера и Карла Шмитта, Кнута Гамсуна и Карла Юнга, Эзры Паунда и Луи Селина, Эрнста Юнгера, Мориса Бланшо и, увы, многих еще. Кое-какие из этих явлений уже сравнительно хорошо описаны западными историками (применительно к Франции назову хотя бы основополагающие труды 1980-х годов израильского исследователя Зеева Стернхилла и Пьера-Андре Тагиеффа[5]), хотя по-прежнему почти не известны в России. С другой стороны, здесь нельзя избежать сопоставления с зеркально-подобными им настроениями и взглядами радикально-левых интеллектуалов Европы в те же десятилетия.
В этом плане, подытоживая сказанное, обращу внимание читателей лишь на один характерный момент. Многие левые интеллектуалы 1930-х годов уже с самого начала пятидесятых выступают с ревизией коммунистической идеи и практик ее тоталитарного воплощения (напомню хотя бы прогремевший в 1950 году сборник статей Андре Жида, Артура Кестлера, Игнацио Силоне и других «Бог, потерпевший крах» и вышедший тремя годами позже памфлет Чеслава Милоша «Порабощенный разум»). Далее этот процесс активно развивался после 1956-го и 1968-го годов. Однако со стороны «правых» — включая героев книги Ленель-Лавастин — ничего хотя бы близкого к подобным шагам так и не последовало. Дело не в бичевании себя и не в разоблачении других, равно как не в очернении-обелении чьего бы то ни было прошлого. Речь идет о коренном деле интеллектуалов — рационализации собственного и чужого опыта для извлечения из него общего смысла.
Введение
ЛИКИ МИФА
Сегодня Эмил Чоран, Мирча Элиаде и Эжен Ионеско считаются признанными классиками французской и европейской культуры второй половины XX в. Все они родились в Румынии с интервалом в 2 года (Элиаде — в 1907 г., Ионеско — в 1909-м, Чоран — в 1911-м) и, пройдя непростой путь, стали неоспоримыми мэтрами каждый в своей области. Чоран приобрел славу как эстет Апокалипсиса и «Ларошфуко XX столетия»; Элиаде, как утверждалось в большинстве некрологов в 1986 г., был «одним из ведущих историков религий нашего времени»; Ионеско стал первым французским писателем, чьи произведения были опубликованы в «Плеяде» прижизненно.
Нет ничего удивительного в том, что благодаря подобным успехам румынский период их биографий в течение длительного времени не то чтобы совершенно не интересовал исследователей их творчества, но явно считался второстепенным, не особенно интересной «предысторией» послевоенного восхождения. Следует сразу отметить, что подобный подход во многом определялся тем стремлением «полностью стереть прошлое и начать с нуля», которое очень рано было продемонстрировано Чораном и Ионеско. Международное признание Элиаде сегодня также представляется результатом длительной и терпеливой деятельности по затушевыванию тех одновременно исторических и идеологических условий, которые определили выбор основных тем его творчества в 1920—1930-е годы. Однако факт рождения и воспитания под сенью Карпат представлялся весьма необычным, привносил некоторый привлекательный элемент экзотики. Он достаточно удачно встраивался в миф, в значительной мере основанный на том образе франкоговорящего и космополитического Бухареста — «маленького балканского Парижа межвоенных лет», которым столь охотно воспользовался Поль Моран. В издательских резюме, публикуемых на обложках их книг, Чоран, Элиаде и Ионеско стали постоянно именоваться «тремя великими парижскими румынами».
«ТРИ ВЕЛИКИХ ПАРИЖСКИХ РУМЫНА»: ДВЕ МОМЕНТАЛЬНЫХ ФОТОГРАФИИ
Этот образ, ставший частью мифа, был увековечен символическим фотоснимком. Его сделал в 1977 г. Луи Монье, в Париже, на площади Фюрстенберга; члены знаменитого трио обмениваются на нем понимающими улыбками. Во Франции принято улыбаться; но причина еще и в том, что общее происхождение навеки связало их дружбой. Это фото как бы соединило две основных части мифа. Луи Монье вспоминает о радушной атмосфере, царившей вовремя фотосъемки, к большому удовольствию Пьера Бельфона, который ее и организовал. Главные действующие лица встретились за час до ее проведения в его издательстве, а затем направились на площадь Фюрстенберга. Место было выбрано не случайно. В записи в дневнике Мирчи Элиаде, датированной 20 декабря 1977 г., объясняется, что ранее он говорил Клоду Боннефуа, что «именно там мы все трое (Элиаде, Чоран, Ионеско) встретились впервые после долгой разлуки» — вскоре после его приезда из Португалии. Возвращаясь к настоящему, Элиаде продолжал: «Фотограф сделал много клише, снимая нас в разных позах — разговаривающими друг с другом, смотрящими друг на друга, Эжена — смеющегося, разглагольствующего, воздевающего руки к небу; Чорана — пассивного, безропотного, вежливого и меланхоличного. Потом Эжен ушел, потому что очень торопился на рабочее заседание в Академии». А Элиаде и Чоран направились отогреваться в кафе «Мартиникез» на бульваре Сен-Жермен. Чоран заказал чай с вербеной, Элиаде — кофе. Вспоминая об этом, он добавляет: «Удивительно, почему в тот день... нам не пришло в голову вспомнить те невероятные времена в Париже — первые послевоенные годы, когда все мы были бедны, непризнанны и, однако, полны решимости, не строя иллюзий и по разным причинам — но остаться тем, чем мы были в Румынии: писателями»[6].
В противоположность приведенному здесь рассказу Элиаде, знаменитая фотография 1977 г. до настоящего дня остается в высшей степени загадочной, как и то взаимопонимание, которое, если по ней судить (а впрочем, и на самом деле), существовало между тремя изображенными на ней людьми. Три десятилетия ранее никто не мог бы предугадать, что такое взаимопонимание когда-либо возникнет. Все, напротив, свидетельствовало в пользу того, что оно не установится никогда.
Вернемся к началу истории. Нам поможет в этом другая фотография, сделанная в 1945—1946 годах. По правде говоря, тогда Ионеско еще колебался, поселиться ли ему во Франции: как и многие другие в то время, он верил в способность своей страны порвать с ужасами прошлого. До поворота, приведшего 23 августа 1944 г. к ликвидации режима, Румыния, под водительством
Убежденный демократ еще с 1920-х годов, будущий автор «Носорога» писал Тудору Вяну, что ему не приходится себя упрекать в принадлежности к фашизму. Напротив, применительно к интеллектуалам его поколения, «такой упрек может быть брошен почти каждому из них». Ужасный результат. «Чоран здесь, его выслали, — отмечает Ионеско. — Допускает, что в молодости ошибался. Мне трудно его простить». Уточним, что еще в 1938—1939 годах, когда оба они находились в Париже в качестве стипендиатов бухарестского Французского института, Ионеско уже отказывался общаться с Чораном, чьи постоянные выступления с поддержку национал-социализма начиная с 1933 г. представлялись ему столь же недопустимыми, как и в 1945 г. О «молодости» Чорана здесь, несомненно, упоминается с известной долей иронии. Чоран поддерживал Железную гвардию, одну из наиболее жестоких и антисемитских правых организаций Европы 1930-х годов, вплоть до начала 1941 г. Потому что, как будет показано ниже, Чоран до этого времени пребывал в Бухаресте; его окончательный переезд во Францию в 1937 г. также был выдумкой.
«Мирча Элиаде то ли уже приехал сюда, то ли вот-вот приедет», — продолжал Ионеско в упомянутом письме. Историк и вправду должен был приехать из Португалии, где с 1941 г. занимал дипломатический пост в посольстве Румынии. Находясь в Лиссабоне, он выпустил в свет в 1942 г. работу, воспевающую португальского диктатора Антониу ди Оливейра Салазара — длинное славословие в честь «салазаровского тоталитарного и христианского государства». Эта работа, никогда не переводившаяся на французский язык, создавалась одновременно с первым томом его знаменитой «Истории религиозных верований и идей». В то же время он писал и дневник, французского перевода которого также пока не существует. С его страниц предстает Элиаде, ввергнутый в отчаяние возможностью победы «англо-большевиков», осенью 1942 г. его раздражают «дискуссии с англофилами, которых радует вероятное поражение немцев»[8]. И строки письма Ионеско к Тудору Вяну, посвященные Элиаде, следует рассматривать в свете настроений последнего. «Для Элиаде все потеряно с победой коммунистов». «И он, и Чоран», и многие другие «стали жертвами этого жуткого Нае Ионеску, ныне покойного» (однофамильца Эжена Ионеско. —
Позиция Ионеско остается неизменной и несколько месяцев спустя. 7 января 1946 г., в письме к еще одному своему бухарестскому другу, эссеисту Петру Комарнеску, он отмечает: «Что же до Элиаде и Чорана, видеть их не могу. Конечно, хотя они утверждают, что «они больше не легионеры», они не могут отказаться от принятых раз и навсегда обязательств; они все равно остаются легионерами, хотят они того или нет. Они заставляют меня почувствовать, что я отношусь к тому человеческому сообществу, для которого они — гиены; (и я для них тоже гиена, вне всякого сомнения); мы друг для друга гиены, это чем дальше, тем яснее, и это никогда не изменится, что бы ни случилось в истории и даже за ее пределами»[11].
ОТ МИФА К ИСТОРИИ: ПОЛИТИЧЕСКИЕ ГОДЫ
Самое меньшее, что можно сказать по этому поводу, это то, что реальные отношения Ионеско с Чораном и Элиаде в 1945 г. были безмерно далеки от искренней дружбы и товарищества. И «невероятный Париж» был тоже впоследствии придуман Элиаде. На самом деле «невероятный Париж» периода Освобождения, как мы увидим ниже, держал Элиаде и Чорана в постоянном страхе разоблачения их политического прошлого. А оно было весьма сложным, так что их опасения на много лет быть изгнанными с парижской интеллектуальной сцены представлялись отнюдь не беспочвенными. Поэтому можно предположить, что Элиаде сам был очень удивлен оказанным ему хорошим приемом. Ведь он еще в 1942 г. предвидел грядущие неприятности. Вот запись в его португальском дневнике от 23 сентября 1942 г. В преддверии возможной победы союзников он трезво оценивает ситуацию: «Новый англо-советский мир не примет в свое лоно таких людей, как я».
Нелицеприятные строки, написанные Ионеско в 1945—1946 годах, вместе с признанием в вечной ненависти, отделены пропастью от отношений 1977 г. — мирного сотрудничества, искренней привязанности, которые объединяли этих трех людей до самой их смерти и подтверждались многими различными фактами. Как же все это объяснить? С этой тайной мы и столкнемся в настоящей работе. В этой связи предстоит прежде всего вразумительно объяснить, почему выдвинутые Ионеско обвинения носили столь непримиримый характер. Эти обвинения были неразрывно связаны с ужасом, который ему неизменно внушала крайняя политическая и идеологическая жестокость, царившая в Румынии до 1945 г. «Я воочию видел демона садизма», — писал он впоследствии по этому поводу. Элиаде и Чоран во многом способствовали возникновению этой атмосферы. Во-вторых, нужно будет объяснить причины, которые впоследствии привели этих трех человек к необходимости заключить между собой своего рода договор молчания по поводу прошлого. Этими причинами были обстоятельства холодной войны, солидарность эмигрантов, а также слухи и недоразумения.
Восстановить их румынское прошлое — означает исследовать долгий период, начало которого придется искать в Бухаресте 1920—1930-х годов. Мы расскажем о встрече трех молодых публицистов в конце 1920-х годов, об объединявших их радикальном протесте и нонконформизме, о превращении Элиаде в 1927 г. в неоспоримого вождя Молодого поколения и о последующем присоединении к нему Чорана и Ионеско. Вскоре они стали одними из самых известных членов этой группы писателей и художников, которых до 1933 г. объединяла общая неприязнь к старому порядку вещей и к отсутствию сомнений, свойственному позитивизму. Рассказ о них даст нам повод поговорить о малоизвестном нам Бухаресте того времени, погрузиться в споры его интеллектуалов, посетить их кружки, посидеть в бухарестских кафе, послушать лекции на филологическом факультете университета, полистать издававшиеся тогда толстые журналы, познакомиться с харизматическими личностями и постичь идеологический настрой этого времени с необходимостью выбора между самобытностью и модернити. И на всех этих сценах три блестящих молодых человека уже исполняют главные роли. Но Бухарест был еще и городом, где все больше сгущалась атмосфера нетерпимости и антисемитизма и где постоянно росла популярность ультранационалистических организаций — в том числе и среди интеллигенции.
Процесс политической радикализации и стал главной причиной разрыва, происшедшего между главными действующими лицами в 1930-е годы (впоследствии мы расскажем о нем подробно). Ионеско, все больше ощущающий отчаяние и одиночество, в ужасе наблюдает обращение Чорана и Элиаде в фашизм. Эти переживания потом лягут в основу его пьесы «Носорог». В настоящей работе мы попытаемся, опираясь на документальные источники, объяснить причины упомянутого обращения и рассмотреть его этапы, выявить степень приверженности фашизму. На наш взгляд, обращение Чорана и Элиаде нельзя считать неким мимолетным отклонением, источником которого являлись бы конъюнктурные соображения или неожиданный приступ безумия. Для этого оно, во-первых, было слишком продолжительным (длилось более десятилетия), во-вторых, выглядело хорошо обоснованным и аргументированным. Все работы обоих авторов на политические темы столь же продуманны, сколь и другие их произведения. Затем мы исследуем военные годы; об этом периоде своей жизни все трое авторов распространялись меньше всего. Частично они провели его в Бухаресте. Чоран, остававшийся там до конца февраля 1941 г., неизменно выражал поддержку легионерам — и это в тот момент, когда они развернули в стране беспрецедентный террор. Ионеско находился в румынской столице до июня 1942 г., постоянно чувствуя, что пребывание на этом «чудовищном острове» представляет для него смертельную опасность. Иногда он отправлялся в другие европейские страны в качестве сотрудника румынских дипломатических миссий. Чоран и Ионеско парадоксальным образом столкнулись в Виши. Элиаде, в свою очередь, спасся бегством в Англию, где Министерство иностранных дел, сочтя его подозрительным элементом, установило за ним слежку. Затем он был назначен на должность атташе по делам печати и пропаганды в Португалию, где у него создалась репутация пламенного сторонника диктаторского режима Иона Антонеску. Мы попытаемся, в частности, оценить воздействие военного периода на сознание и ценности Чорана, Элиаде, Ионеско. Далее мы последуем за ними в Париж, в румынскую эмигрантскую среду. Здесь трое наших героев, бывшие друзьями в 1920-е годы и превратившиеся в заклятых врагов — в 1930-е, пережили мучительные годы безвестности. Для Элиаде и Чорана этот период, непосредственно следовавший за десятилетием позорной и бесчестящей их деятельности, явился особенно болезненным.
Ход этого расследования привлечет на страницы книги многих современников наших героев. Это, в частности, Панаит Истрати, румынские писатели еврейского происхождения Михаил Себастьян и Паул Челан (вся его семья погибла в 1942 г. в Транснистрии, находившейся тогда под управлением Румынии; а в 1953 г. он перевел произведения Чорана на немецкий язык); Беньямин Фондане, который уехал из Румынии в 1920-е годы и которого в 1944 г. Чоран попытался вытащить из французского концлагеря Дранси, действуя совместно с Жаном Поланом (тем самым Поланом, чье место во Французской академии унаследует затем Ионеско в 1970 г.). Мы встретимся также с Альфонсом Дюпроном, Солом Беллоу, Гершомом Шолемом, социологом Сержем Московичи, Карлом Шмиттом, Юлиусом Эволой и многими другими.
Хотелось бы подчеркнуть, что одна из основных задач настоящей книги — опровергнуть сложившееся мнение, в соответствии с которым румынский период не имел для трех авторов серьезного значения, а настоящее начало творческой деятельности пришлось на годы пребывания во Франции или во Франции и США (для Элиаде). Данное мнение представляется ошибочным. Прежде всего, на начальный этап их деятельности приходится немалая часть их жизни; точности ради отметим, что этот этап далеко не полностью соотносится с их молодыми годами. К концу 1940-х годов Элиаде, Чорану, Ионеско — под сорок лет, это вполне зрелые люди. Это также вполне сложившиеся ученые; в активе у каждого из них — многочисленные произведения, зрелость и последовательность которых позволяет отнести авторов к разряду настоящих мыслителей. У Чорана 5 опубликованных книг. У Элиаде их не меньше 25, многие переведены на иностранные языки; в 1949 г., перейдя 40-летний рубеж, он считается одним из наиболее выдающихся специалистов по истории религий. Кроме того, румынский период оказал решающее влияние на все последующее творчество героев этой книги. Речь идет не только о непосредственном воздействии (полученное образование, сложившиеся склонности, следы разнообразных воздействий, стойкость унаследованных культурных стереотипов), но и о подспудных факторах, действующих на содержание произведений через повторное усвоение (
Подобное соединение румынского прошлого и французского настоящего прежде всего доказывает неверность тезиса об «ошибках молодости». Оно позволяет также вести рассказ как бы в двух ракурсах, излагать историю на двух уровнях. Отсюда и два направления развития событий в этой книге: в ходе путешествия «туда» рассказывается о румынском периоде, в ходе путешествия «обратно» — об истории сложных отношений трех героев со своим прошлым в послевоенные десятилетия. Но, поскольку их личная история переплелась с Историей вообще, особенно с историей Холокоста, все, что они вспомнили или забыли, определялось отнюдь не только внутренними компромиссами и внутренней борьбой. У Элиаде и Чорана отношение к прошлому вырабатывалось с учетом внешнего фактора — пребывания в лоне французского и американского обществ, где воспоминания о Холокосте с ходом времени приобретали все больший общественный резонанс. Этой тягостной (затруднительной?)
ОТРИЦАНИЯ И ТУМАННЫЕ ФРАЗЫ, ИЛИ СЛОЖНОСТИ АДАПТАЦИИ
По причинам разного свойства (мы подробно рассмотрим их ниже), ни Элиаде, ни Чоран при жизни ни разу открыто не сознались в своей принадлежности к фашистскому движению. Иными словами, оба деятеля культуры так никогда и не сочли нужным объяснить свое поведение и ответить за него перед современниками.
Не то чтобы они просто замалчивали свой румынский период. Элиаде, в частности, очень рано приступил ко впечатляющему мероприятию — переписыванию своего прошлого, в ходе чего превратился в некотором роде в творца мифа о самом себе. Центральным элементом этой крайне ловкой стратегии «регулирования» стал выпуск в свет через равные промежутки времени больших отрывков из его «Мемуаров» (два пухлых тома) и из «Дневника» (в трех томах), а также бесчисленные непрерывно публикуемые интервью. В этих текстах ученый равнодушным, почти безразличным тоном подробно рассказывает об идеологической и культурной атмосфере, царившей в межвоенной Румынии, о своих тогдашних учителях, об этапах своего интеллектуального становления, наконец, даже о Железной гвардии. Причем о ней он говорит как о «мистической секте», руководствовавшейся благородными этическими идеалами, ни словом не упоминая ни о ее патологическом антисемитизме, ни о постоянно совершавшихся ею преступлениях. Элиаде, с ювелирной точностью занимающемуся тем, что немцы называют
Примерно в таком же состоянии духа пребывал и Чоран. Правда, он, видимо, мучился из-за прежних политических пристрастий. Об этом свидетельствуют его переписка, а в определенной мере и его эссе, хотя факты излагаются там исключительно в виде намеков и крайне эстетизированным образом. Чоран был менее расчетлив и долгое время вообще предпочитал выглядеть «человеком без биографии». Поэтому его попытки замести следы выглядели одновременно и более бестолковыми, и более двусмысленными. Однако и у него можно найти многочисленные замечания, доказывавшие, что в оценке предыдущей деятельности он мало отличался от Элиаде. Достаточно привести, например, следующую цитату из «Тетрадей», датированную 1963 г.: «Я думаю о своих прошлых «ошибках» и не могу о них сожалеть. Это означало бы — растоптать мою молодость»[12].
Когда в 1970—1980-е годы началось постепенное обнародование документальных свидетельств их прошлого, и обоих по разным поводам стали просить рассказать об их прежнем отношении к фашизму и контактах с фашистскими движениями, и Элиаде, и Чоран одинаково избрали тактику умолчаний. Элиаде не отклонялся от обычной тактики — отрицания всего целиком, которую он применил даже по отношению к своему другу и коллеге Гершому Шолему в 1972 г. Чоран то стремился приукрасить факты и свести свою причастность к минимуму, то пытался все свалить на «безумие» или любовную страсть, что якобы снимало с него всякую ответственность. Десять долгих лет борьбы за «фанатизацию» Румынии, за ее «освобождение от евреев — врагов, препятствующих достижению всех национальных целей»; сотни страниц в доказательство благого примера немецкого национал-социализма... Тогда — очень серьезные и непрерывные выступления, где аналитическая мысль никогда не тонула полностью в волнах риторики; после — разговоры об экстравагантности, о бреде, о смешном, комическом, о несуразных теориях; эта легковесная терминология стала бастионом, за которым Чоран попытался спрятаться после войны. Между этими двумя позициями зияла пропасть.
Представляется уместным сопоставить обе попытки оправдаться. Например, в обоих случаях мы сталкиваемся с высоким искусством сокрытия своих ошибок в трагедии Истории. Разве то линейное время, от которого предстоит скрыться, не таит в себе их личной истории? Как не вспомнить в этой связи о центральной элиадевской теме «ужаса истории», почти космического ужаса, приобретающего затем некий метеорологический оттенок — в виде излюбленного комментаторами трафарета «Румынии, попавшей в глаз урагана»? Разве эта тема не перекликается с чорановскими мотивами «падения во времени» (что может быть более роковым, чем падение?), где «личный грех» растворен в пессимистической антропологии первородного греха?
Это скрещение собственной судьбы с судьбами Истории определяет многоплановость настоящей работы. Прежде всего следует выяснить, каковы были те струны, на которых сами Чоран и Элиаде так изумительно играли и использование которых обеспечило их маскировочным стратегиям столь продолжительный успех. Прежде всего, они играли на неведении: на отсутствии каких-либо материальных «доказательств», на приблизительности знаний их собеседников и читателей в области истории современной Румынии. Будут проанализированы и другие причины, менее очевидные, в частности психологический аспект, делавший ситуацию крайне тяжелой и затруднительной. Именно это имел в виду ученик Элиаде швейцарский ученый Филипп Боржо, когда писал: «Несомненно, нам еще и сегодня тяжело, даже больно, что Элиаде стремился все это замалчивать как можно дольше, одновременно давая понять, что фактически ничего не отрицает»[13]. Это замечание равно относится и к Чорану. Нам предстоит вернуться к разоблачениям, которые начали звучать в последние десятилетия их жизни — сперва довольно глухо, а затем, в конце 1980-х и в 1990-е годы — совершенно отчетливо. Их становилось все больше: в Италии, в США, в Израиле, в Румынии, во Франции (в последней, правда, они не были столь интенсивными). Сегодня становится возможным подробно рассмотреть эти разоблачения и поднятые ими вопросы, зачастую весьма острые. Мы будем к ним обращаться в ходе нашего исследования, не претендуя, однако, на их исчерпывающий анализ.
Чем объяснить столь позднее возникновение этой волны критики? Как представляется, ответ можно получить только на основании социоисторического подхода. Дело здесь вовсе не в усилении обвинительного дискурса и не в «настоящей специализации на посмертном (
Основная часть написанного выше не относится к Ионеско. Но и в его биографии тоже имеются определенные темные пятна: Жизнеописание, сделанное им самим, скрывает некую тайную часть. Что нам, в частности, известно о еврейских корнях драматурга, о еврейском происхождении его матери, которую все его биографы без всяких уточнений называют француженкой? Данное обстоятельство было известно близким ему людям; он упоминал о нем то в одном, то в другом своем сочинении. Какую роль оно сыграло в постоянных перемещениях Эуджена Ионеску — Эжена Ионеско между Францией и Румынией в конце 30-х годов (в 1937 г. в Румынии были приняты антиеврейские законы), а также в 1940—1942 годах? Когда автор работы «Настоящее прошедшее, прошедшее настоящее» после погрома, устроенного легионерами в Бухаресте в январе 1941 г., писал: «
ПРИЧИНЫ ОБРАЩЕНИЯ К ПРОШЛОМУ
Рассмотрим теперь непосредственно вопрос о смысле и факторах подобного обращения. Как представляется, последние можно разбить на четыре четких и не связанных друг с другом группы.
Первая из них дает возможность лучше понимать произведения трех авторов. Подробное освещение румынского периода жизни Элиаде, Чорана и Ионеско не только лучше позволяет узнать их биографии, но и, на наш взгляд, дает необходимый ключ к пониманию их эволюции и выбора ими тех философских, теоретических, экзистенциальных позиций, которые они заняли в зрелом возрасте. Следует отметить, что сами наши герои приводят доводы в пользу данной концепции. Перечитав свой дневник за 1940-е годы четыре десятилетия спустя, сам Ионеско с большим удивлением констатировал, насколько мало он изменился. «Сущность мышления на самом деле меняется мало; метаморфозы могут претерпевать только обороты, форма, ритм», — в свою очередь отмечал Чоран в конце 1970-х годов[16]. Он к тому же предупреждал своих читателей: «Я никогда не написал ни слова, идущего вразрез с моими убеждениями»[17]. Элиаде открыто заявлял, что его творчество необходимо оценивать в целостности. Кроме того, попытки разграничить его научную деятельность, с одной стороны, и деятельность политического трибуна и активиста — с другой стороны, весьма затруднены их совпадением во времени. В этой связи необходимо напомнить, что такие его важные работы, как «История религиозных идей и верований», «Трактат об истории религий», наконец, «Миф о вечном возвращении», опубликованный в 1949 г., были задуманы и даже частично написаны во второй половине 1930-х — первой половине 1940-х годов, т. е. в годы максимальной приверженности Элиаде Легионерскому движению.
Темы, проходящие через их творчество красной нитью, практически все сформировались еще в румынский период. Это относится к поразительной взаимосвязи философско-политического творчества Элиаде до 1945 г. и его исследований в области истории религий (проблематика элит, жертвенности, антисемитизма, прославление архаики, подход к протоистории как к «колыбели расы» и т. п.). У Ионеско также найдется немного любимых тем, которые бы не были так или иначе порождены травмами румынского периода (рассуждения о заразности идеологии, об обезличивании, об одиночестве толпы, о порче языка и т. п.). Что же касается произведений Чорана, написанных во Франции, мы покажем, что в них в значительной мере переписывалось, перерабатывалось, наконец, по выражению самого автора, «уничтожалось» то, что создавалось еще в Румынии. И даже если абстрагироваться от всего написанного, один лишь возврат в этот мрачный период, на наш взгляд, позволяет лучше понять последующее отношение Чорана, Элиаде и Ионеско к французским интеллектуальным кругам, к политике, к евреям, к Израилю, к Западу и к модернити в целом.
Далее следует упомянуть о факторах исторического характера. Присоединение Чорана и Элиаде, как, впрочем, и существенной части блестящей верхушки Молодого поколения, к фашистскому движению представляется сложной проблемой. Она требует анализа хотя бы потому, что такого массового «обращения» в фашизм, как в Румынии, не наблюдалось в межвоенный период ни в одной восточноевропейской стране. Какова степень ответственности этих известных деятелей культуры за дискредитацию демократической идеи, за то, что жестокость и насилие превратились в стране в обыденные явления, одним словом, за политическое кораблекрушение Румынии в 1930-е годы, затем — за ее превращение в союзницу Рейха вплоть до августа 1944 г., ставшее всего лишь кровавой прелюдией к установлению иной, не менее жесткой диктатуры, называвшейся коммунистической? Это очень серьезные вопросы, которые невозможно обойти, размышляя о бедствиях XX в. И они также легли в основу настоящей работы. Анализ группы исторических факторов потребовал затронуть в ней также вопросы истории антисемитизма и интеллектуального фашизма в Восточной Европе. Данные явления нечасто привлекают внимание исследователей; между тем они представляют самостоятельную главу в европейской истории XX в. Их изучение помогает постичь фашизм — но также и антикоммунизм. Названия обоих явлений оканчиваются на «изм»; но что общего между ионесковской критикой тоталитаризма, основанной на индивидуализме, и националистски окрашенными критическими выступлениями Элиаде? Того самого Элиаде, который в 1943 г. смешивал в одну кучу «евреев, американцев и англичан», а в эмиграции выступал воинствующим противником «азиатского варварства», прежде всего по причине его чужеродности национальному этосу. Подобный двусмысленный подход был характерен для всего его творчества; и той же двусмысленностью отдавала его позиция 1970—1980-х годов в отношении националистического «курса на самобытность», избранного режимом Николае Чаушеску. В целом следует сказать, что анализ творческого пути троих деятелей культуры представляется исключительно плодотворным в том смысле, что позволяет восстановить во всей его целостности тот сложный мир антикоммунистической эмигрантской среды, чьей столицей стал Париж. При ближайшем рассмотрении движущие силы и логика ее эволюции предстают гораздо более сложными, чем это обычно считается.
Третья группа факторов касается отношения к трем румынским авторам Европы и носит, скорее, социологический характер. Дело касается анализа дискуссии вокруг принадлежности Элиаде и Чорана к фашистскому движению. Эта дискуссия выглядит весьма поучительной, поскольку в ней как в зеркале отражается происходящее в европейском интеллектуальном пространстве. В самом деле, мнения исследователей поддаются вполне четкому разграничению. Одни ощущают названное пространство расширенным до всеевропейского масштаба; их подход по преимуществу критический. Для других оно сжато до национального уровня — они выступают с противоположной, «национальной» точки зрения. Весьма интересно установить, в какой мере эти различия (которые зачастую определяют и неодинаковое понимание соотношения культуры и политики) обусловили остроту спора вокруг политического прошлого обоих писателей. Об этом свидетельствует, в частности, та энергия, с которой румынские интеллектуалы еще до 1989 г., но особенно после него бросились на «защиту» своих культурных кумиров (
Обращение к прошлому вызывает к жизни, наконец, еще одну группу факторов — этических, относящихся к положению и ответственности интеллектуала в условиях диктаторского режима. Они соприкасаются с тем, что один из сподвижников Клода Леви-Стросса французский этнолог Исаак Шива называл «правом писателя на злоупотребления». Уроженец Румынии, чудом спасшийся во время Ясского погрома 1941 г., Исаак Шива вынужден был сам вкусить, как он говорил, «плоды той несущей смерть истории, которую помогал творить Мирча Элиаде»[19]. Истории, современниками которой, однако, являемся мы все.
ИСТОЧНИКИ И МЕТОД
Сегодня уже имеются исследования, посвященные тем или иным аспектам румынского периода Элиаде, Чорана и Ионеско. Однако до сих пор нет ни одной работы, где бы их творческий путь и политическая деятельность рассматривались вместе, исчерпывающим образом и под одинаковым углом зрения. Тем не менее три эти личности представляются тесно взаимосвязанными, практически нерасторжимыми (как уже говорилось, вплоть до совпадения крутых перемен в судьбе и в идеологических взглядах). Нельзя рассматривать их и вне контекста двух великих политических катастроф XX в. Эта книга явилась результатом длительного изучения их творчества в рамках научного исследования, которое велось в двух направлениях. Автор впервые столкнулся с творчеством трех «великих парижских румын», изучая философию и используя при этом практически внеисторичный подход. Вторая встреча произошла десять лет спустя и стала результатом моих занятий новейшей историей Восточной Европы (политическая история и история общественной мысли). Возможность проведения анализа сразу в двух аспектах, историческом и философском, предоставляла существенные преимущества по сравнению с другими подходами. Анализ политической стороны дела оказался для меня, несомненно, проще, чем для ряда румынских специалистов; ведь я, как француженка, не ощущала воздействия тех аффективных и идентитарных (
Наконец, несколько слов об источниках. Настоящее исследование должно было опираться на документы, в большинстве своем не издававшиеся на французском языке (прежде всего — на переписку), и работы трех авторов, опубликованные в румынский период. Это тысячи страниц, подавляющая часть которых не существует в переводе; их не найти поэтому в западных библиотеках. Конечно, в Румынии положение лучше, хотя и там после 1989 г. не был опубликован сборник, который содержал бы все «легионерские», т. е. политически ангажированные, произведения Чорана и Элиаде[20]. Многие из этих работ никогда не переиздавались после войны. Это относится, в частности, к элиадевской «Салазар и революция в Португалии» (Бухарест, 1942) и к «Преображению Румынии» Чорана («Vremea» 1936 и 1941). В 1990 г. книга Чорана была опубликована в Румынии, но с большими купюрами, и поэтому не представляла интереса для исследователей его творчества. Ряд документов не были изданы ни по-французски, ни по-румынски. В их список входит «Дневник», который Элиаде вел в Португалии в 1941—1945 годах. Этот фундаментальный труд, насчитывающий 435 страниц, хранится в Библиотеке Регенстайна в Чикаго. В парижской Библиотеке Жака Дусе дремлют папки с многочисленными «стыковыми» («
Трудность этой работы заключалась в необходимости взаимоувязать хронологический и концептуальный планы книги, сочетать повествование с объяснением, непрерывно пересекая, по мере возможности, события национальной и зарубежной истории, в том числе в ходе анализа отдельных тем и их последовательных изменений. Поскольку дело касалось особенно чувствительного аспекта политической ангажированности, автор был заинтересован в том, чтобы книга не превратилась в процесс, где творился бы «суд истории»: подобные работы мы отвергаем. Именно с этой точки зрения использование исключительно политических работ представлялось недостаточным. Был выбран подход, в рамках которого подобные работы анализировались в сочетании с философскими или научными трудами; задача заключалась в том, чтобы установить, в какой мере идеи, развиваемые Элиаде и Чораном в политической сфере (например, антисемитизма или возрождения «румынской сущности»), соответствовали теоретической базе других направлений их творчества. Наша рабочая гипотеза состоит в том, что здесь на пути исследователя могут одновременно возникнуть два препятствия, которых требуется обойти. Одно из них очень часто встречается у румынских специалистов и состоит в оценке крайне правой позиции Чорана и Элиаде как случайного эпизода, не оказавшего сколько-нибудь существенного воздействия на дальнейшее творчество ни моралиста-Чорана, ни ученого-гуманиста Элиаде. Второе заключается в попытке относить все написанное ими к «обыкновенному фашизму». Как представляется, при обоих описанных подходах утрачивается понимание той сложной связи между политическим и философским аспектами их творчества, которая, на наш взгляд, сохранялась постоянно как во временном, так и в концептуальном отношении.
Еще раз уточним: задача данной книги состоит не в том, чтобы кого-то судить и осуждать. При ее написании мы исходили из убеждения, что строительство новой Европы предполагает создание подлинной сравнительной истории интеллектуалов и что написать ее должны те, кто раньше пребывал по разные стороны железного занавеса. Эта цель представляется неразрывно связанной с другой задачей — вывода восточноевропейских исследователей из прежней изоляции. В этом отношении идеальные возможности предоставляет изучение восточно-западных жизни и творчества трех символических представителей XX века — Чорана, Элиаде и Ионеско.
Глава первая
БУХАРЕСТ КОНЦА 1920-Х ГОДОВ: РОЖДЕНИЕ МОЛОДОГО ПОКОЛЕНИЯ
Рождение румынского Молодого поколения, чьим вожаком в 1927 г. стал Мирча Элиаде, поразительно схоже с возникновением таких французских групп, как Новый порядок и Дух. Условия развития Румынии отличны от французских. Тем не менее в обеих странах 20-е годы явились поворотным моментом, эпохой кризиса и перемен, временем прорыва в интеллектуальную жизнь нового поколения — молодежи, родившейся в первое десятилетие века. Среди этих «нонконформистов»[21] были французы Робер Арон, Морис Бланшо, Робер Бразийяк, Тьерри Мольну, Эмманюэль Мунье, Дени де Ружмон, Поуль Низон. В Румынии в их число вошли Мирча Элиаде, Эмил Чоран, Эуджен Ионеску (будущий Эжен Ионеско), философы «национального бытия» Константин Нойка (1907—1987) и Мирча Вулканеску (1904—1952), а также получивший известность во Франции писатель еврейского происхождения Михаил Себастьян, автор поразительного дневника, описывающего рост интеллектуального фашизма в Румынии 1930-х годов[22].
Итак, в Румынии и во Франции XX век обозначил начало крутых перемен[23]. В этих странах, как и в Германии, по окончании Первой мировой войны царили смятение и неопределенность; в обстановке тревоги и разочарования новые группы демонстрировали общее стремление к обновлению и к разрыву со старым порядком. Всех воодушевлял революционный дух, порожденный осознанием общецивилизационного кризиса. Идеология румынского Молодого поколения, несомненно, отличалась синкретичностью, тем более что в первое время в его состав входят интеллектуалы самых разных направлений. Однако эта идеология все же была достаточно своеобразной, чтобы к ней можно было применить выражение «дух 1927 года», используя примерно те же характеристики, что и для определения известного «духа 30-х годов» во Франции[24]. Как и во Франции, в Румынии молодые мятежные интеллектуалы, студенты университетов, пробующие себя в журналистике, группировались вокруг нескольких журналов («Чувинтул», «Флоаря де Фок», «Акса», «Календарул», «Мискаря»); у них общий вызывающий стиль, общий язык — язык конкретики, опыта, примата духовного (впоследствии Теодор Адорно назовет его «жаргоном достоверности»); все они посещали одни и те же семинары по философии, прежде всего Нае Ионеску (1890—1940), их признанного учителя, и все читали труды одних и тех же авторов.
Время рождения румынского Молодого поколения (его еще иногда называют Поколение Критерион)[25] можно определить достаточно точно. Это 1927 г., когда 20-летний Мирча Элиаде приступил к публикации в престижном литературном журнале «Чувинтул», возглавляемом Нае Ионеску, цикла из 12 очерков под общим названием «Духовный путь», а затем — «Писем к провинциалу». В них автор призывал своих ровесников, молодежь 20—25 лет, чьи детство и отрочество пришлись на годы войны, восстать против поколения отцов. Историк религии впоследствии объяснит это так: «Я думал, что пережитый мной опыт, в частности, усиливавшееся неприятие ценностей предков, определялся не моей индивидуальностью, а составлял — или должен был вскоре составить — решающий опыт всех моих сверстников»[26]. Продолжая эту мысль, бывший вождь своего поколения обращается к некоторым типичным для того периода темам культурной критики, все более популярным в Европе. «Миф о бесконечности прогресса, вера в возможность науки и техники обеспечить всеобщий мир и социальную справедливость, верховенство рационализма и престиж агностицизма — все они разлетелись вдребезги на полях сражений». Со страниц «Духовного пути» постоянно раздается критика позитивизма, материализма, «кабинетного духа»; восхваляются жизненный порыв и самые экстремальные эксперименты. В заключение автор пишет: «Кризис, переживаемый Западом, для меня являлся доказательством отмирания ценностей военного поколения. Задача обретения новых ценностей возлагалась на нас, на молодое поколение»[27]. Произведение Мирчи Элиаде оказалось удивительно своевременным. «Духовный путь» вызвал шок. Это программное произведение стало платформой, на которой произошло объединение городской богемы; тот, кто еще недавно называл себя «близоруким подростком», моментально выдвинулся в ее лидеры.
Молодое поколение представляется сегодня одним из наиболее выдающихся явлений культурной и политической жизни межвоенной Румынии. К культурным явлениям его следует отнести постольку, поскольку в его состав вошли наиболее талантливые и самобытные умы страны, где, несмотря на отсталость, на жестокую ксенофобию и национализм, кипел живой дух творчества. Представители Молодого поколения не были одиноки в своем стремлении к новшествам; они отнюдь не являлись единственными в стране интеллектуалами. Одновременно с Молодым поколением появилось на свет множество других авангардистских течений, где блистали уроженец молдавских Ясс эссеист Беньямин Фондане (настоящая фамилия Векслер), художник Виктор Браунер, скульптор Константин Бранкузи, поэты Тристан Тсара, непризнанный предтеча дадаизма Урмуз, Иларие Воронка. Многие из них, задыхаясь в душной, насыщенной антисемитизмом атмосфере Бухареста 1920-х годов, отправились в добровольное изгнание во Францию. Таков был путь Фондане: он покинул Румынию в 1923 г. в возрасте 24 лет. Среди всех этих течений Молодое поколение интересно главным образом очевидной и радикальной эволюцией идеологии.
Политический характер феномена Молодое поколение определяется тем обстоятельством, что лишь небольшая часть его лидеров, включая Эжена Ионеско и Михаила Себастьяна, остались верны принципам социал-демократии; некоторые примкнули к Социнтерну, а большинство с 1933 г. сделало выбор в пользу Легионерского движения, или Железной гвардии. Эта крайне правая организация была основана все в том же — поистине судьбоносном — 1927 г., под названием «Легион Михаила Архангела»; земным заместителем святого покровителя воинства стал молодой Корнелиу Зеля Кодряну, по прозванию Капитан. Организация очень быстро набирала силу и ко второй половине 1930-х годов превратилась в одно из самых мощных фашистских движений в Восточной Европе. Его размах был таков, что все румынские правительства вплоть до 1941 г. оказались вынуждены считаться и даже договариваться с ним. «Как могла интеллектуальная элита примкнуть к подобному движению, глубоко антиинтеллектуальному по своей сути?»[28] — спрашивал в 1990 г. писатель А. Палеолог, в межвоенные времена — посол Румынии во Франции, близко знакомый с Элиаде, Чораном и Ионеску в 1930-е годы и до конца остававшийся их другом. По мнению Палеолога, переход наиболее выдающихся деятелей культуры на сторону крайне правых экстремистов представлял собой особенность Румынии, определившую ее отличие от Франции и одновременно известное сходство с Италией. Правда, в стане крайне правых оказались далеко не все представители интеллектуальной элиты. Однако, продолжает Палеолог, которого трудно заподозрить в недоброжелательности, «суть проблемы в том, что среди них были многие, относившиеся и относящиеся к самой живой части румынской интеллигенции. Как же такое стало возможно? Теперь, спустя 50 лет, данный вопрос заслуживает подробного исследования. Отсутствие такового до настоящего времени привело к весьма плачевным последствиям. Румынской молодежи рассказывалось о Железной гвардии только очень официально и в самых общих чертах. Молодые решили: если коммунисты говорят о ней плохо, она, по всей вероятности, заслуживает добрых слов. Это порождало возможность посмертной идеализации»[29]. Данная тенденция лишь усилилась ныне, более 10 лет спустя после перелома 1989 г.
Большинство историографов Молодого поколения стремятся доказать, что первый — «духовный» — период его существования носил совершенно аполитичный характер, а выход на политическую арену произошел лишь 1933 г. и оказался внезапным. Попытка ответить на поставленные А. Палеологом вопросы заставляет отойти от традиционного подхода и взглянуть на проблему несколько по-иному. Может быть, первый этап, который и рассматривается в настоящей главе, — правильнее было бы считать
В самом деле, нельзя не заметить, что популярные взгляды и концепции того времени — иррационализм, культ жизни и молодости, антипарламентаризм, призывы к героизму, мистические порывы, возрождение интереса к фольклору и народному искусству, отказ от гуманистической морали — содержали большой идеологический заряд. Однако во избежание телеологической иллюзии не стоит выводить неизбежное будущее из истоков явления; в противном случае мы придем к известному
ВСТРЕЧА
Когда же все-таки состоялась встреча этих трех людей? По воспоминанию Эжена Ионеско, впервые он увидел Мирчу Элиаде, скорее всего, в 1929 г. «Он был очень стар, потому что ему было двадцать два года, а я — очень молод, мне было около девятнадцати»[32]. Однако Ионеско знал о существовании Элиаде с 16 лет, со школьных времен. В самом деле, в 1929 г. Элиаде уже был знаменитостью: по мнению журналистов, он являлся «чародеем» своего поколения, самым популярным молодым представителем бухарестской элиты. Чоран, познакомившийся с ним немного позже — 11 января 1932 г., — подтверждает: «Он был кумиром „нового поколения“, нашим „властителем дум“»[33]. В те времена Ионеско считал Элиаде «гением» и «посвященным»; он вспоминает о влиянии, которое тот оказывал на его молодых сверстников, и об огромном впечатлении, которое производили его энциклопедические познания. Он руководил их чтением; Ионеско утверждает, что именно благодаря Элиаде он буквально глотал работы Чемберлина, Шпенглера, Папини, Унамуно, Кайзерлинга, Бердяева, Маритена и некоторых других авторов[34].
Первая встреча Ионеско с Чораном произошла вечером того дня, когда вернувшийся из Индии Элиаде выступил с лекцией, посвященной гуманизму Тагора. Их представил друг другу еще один молодой философ, Константин Нойка. Ему будет суждено сперва примкнуть к Легионерскому движению, а затем, в коммунистической Румынии времен Чаушеску, уйти в оппозицию, превратиться в апостола румынского национализма, стать одним из духовных столпов мечущейся в поисках ориентиров интеллигенции[35]. Несколько десятилетий спустя Элиаде рассказывал: «Нойка пришел послушать мою лекцию в компании соученика по университету, молодого растрепанного блондина из Сибю, что в Трансильвании. Это был Эмил Чоран»[36]. Он, как и Ионеско, уже давно относился к числу верных последователей пылкого Мирчи Элиаде. Чоран вспоминает, как в 1927—1928 годах он, тогда еще ученик выпускного класса лицея Сибиу, каждое утро в 11 часов мчался в газетный киоск, чтобы купить
На самом деле, хотя известность Чорана и Ионеско в те времена была гораздо меньшей, чем у третьего участника их будущей группы, они уже опубликовали свои первые серьезные статьи — соответственно в 1931 и 1928 годах. Конечно, их достижения были несопоставимы с поистине потрясающими результатами журналистской деятельности Элиаде: тот за 1925—1928 годы выпустил не менее 250 статей и как минимум еще столько же — в 1932—1933 годах (обзоры, рецензии и т. д.). В 1932 г. в активе Чорана насчитывалось около 30 работ, по форме близких к эссе, отличавшихся исключительно индивидуальным стилем. У Ионеско их насчитывалось более 60, в основном критические заметки об искусстве, литературе, поэзии. Вернее, эти весьма экстравагантные опусы, разбросанные по мночисленным молодежным журналам, следовало бы назвать «антикритическими». Еще была книжечка стихов «Элегии для крошечных существ» (1931), отмеченная влиянием поэтов-символистов и сюрреализма. Иконоборчество, полемический стиль и пылкий нигилизм обоих авторов создали им известность к концу 1920-х годов. Однако настоящая слава пришла к ним в 1934 г., с почти одновременной публикацией их эссе: «На вершинах отчаяния» Чорана и «Нет» Ионеско, который до этого слыл по преимуществу поэтом. Первая публикация и первая хитрость судьбы: этот год словно соединил их имена навеки. Оба автора одновременно стали лауреатами высокопрестижной премии Королевского института, которая была разделена между ними поровну. Их работы вызвали большой общественный резонанс.
Понятно, что благодаря столь многообщещающему началу Чорана, Элиаде, который был старше его на 4 года, также испытывал к нему определенный интерес... «Я восхищался работами Чорана, начиная с самых первых публикаций 1932 г., когда ему едва исполнился 21 год, — напишет впоследствии Элиаде, в 1930-е годы взявший на себя труд стать рецензентом всех до единой книг Чорана. — Он обладал исключительными для своего возраста философскими и литературными познаниями. Он уже прочел Гегеля и Ницше, немецких мистиков и Асвагошу [...]. Ему одинаково хорошо удавались философские эссе и необыкновенной силы памфлеты»[38].
А что же Чоран? Какого мнения он об Ионеско, чья слава уже почти равна его собственной? Отвратительного. Вот что он пишет из Мюнхена 1 июня 1934 г. Петру Комарнеску, от которого только что получил наделавшее столько шума «Нет»: «Я прочел его несколько дней назад. Должен тебе сказать, что никогда в жизни не испытывал такого омерзения при чтении книги. Столкновение с подобным интеллектуальным и моральным убожеством вызвало у меня беспредельное отвращение. В ничтожестве этого человека так мало трагического, что я не могу испытывать по отношению к нему ни жалости, ни презрения. Ты писал во
ПЕРВЫЕ ШАГИ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ВОСПИТАНИЕ.
Описываемая встреча тем более примечательна, что молодые писатели происходят из весьма несходных кругов общества. Не вдаваясь в подробности их детства и отрочества, отметим несколько важных вех их внутреннего развития.
Чоран родился 8 апреля 1911 г. в горной трансильванской деревушке Разинары, что близ Сибиу, в семье православного священника. В те времена территория, где был расположен Сибиу, входила в состав Австро-Венгерской монархии, и лишь в 1918 г., с образованием Великой Румынии, включившей Валахию, Молдавию и Трансильванию, она отошла к Старому Королевству. Маленькому Эмилу тогда было 10 лет. Общая обстановка определенным образом повлияла на его формирование: до 1928 г., года окончания лицея Георгия-Лазаря в Сибиу, он жил в атмосфере, густо насыщенной национализмом. Трансильванские «коренные румыны» добились независимости своей провинции от Австро-Венгрии; и это определенным образом усложнило их отношения с представителями других национальностей. Ведь Сибиу, прежде называвшийся Германнштад, бывший город-крепость с типично немецкой архитектурой, представлял собой полиэтническое поселение, где веками соседствовали представители двух основных национальных культур: румынской и саксонской. По окончании Первой мировой войны между этим «центральноевропейским» прошлым и политикой румынских властей, нацеленной на централизацию, возникли противоречия. Трансильванские элиты, вне зависимости от их этнического происхождения, не хотели подвергаться балканизации.
В отличие от Ионеску и Элиаде, интеллектуальное становление Чорана происходило в обществе, пропитанном немецкой культурой. Его родители совершенно не говорили по-французски. Он тоже практически не знал этого языка и в полной мере ощутил свою неполноценность на первых порах своей жизни в Бухаресте, в салонах которого образованные люди изъяснялись на языке Вольтера. В Сибиу Чоран квартировал у двух старых дев немецкого происхождения, осваивал немецкий с момента приезда в город, и первые книги по философии брал в немецкой библиотеке. Библиотекарь, некто Райнер, отставной офицер австрийской армии, подружился с подростком; Чоран был едва ли не единственный румын среди посетителей. Заметки 15-летнего «книгоглотателя» — школьные тетради, заполненные сжатым почерком, — свидетельства его первых путешествий в мир философии. Он читал Шопенгауэра, Ницше, а также Кьеркегора[41]. Позже, в бытность его студентом философского факультета в Бухаресте, в 1928—1932 годах, настал черед других мыслителей. Большинство из них составляли немцы: Зиммель, Вёльфлин, Вейнигер, Шпенглер, Хайдеггер, с чьим трудом «Бытие и Время» Чоран ознакомился в 1932 г. Но были и русские, прежде всего Лев Шестов и Достоевский. Молодого человека одолевали тяжелые приступы бессонницы: именно с этих лет он на всю жизнь привык к непрерывным ночным бдениям. Мучимый ими, познавая философию бытия, философию трагедии и так называемую жизненную философию, Чоран пережил два глубоких перелома. Первый — переезд в Сибиу из Разинар. Разинары навсегда остались в его памяти неким подобием земного рая; сам он впоследствии считал этот день «самым драматическим» в своей жизни. Второй — переезд из Сибиу в столичный Бухарест[42].
Начала жизни Ионеско и Чорана во многом сходны. Детство Ионеско тоже протекало в «земном раю», в первозданном изобилии деревушки Ла-Шапель-Антенэз, в департаменте Майенн, где он посещал деревенскую школу. Аналогия с Разинарами — не единственная; Ионеско, как и Чоран, в своем развитии прошел извилистый путь, на него изначально оказывали влияние разные культуры. Ионеско родился 26 ноября 1909 г. в Слатине (а не в Сталине, как указывается в справке издательства Галлимар — весьма забавная опечатка) в Ольтене, на западе страны. Таким образом, первые 2—3 года своей жизни он провел в Румынии[43]. Его отец, который носил те же имя и фамилию, был румыном; мать, Тереза Ипкар, 1887 года рождения, не была француженкой, как это принято считать; скорее, она имела французское происхождение. Отметим малоизвестную деталь: свое франкофильство драматург унаследовал не только от матери, но и, в определенной мере, от отца. Тот защитил в Париже диссертацию в области права, которая была опубликована в 1915 г. под очень «ионесковским» названием: «О понятии несчастного случая на производстве в законе от 9 апреля 1898 г.»[44]. Но как же молодая француженка могла оказаться на границах Балкан в начале XX века? По данным Жиля Плази, автора недавно опубликованной биографии Ионеско, Тереза, по-видимому, была дочерью довольно любопытного персонажа, французского инженера родом из Пиренеев. Характер первопроходца заставил его двинуться во второй половине XIX в. в Центральную Европу и окончательно осесть в Бухаресте[45].
Из Румынии семья Ионеско перебралась в Париж; через несколько лет отец оставил жену и детей — Эжена и его младшую сестру Марилину, родившуюся в 1910 г., и один вернулся в Бухарест. Шел 1916 год. Румыния только что вступила в войну на стороне Антанты. Воспоминания об этом периоде в автобиографических работах и во многих пьесах Ионеско — одновременно горестные и ностальгические. В них отражаются одновременно грусть и одиночество обожаемой им матери, вынужденной тяжело работать, чтобы оплатить пребывание детей в чужой, крестьянской семье; и прелесть существования в этой семье, на мельнице деревни Ла-Шапель-Антенэз, где он с 8 до 10 лет обитал вместе с сестрой. Чем занимался в эти годы ненавидимый им отец? Многообразные жизненные перипетии Ионеско-старшего, проследить которые порой весьма непросто, имеют большое значение: впоследствии они стали важнейшим фактором, определившим отношение Ионеско-сына к Румынии. Легко понять, что это отношение носило отпечаток эдипова комплекса. Г-н Ионеску, в то время адвокат, находясь в Бухаресте, потребовал развода и добился его. Более того, без ведома и согласия супруги! Жена и дети, не получая от него известий, считали его умершим. Но худшее ждало их впереди: по условиям развода ему было доверено воспитание детей.
Вот таким образом, 14 лет от роду, в 1923 г., Эжен с сестрой оказались в Бухаресте. Мать присоединилась к ним немного позже. Она обосновалась в однокомнатной бухарестской квартирке, конечно, для того, чтобы быть поближе к детям, и пребывала там до самой своей смерти в 1936 г. Эжен жил с отцом; символом жесткого характера Ионеско-старшего впоследствии будет та темная одежда, которой драматург наделит многих своих персонажей, в том числе профессора из
Нетрудно представить те сложности с самоидентификацией, которые должен был испытать Ионеско в результате подобных неоднократных перемен. Сначала привыкание ко всему французскому, потом отказ от него по приезде в Бухарест... А ведь юный Эжен уже был автором... французских патриотических пьес, которые он потом переделывал в румынские. По воспоминаниям Ионеско, в 14—15 лету него все еще были плохие отметки по румынскому языку. Потом, как свидетельствуют первые стихотворения, опубликованные в журнале лицея Сфинтул-Сава, ситуация улучшилась. Даже до такой степени, что он начал делать ошибки во французском. Когда по окончании Второй мировой войны Ионеско окончательно поселился во Франции, ему пришлось снова учиться французскому: по признанию будущего члена Французской академии, он разучился писать литературным языком[48].
Подавляющую часть биографов Ионеско зачастую удовлетворяют его собственные рассказы; их не слишком смущают странности его семейной истории, не говоря уже о его непрестанных перемещениях между Румынией и Францией в 1930—1940-е годы. На родине матери он скрывался как человек, за которым охотятся, в 1938 г. и снова покинул ее в 1940 г. незадолго до вступления немецких войск в Париж, о чем горько сожалел впоследствии. Он провел два ужасающих года — до лета 1942 г. — в Бухаресте с ощущением постоянной угрозы, а затем окончательно переселился в Виши. Существует ли тайная биография Ионеско? Этот вопрос представляется вполне уместным и законным в свете некоторых пассажей из опубликованного в 1966 г.
Эту проблему впервые подняли американские исследователи Уильям Клабэк и Майкл Финкенталь в эссе «Клоун на агоре» (1998). Мать Ионеско не имела французского гражданства; вот что могло объяснить, как они предполагали, ту легкость, с которой отец добился развода в 1916 г., в момент, когда румынские евреи еще не были признаны полноправными гражданами[51]. Действительно, лишь в 1919 г., в ходе мирной конференции, под нажимом союзных держав, румынское государство согласилось предоставить членам еврейской общины гражданские и политические права, которыми евреи пользовались уже повсеместно в Европе[52].
Что же имело место на самом деле? Первая трудность заключается в том, что фамилия матери — Ипкар, не встречается ни в одной из энциклопедий, содержащих фамилии французских евреев[53]. Эту загадку частично помогает раскрыть свидетельство о смерти Жана Ипкара, деда Ионеско по материнской линии, которое имеется в мэрии XV округа Парижа[54]. Как следует из этого документа, Жан Ипкар, предприниматель, имеющий дело в Бухаресте и Крайове, родился в 1850 г. в Румынии (а не во Франции, как предполагает Жиль Плази). Его родителей звали Себастьян Ипкар и Анна Линденберг. По сведениям одного из родственников Ионеско, Жан был плодом внебрачной связи Анны с неким Эмилем Марэном, французом по происхождению. Однако официально он получил сефардскую фамилию Ипкар, весьма распространенную в районе Крайовы[55]. Жан скончался в Париже в 1924 г. и был похоронен на кладбище в Банье. Вот то, что касается деда Ионеско. Со стороны его бабушки тоже все не так просто. Она звалась Аннета Абрамович, т. е. носила достаточно распространенную в Румынии еврейскую фамилию. В свидетельстве о смерти, выданном мэрией Нантерра, указывалось, что г-жа Аннета Абрамович, также родившаяся в Бухаресте, вдова Жана Ипкара, умерла в 1933 г. Таким образом, бабушка и дед Ионеско по материнской линии родились в Бухаресте и оба были евреями. Следовательно, и мать его также была полностью еврейского происхождения. Однако здесь остаются определенные неясности. Дело в том, что в ряде других документов Аннета Абрамович проходит как Аннета Иоанид; из них следует, что ее в детстве удочерила семья Абрамовичей из Бухареста. Приняла ли она иудаизм или нет? Была ли ее мать еврейкой или нет? Это неизвестно. Мы знаем лишь, что у Жана Ипкара и Аннеты Абрамович было 12 детей, включая Терезу, мать Ионеско, и все они были католиками. И сам Ионеско был окрещен в православии, хотя и воспитывался затем в католической вере.
Какие же последуют отсюда выводы? Его еврейские корни, подтвержденные, но достаточно отдаленные, по всей очевидности, не оказали особого влияния на его становление. Однако они стали важным фактором, сформировавшим его отношение к румынским антисемитизму и национализму, как и некоторые стороны его экзистенциальных тревог. В своих антимемуарах он неоднократно пишет о себе как о человеке, ищущем «свою настоящую идентичность». Таков и тот удивительный отрывок из «Дневника в клочьях», расшифровать который можно лишь опираясь на вышеприведенные генеалогические изыскания. Он посетил отдел записей актов гражданского состояния. Там он наводил справки о происхождении своей матери. Он отмечает; «Вероятно, я пришел туда затем, чтобы выяснить настоящую фамилию матери моей бабушки (несомненно, речь идет об Аннете Абрамович), ее девичью фамилию, нам неизвестную — может быть, потому, что она ее скрывала: компрометирующее происхождение прабабки. Принадлежала ли она к преследуемой, осужденной этнической группе? Я хотел выяснить свое происхождение»[56].
И не абсурдно ли толковать некоторые пассажи из его пьес в свете этого сомнительного иудейства? Например, когда в пьесе «Жак, или Подчинение» (1955) отец отказывается от сына, бросая ему: «Ты недостоин моей расы», — он тем самым предает анафеме все свое потомство от жены.
Словно пытаясь еще усложнить и без того непростую ситуацию, Ионеско женился в июле 1936 г. в Бухаресте на студентке философского факультета румынке Родике Буриляну. Родика оставалась его верной спутницей до самой смерти. Она происходила из крайне ортодоксальной православной семьи и любила его почти материнской любовью; как Ионеско потом часто вспоминал, «она была больше матерью, чем мать». К тому же его настоящая мать умерла всего лишь через три месяца после его женитьбы. Сын так вспоминал первую встречу матери с его будущей женой: «Выражение лица моей матери словно говорило: он больше не мой, он твой. Сколько молчаливых наставлений, сколько грусти и счастья, сколько страхов и надежд было в этом выражении»[57]. Если верить тому, что Ионеско рассказал Себастьяну, он сам окрестил мать, когда она лежала на смертном одре.
В сравнении с подобной сагой среда, откуда вышел Мирча Элиаде, представляется весьма посредственной, а начало его жизненного пути, лучше, чем у других, отраженное в документах, — достаточно гладким. Элиаде гордился тем, что ведет происхождение от свободных крестьян Молдавии, что все еще ощущает землю своих предков на подошвах своей обуви. «Я очень горд, — доверительно сообщал он Клоду-Анри Роке в 1978 г., — что отношусь к третьему поколению моей семьи, надевшему обувь»[58]. Элиаде родился 9 марта 1907 г. в Бухаресте. В его биографии более всего поражают исключительно рано проявившиеся тяга к чтению и любознательность, которые, очевидно, вполне соответствовали его общественному, семейному положению и условиям существования. Не будем задерживаться на ранней героической тяге к познанию, которую сам Элиаде очень подробно описал в двух автобиографических рассказах «Роман близорукого подростка» и «Гаудеамус» (1928) и о которой впоследствии вспоминал в своих Мемуарах[59].
Гораздо меньше известны его самые первые «репортажи», важные свидетельства состояния ума подростка, а также, разумеется, уровня политической культуры его семьи, типичного для средней бухарестской буржуазии. Приведем следующий пример: Элиаде 15 лет; он скаут, как и полагается мальчику из офицерской семьи. Он отправляется на экскурсию в Черновцы. Это крупный центр культуры восточноевропейских евреев, главный город Буковины, бывшей провинции Австро-Венгерской империи, присоединенной к Румынии после Первой мировой войны. Черновцы — родина еврейского германоязычного поэта Паула Челана, который писал: «В этом краю соседствовали люди и книги»; «здесь жили те хасидские сказки, которые сумел донести до нас Мартин Бубер». Мирча Элиаде едва не проводил эту поездку в русле политики румынизации вновь присоединенных провинций, и она была направлена на «укрепление дружеских связей» между молодежью Бухареста и Черновиц. Маленькому Челану в тот момент было всего два года. Как же «укреплял дружеские связи» юный Мирча? Первым его крайне неблагоприятным впечатлением стало чуждое очарование городка, где сак он заметил, всего 2 процента населения — «румыны». На улице слышалась почти исключительно немецкая речь; это его раздражало — раз они теперь румынские граждане, то неужели не могут сделать над собой усилие и выучить хоть несколько слов по-румынски? Он видел, что никакое общение с жителями невозможно. Второе впечатление, касавшееся лавок, оказалось не лучше первого. На всех вывесках фигурируют еврейские фамилии, изображенные или древрееврейскими, или готическими буквами, писал подающий надежды юный репортер[60].
Три года спустя, в 1925 г., Элиаде поступил на философский факультет Бухарестского университета, где превратился в яростного сторонника Нае Ионеску, а впоследствии занял должность его ассистента (см. главу II настоящей работы). От Ионеско Элиаде получил приглашение сотрудничать с
Именно в это время Элиаде совершил большое путешествие — получив специальную стипендию, отправился на стажировку в Индию. Там он пребывал с декабря 1929 по ноябрь 1931 г., а не в 1928—1932 годах, как — опять-таки ошибочно — указывается в справке издательства «Галлимар». Всего два года — не три и не четыре, как отмечено в тексте поздравительной речи Мишеля Meлена на вручении Элиаде диплома почетного доктора наук в Сорбонне 14 февраля 1976 г. В Индии молодой ученый сперва изучал под руководством профессора Сурендраната Дасгупты санскрит и философию в Калькуттском университете, а затем провел полгода в ашраме в Гималаях[62]. Ироническое описание отъезда Элиаде, сделанное современником, позволяет судить о масштабах его популярности. «В четверг, в 16 часов 05 минут, г-н Мирча Элиаде, глава Поколения, отправился на полтора года в Индию, — сообщал Павел Михай во «
Но пика успеха Элиаде достиг лишь по возвращении, опубликовав «Маитреи»[63] — рассказ о романе с дочерью С. Дасгупты. Книга пользовалась колоссальной популярностью у бухарестских читателей. Элиаде, прежде жаждавший стать знаменитым ориенталистом — как и Ионеско, писавший еще в «Дневнике шестнадцатилетнего», что собирается быть «величайшим писателем мира», — в Румынии 1933 г. обрел славу модного романиста. Возникла парадоксальная ситуация; Ионеско обрисовал ее с юмором и известной долей жестокости: «Этот человек (Элиаде. —
Необходимо все-таки внести коррективы и уточнить, что менее чем через год по возвращении из Индии Элиаде приступил к преподавательской деятельности в университете. Никаких выдающихся достижений на этой стезе он не продемонстрировал: через несколько месяцев после защиты диссертации о йоге (июнь 1935 г.) молодой доктор получил место преподавателя (а не профессора, как он утверждал после 1945 г.). Он занимал должность ассистента Нае Ионеску, уже утвердившегося в роли властителя дум Железной гвардии и также не имевшего профессорского звания. Элиаде занимался разнообразными исследованиями в области алхимии и космологии и одновременно совершенно серьезно продолжал считать себя пророком нации.
НОНКОНФОРМИЗМ И МИРООЩУЩЕНИЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ К МАЛОЙ НАЦИИ
Под нацией имеется в виду Великая Румыния в границах 1920 г., существенно выигравшая от Версальского мирного договора. Она ничем не напоминает маленькое патриархальное королевство Кароля I Гогенцоллерна, который оказался на престоле в 1866 г. и умер в 1914 г. Для Румынии, вступившей в войну лишь в 1916 г., Версальский мир оказался поистине даром небесным. Тем не менее Молодое поколение озабочено судьбами родины. Ее положение непросто. Румыния заставила великие державы признать законность аннексирования ею Баната и Трансильвании (у Австрии), Бессарабии и Буковины (у СССР), Добруджи (у Болгарии). Благодаря этим приобретениям территория страны увеличилась вдвое, а население — в два с половиной раза. Однако одновременно Румыния превратилась в полиэтническое государство, более трети населения которого составляли крупные национальные меньшинства — немцы, евреи, венгры, все нежелательные, хотя и в неодинаковой степени. Возникал парадокс: с одной стороны, Великая Румыния была одержима стремлением сохранить свою идентичность, национальную специфику, территориальную целостность; с другой стороны, крайне опасалась вновь стать частью малоизвестной и слаборазвитой европейской периферии. Но само существование подобной изначальной дилеммы позволяло считать Великую Румынию типичной «малой нацией».
Прежде чем рассматривать отношение Молодого поколения к этому основополагающему противоречию, представляется важным кратко обрисовать его. Для молодых интеллектуалов того времени оно было настолько значимо, что заполняло собой едва ли не весь их мир, очерчивало границы их жизненного опыта. Этот мир — разделенная надвое страна. Меньшая часть населения представляла тонкую прослойку франкогоговорящей элиты, которая жила по-европейски и отличалась чрезвычайно свободными нравами. Большая часть — 80 процентов — нищую крестьянскую массу, полностью зависевшую от произвола крупных собственников. С одной стороны, нация изобретательная и предприимчивая, расцветающая на глазах, во всем стремящаяся походить на Запад; с другой стороны — нация архаичная, парализованная социальной несправедливостью и отмершими традициями, развитие которой тормозили всемогущее духовенство, окруженная клиентелой политическая элита, некомпетентное чиновничество. Но главным была хрупкость демократических институтов, венчавших эту удивительную пирамиду[65].
Их мир — это еще и столица страны, где космополитизм сосуществовал с воинствующим национализмом и где открыто проявлялись все внутренние противоречия и дисбалансы[66]. Следует помнить, что этот второй, столичный мир был очень ограничен и в социальном, и в топографическом, и в интеллектуальном отношениях. Ограниченность пространства облегчала и движение мысли. В такой тесноте Элиаде, Чоран и Ионеску просто не могли не встретиться.
Как же выглядел Бухарест конца 20-х — начала 30-х годов, где протекала жизнь трех писателей? Многих приезжих поражали его западный вид и царившее в нем оживление. Предоставим, например, слово П. Удару, автору книги «Портрет Румынии», опубликованной во Франции в 1935 г.: «Бухарест — самая блестящая, самая живая, самая элегантная и самая западная из всех балканских столиц — хотя и расположена восточнее них. Превращение Софии в настоящий крупный европейский город еще не начиналось; Белграда — едва началось. Бухарест стал им уже довольно давно»[67].
Поделиться книгой: