Лечебный факультет, или Спасти лягушку

Душа моя заликовала.

— Разумеется…

— Я конструировала боевые ракеты. В Советском Союзе это считалось безумно престижно. Работа была хорошей, достойной, денежной. Мы даже создали «Икс Двадцать девять Эм Эн». Знаешь такую?

Бог миловал.

— Она должна была принять участие в Афгане. Но это неважно… Затем началась перестройка, меня уволили. Но муж служил в одном крупном медицинском комитете, хорошо зарабатывал. Я думала — жизнь будет спокойной, гладкой. Мы часто бывали за границей. Покупали американскую технику. Дети росли крепкими. У меня тогда было много шуб. Разных — кроличья, соболиная, шиншилловая. И очень стройная талия. Как у тебя. Но пять лет назад случилось то, что случилось. У меня умер муж. Младшему было тогда шесть. Старшим — немного больше.

Сначала мы продали пианино, на котором я так и не научилась играть. Мне казалось, после этого должно произойти какое-то чудо. Но нет. Затем распродавали все по кусочкам — шкафы, сервиз, телевизор, кухонную утварь, даже старый видеомагнитофон. Потом мы продали дачу. Лева болел. Ему требовались лекарства. Квартиру пришлось заложить. Я, как говорят, в долгах, как в жемчугах.

— А что с Левой сейчас?

— Ничего хорошего. Он, конечно, выздоровел. Но его отчислили из «полиграфа». Грызет мою спину. Работать отказывается. Слава богу, хоть не пьет… У него есть идея — создать художественный бизнес. Неплохой, надо сказать, концепт. Но Лева ничем не занят, понимаешь? Время, говорит, не наступило. А когда наступит, меня уже выкинут на пенсию-

Людмила Ивановна долго рассказывала о своих бедах. Она говорила быстро, не останавливаясь, мешая прошлое, настоящее и будущее. Ее прорвало. Обычно с таких бесед не очень молодые женщины начинают дружбу. Я покорно слушала, жалела. Мне кажется, меньше всего эта дама стремилась к сочувствию. Ей просто надо было заполнить чем-то оставшееся время. Но если уж говорить по душам — то непременно о проблемах. Нельзя понравиться новому человеку, если твоя жизнь — хороша…

И вот она нашла представителя своего, так сказать, общественного слоя. «Интеллигента» — как она потом с удовольствием стала говорить. Вскоре я замечу в этом тенденцию. Мединститутским преподавателям не хватало культуры. Большинство из них были людьми поверхностными, с некоторым налетом мещанства. А студенты, как сказала Людмила Ивановна, «понаехали из дыр». Это вызывало у таких, как Юрченко, брезгливую недоверчивость. Педагогам хочется защитить статус, покривляться. Внести гуманитарную каплю в серый быт. Стоит случайно спросить какого-нибудь профессора относительно, скажем, творчества Брехта, и к тебе моментально сменят подход.

— Брехт, говоришь? Не читал, не читал. Но слышал. А у тебя дома есть? Приноси! Что? Экзамен? Так не вопрос! Садись к Лебедевой. Она рыжая такая. Мы с ней все перетрем…

Как оказалось впоследствии, Юрченко как раз была достаточно осведомленной. Конечно, не до такой степени, чтобы добровольно сходить вечером в театр или познакомиться с современной переводной книжкой. И фамилий модных кинорежиссеров она, разумеется, не знала. Однако в ней ощущался прочный базис, свойственный людям, выросшим в эпоху оттепели и поймавших отголоски тогдашней культуры. Она ориентировалась в хрестоматийном наборе пролетария умственного труда: Бродский, художник Ситников, Евтушенко. Но больше всего ей все-таки нравилась водка.

— Даш, а может, по рюмашечке?

— Ни в коем случае. У нас урок…

После этих слов Людмила Ивановна наливала мне грамм сто — сто пятьдесят, и мы быстро расходились.

Потом был экзамен по математике. У меня его принимала Синичкина — заместитель заведующего. Юрченко пару раз мелькала подле, шепталась, плотно сжав губы, изображала конспиративный кивок.

— Интеграл написала. Ну ладно. Тут икс, тут эм. Проехали. Давай я тебе пару вопросов задам. Сколько будет… трижды пять?..

— Что?

— Молодец. Ты все усвоила. — Синичкина пригнулась. Вы с Людмилой Ивановной на сколько договаривались? Если тройку поставлю — нормально?

— Да, вполне. Ладушки.

Сжимая блестящую ручку (там была надпись: «Силикатные цементы. Пломбы «Диана»), Синичкина нарисовала в моей зачетной книжке какой-то непонятный знак — И вот такие у нас врачи… — добавила она мне вслед. Но я была довольна.

Только потом я вспомнила, что со мной еще Фарзет подтягивалась. Краем глаза увидела ее. Фарзет стояла за прикрытой дверью, барабанила длинными ногтями по стене. К ней вышел незнакомый молодой преподаватель лет двадцати пяти, не больше. Он быстро взял у нее зачетку, оглянулся по сторонам и подписал. На лице Фарзет застыл суровый взгляд. Так смотрят на продавца, подсунувшего тебе просроченный йогурт. Фарзет покрутила свою книжку, перебрала листочки, подозвала молодого человека. Они негромко поспорили, и Фарзет развернулась к выходу, пнув воздух ногой.

Химия

На факультете была обустроенная лаборатория. Ходили слухи, что старшекурсники варили там ЛСД. Хотя, конечно же, это были не просто слухи. Конечно же, все отлично знали несколько определенных фамилий. Любому было известно, где и как можно купить вещества.

Посредничеством занимались зуботехники Карим Олиев и Леня Степанцов. Они назначали встречу возле кафедры гистологии. Дальше, по цепи, вторые помощники (какие-то ребята не из нашего вуза) отправлялись на условленное место возле общежития. Там же торговали зачетными книжками, пропусками на повторную сдачу экзамена и даже старыми стетоскопами. Карим с Леней получали так называемый «откат», а клиент — липовые документы или пакетик с «продуктом». Бизнесом руководил некто Юра Магомедов — человек неопределенной должности из управления студенческой практикой. Только посвященные знали, где именно проходят сделки. Товарищей приводить строго запрещалось.

Я начала этот рассказ с наркотиков неспроста. Дело в том, что криминал — неотъемлемая часть мед-студенческой жизни. Гнет полупрозрачных событий и откровенно мутных людей, чудных разговоров и таинственных связей преследует каждого будущего врача с того самого момента, как он надевает белый халат. Видимо, это что-то вроде профессиональной подготовки. Проплаченные экзамены на этом фоне кажутся просто какой-то самодеятельностью. Серьезные преступники идут дальше, далеко вперед.

Если говорить о настоящих профессионалах, то вся кафедра пропедевтики внутренних болезней фактически не вылезала из СИЗО. Самым забавным было, когда они сталкивались там со своими же студентами. И эти встречи не всегда происходили на уголовном поприще. У нас проходил факультатив пенитенциарной, тюремной медицины. Учащихся направляли на практические занятия в надлежащие места. Как раз три года назад отличился преподаватель с этого факультета, который ограбил один из научных фондов на более чем скромную, таинственную сумму — сто тридцать семь с половиной тысяч рублей.

Оказавшись под следствием, академик Иван Сергеевич Тереньков потребовал кипучей учебной деятельности. Каково же было изумление первокурсников, когда они, сжимая в руках тетради, встретили за VIP-решеткой своего собственного, так сказать, наставника…

Любой более или менее обычный законопослушный человек, не представляющий себе условности преступного мира, вряд ли сможет вообразить, как легко оказаться втянутым в криминал. Сначала до тебя доходят обрывки шепотов. Затем — фрагменты жутковатой речи, кодовые словца, какие-то договоры и переговоры. В конце концов тебе сделают предложение. Откажешься — бог с тобой, о разговоре просто забудут. Согласишься — все. Ты попал. Дальше пойдет небольшая сделка, мнимая дружба и бесконечный шантаж. При этом все случившееся будет казаться каким-то далеким, нереальным, сверхъестественным. И долго потом не сможешь поверить, что все происходит на самом деле…

Химию у нас вел загадочный доцент среднего возраста. У него была лаконичная, ни о чем не говорящая фамилия — Бурт. Анатолий Семенович носил твидовые потертые пиджаки и плетеные туфли из кожзама. Почему-то от него довольно сильно пахло клубничными летами. Студенты относились к нему с полным пренебрежением. Они не утруждали себя даже тем, чтобы здороваться, когда Бурт тихо входил и говорил:

— Доброе утро.

Его могли случайно толкнуть плечом в институтских коридорах и даже не оглянуться после этого. Его часто обзывали вполушепот «рыжим бананом». Почему «рыжим» и почему «бананом», я не знаю до сих пор. На занятиях Анатолия Семеновича царил хаос. Студенты бросались тетрадками, швырялись карандашами и ластиками, орали, включали музыку…

Мариам, например, обладала магической кавказской красотой. Ее волнистые волосы струились поверх разжигающих страсть выпуклостей. Кошачьи глаза были гордыми и нахальными. Она любила подсесть к Бурту и спросить:

— А вы не хотели бы сходить со мной в ресторан?..

Бурт смущался, отворачивался, еле слышно отвечал:

— Учите… учите химию…

Мариам стряхивала черные волны назад, демонстрируя лунную грудь:

— Не хочу учиться. Хочу жениться! — И все вокруг хохотали.

Короче, над Буртом издевались все кому не лень. Всему виной была его молчаливая таинственность. Его могли специально пихнуть и сказать: Черт, не заметил.

Пожалуй, одним из загадочных качеств Анатолия Семеновича была его космическая безучастность. Нельзя сказать, что этот человек витал в облаках, нет. Он просто неумело жонглировал событиями, происходящими в двух мирах — на планете Земля и в его собственном Разуме. Бурт не любил долго читать лекции, что-то пояснять, учить. Он просто раздавал листочки с вопросами и отворачивался к окну. Он прекрасно видел что мы все списываем. И вместо того чтобы остановить своих студентов (а как же, ведь они сдают тесты, бесплатно!), Бурт медленно скользил глазами по кирпичам соседней стены. Однако потайным зрением доцент следил за всем, что происходило в нашей аудитории. В частности, ему было известно, кто торгует, так сказать, дарами аптеки.

Коля Игнатьев вообще был человеком не злым. Я бы назвала его — беззаботным. Он дружил с Каримом и Леней, они познакомились еще в медсестринском колледже. Игнатьев возглавлял в институте скромную, но достаточно деятельную банду. Для тех, кто был не в курсе дела, его поведение выглядело странно. К примеру, он заходил в аудиторию, где идет урок, и просил какого-нибудь студента пройти в деканат — дескать, вызывают. Студент шел к Коле мимо скучающих однокурсников, как на казнь, белея от страха. Через некоторое время потрепанный (и, возможно, избитый) студент возвращался за свою парту, не проронив ни слова. О делишках Игнатьева приходилось только гадать.

Коля походил на молодого преступника с кинематографической точностью. Он был налысо выбрит, носил под халатом красный тренировочный костюм, хвалился некрасивым шрамом на тыльной стороне ладони. Коля частенько выпивал с маргиналами неизвестного происхождения на скамье возле университета. Он дружил с отчисленными студентами, с мрачными лаборантами, которые торговали своей протекцией, с фельдшерами скорой, большинство из которых занимались бог знает чем. Коля панибратствовал даже с обветренными нахалами с кафедры физвоспитания. Время от времени ему подкидывали подработку, связанную с загадочным исчезновением медицинских препаратов или анамнезов больных. Короче, Коля был при делах.

Однажды Коля понял, что ему надо подтянуть химию, он ее плохо понимал, несмотря на медицинский колледж, и ему пришлось обращаться за помощью. Анатолий Семенович как раз собрался накопить на путешествие с женой.

Вообще, несмотря на храбрость классического социопата, Коля как бы стеснялся Бурта. Тихий таинственный доцент, время от времени погружающийся в собственный мир, заставлял Игнатьева нервничать. Мало ли о чем рассуждает этот химик-философ? Кто его знает, что у него там в голове?

Несмело подошел Коля к Бурту. Несмело протянул:

— Э-э-э…

Анатолий Семенович ответил:

— Ну… не знаю.

Коля добавил:

— Э-э-э… Я.

Бурт придавил указательным пальцем дымящийся в пепельнице окурок.

— Скажем, в полвторого?

— Ну.

— Ладно.

— Э-э-э.

Так Коля начал учить химию. Время от времени молодой бандит с несвойственным ему усердием принимался листать учебный материал. Бурт превзошел сам себя — он по-настоящему учил Колю Игнатьева. Интерактивно. Со временем этот процесс приобрел характерные для Коли обменно-бартерные свойства. Игнатьев честно посещал семинары, а Бурт его (подчеркиваю) абсолютно бесплатно учил.

Вереница безликих дней тянулась, как длинный состав за паровозом. Монотонный тихий голос Бурта, его таинственное спокойствие, не самые увлекательные лабораторные работы и пока что непонятные до анонимности формулы заставили Игнатьева подумать: а как насчет друзей?

— Парни, вам пора становиться из обезьян — человеками — сказал Игнатьев и глотнул коктейля «Ягуар». — Вот гляньте на себя. Тупые, грязные, только о выпивке думаете. Бедлам. Егоров с Серым — долбо… бы. Лелик и Саранский помимо «Буратины» ничего не читали. Санек мой друг, ты тоже, прости — урод. На х…я ты пиз…шь пенсию у бабки?

— Не пи…жу я, — оправдывался Санек, — она мне сама дает…

Остальные медленно переглянулись. Хорошо бы за такой подход пачку подправить, но, если речь идет об Игнатьеве — лучше уж молчать, как дубы. Иначе себе же хуже.

— Слышь, Колян, да на хрена нам эта химия? Мы никого лечить не собираемся, — послышался голос во мраке. Под фонарем заблестели несколько мокрых от пива ртов.

— Мужики, я вам пытаюсь дать культуру. Кто из вас в люди пробился, а?

— Ты, Колян! — звонко заявил Санек, который у бабушки ворует.

— Ну так что, муд…ла, так и будем сидеть с жестяными банками на лавочке? Вон, девчонок у нас сколько хороших! Загляденье! Все распиз…атые, бля, в халатиках… ты ж по этим делам как раз шпаришь. Вот и сходи.

— Колян, ну ты че, какие из нас химики?

— Молчать! — приказал Игнатьев. — Если вы, ху…осы, завтра не явитесь на семинар, то считайте — брата предали.

На кафедре стали мелькать коренастые молодые люди в спортивных одеждах. Некоторые из них хватали девчонок за задницы и прижимали их к желтоватым разводам на двери лаборатории, шепча любовные клятвы. Саньку, надо отметить, приглянулась Ленка Воронцова. Та, которая меня сильно не любила. Их роман развивался резво и бурно. Но… что-то мы отошли от темы.

Занятия проходили интересно. Сначала являлась игнатьевская банда. Парни рассаживались, бросали усталые ноги на парту и откидывались назад. Они ржали как кони, беспрерывно чесали бока, шутили, пинали друг друга в воздухе ленивыми ступнями в кроссовках. Чуть позже заходил Бурт. Ноги медленно, небрежно скидывались со столов. Парни скрещивали руки на груди и выдавали такой специфический взгляд. Я бы назвала его — «удиви нас».

— Итак, тема сегодняшней лекции — распад сахаров в печени.

Коля ликовал. Закинув на затылок руки, он всем поочередно подмигивал и кивал в сторону Бурта — мол, вы только посмотрите, какую развлекуху я вам откопал. Серый, Егоров и Санек тихо гоготали и громко комментировали интересные, на их взгляд, пояснения.

— Что-что, говорите? Какая в печени мочевина? Сплошной спирт!

— В моче — мочи не обнаружено…

И так далее.

Бурт белел от страха. За годы, проведенные в заточении собственных мыслей, Анатолий Семенович разучился реагировать на стремительно меняющуюся жизнь. Когда речь пошла об оплате педагогического труда, Бурт махнул рукой и сказал:

— Ладно, Коля. Только ходи. А с деньгами разберемся…

Коля хитро усмехнулся, прекрасно понимая, что ни фига никто с деньгами разбираться не будет. Бурт не посмеет требовать гонорар за свои уроки. Страшно ведь…

Работая вот уже тринадцатый год в медицинском, Бурт плохо представлял, как правильно вести себя с преступниками. Поэтому он им потакал.

Однажды вся развеселая компания, как обычно, явилась на урок. На ступеньках здания я встретила до похабности глупое лицо, принадлежащее одному из друзей Игнатьева, Антону Серых, то есть Серому. Джентльмен дернул меня за край халата.

— А какие свойства приобретает бензол при распаде?

Я запуталась.

— Прошу прощения?

— Ну, бензол, бля. При распаде, нах. Эй, ты че, не докторша?

— А вы интересуетесь бензолом на предмет чего?

— Слышь, я это. Ну это, короче. Б…дь, не всосал.

— В организм поступает бензоат натрия, и он переходит в бензол и в бензойную кислоту.

— А, ну понятно тогда. Спасибо.

Я побежала вверх по лестнице. Он сказал «спасибо», или мне послышалось?..

Когда я шла домой с Риткой Асуровой, нас снова остановил Серый.

— А глицин — это аминокислота?

— Ну, в общем, да, — бросила Ритка, чуть обернувшись назад, а потом удивленно спросила меня: — Ты видала?!

На уголовном сборище химиков было весело. Игнатьев приволок Морозову, а Санек посадил на кривые колени Воронцову. Играл неназойливый шансон. На доске едва различались окутанные сигаретным дымом формулы. Бурт немного опоздал.

— Итак, на прошлой неделе мы с вами разговаривали о распаде веществ в печени. Теперь кто мне скажет, что в ней синтезируется?

Охладевший к химии Игнатьев снисходительно потянул ленивую руку вверх.

— Х…й знает.

Бурт внимательно посмотрел на ветви покоцанной яблони, зеленевшей за окном. Не отводя взгляда от пейзажа, он сказал:

— Ну, Коля, ты же знаешь. На «г» начинается.

— Тогда — говно, — со счастливой улыбкой заявил Игнатьев. Морозова засмеялась прокуренным басом.

Бурт медленно встал. Вздохнул. Шаркающими шагами девяностолетнего инвалида подошел к окну. Отвернувшись от всеобщего гогота, доцент медленно-медленно приоткрыл форточку и приподнял нос, будто захотел понюхать уличный воздух. В таком странном положении он простоял долгие пять минут. Звуки дурацкого смеха начали потихоньку затихать. Все переглянулись. Морозова подала последний смешок — на всякий случай. И затем молодежь стихла.

— Гликоген… — прозвучал застенчивый шепот с далекой задней парты.