Помоги проекту - поделись книгой:
— Ясно. Ну что сказать… все как обычно. Лаптев снова под следствием. Он приобрел одиннадцать фантомов[3] для анатомии, а должен был приобрести семнадцать. Как ты успела догадаться, на разницу он купил себе очередные кожаные штаны…
— А этот, слушай, Вовка Власов как? Я его тут недавно вспоминала…
— Ты что, его отчислили еще в позапрошлом году. Он же за гинекологию не заплатил.
— Точно.
— Ну.
— Кстати, а что ты в гости никак не зайдешь? Мой Гоша волнуется — почему, говорит, я не могу посмотреть на молодых докторов? Я ему, конечно же, много всего рассказала. Про тебя, про Лаптева, про Полянского… Про бессонные ночи в анатомичке… Про то, как мы нажрались возле морга…
— Зайду, зайду! Хочешь, на следующей неделе? Хотя… ты знаешь, я особо никуда не вылезаю. Одна учеба. Теперь работаю вот. Но поболтать я всегда рад. Извини, не обижайся. Ты живешь в другом ритме, понимаешь? Для тебя зайти к кому-то в гости — это норма. А у нас… ты помнишь, как мы полгода собирались пойти в кино? Помнишь, как мы торчали на фэ-зэ-эл до половины двенадцатого? Помнишь, как сдавали бэ-ха[4] четыре часа подряд?! Или забыла все уже? Да вообще, Дашк, интересно, а что ты про мед помнишь?
Пауза. Открылась нелегкая тема. Прошлое в белом халате. Три года — из арсенала лучших лет. Помню мороз, скользящие сапоги, волну тепла в прокуренном предбаннике. Я быстро стряхиваю снег с волос. Куртку — старушке с плетеной прической, взамен — номерок. Я бегу. Слышу краем уха: «Э! Где петелька? Я на что вешать буду?» Дальше — запах курицы и лекарств. Точно, на первом этаже была столовая. Затем — грязно-зеленые коридоры с хмурым освещением. Бесконечная скука и безнадежность. Атмосфера потухающей юности. Летящие халаты под стук каблуков. Очень скоро по одному этому стуку я смогу определить, кто идет. А потом — лекционный зал. Герб со змеями. И красная дверь в самом дальнем углу…
Моя бабушка очень любила цитировать свою старшую сестру: «Человек за все платит сам». К сожалению, я раз за разом убеждаюсь, что эта банальность — правдива. Мне приходилось долго и мучительно расплачиваться за каждый сделанный по неосторожности личный выбор.
В жизни было несколько отразившихся на моей психике событий. Не хочу вдаваться в подробности, ведь речь о другом. Если вкратце, то я пережила неверно поставленный смертельный диагноз, который в результате оказался врачебной ошибкой. И еще — попала на войну. И в медицине оказалась случайно, хотя мой путь туда был весьма своеобразным. Я не увлекалась, например, биологией. И не надеялась получить хорошо оплачиваемую престижную работу. В семье у меня медиков нет. Правда, мать некоторое время работала фельдшером, но и то — по стечению обстоятельств. Короче, в медицину меня привела романтика. Наверное, я была единственной, кто решил стать врачом по такой причине. (Хотя не знаю, чужая душа — потемки.) Дело в том, что я нуждалась в неком очищении после того, что перенесла, и думала, что смогу посвятить свою жизнь помощи людям, прошу прощения за пафос. В результате мне подвернулась эта романтичная детская идея — пойти в доктора. Ни таланта, ни соответствующего склада ума, ни даже элементарной усидчивости у меня никогда не было. Школу я окончила за границей, и мое образование было достаточно примитивным, совсем не таким, как в Москве. Мой российский аттестат зрелости вообще был куплен в переходе. (Кстати, не только мой.) Так что я готова опустить голову и признаться — в медицину меня привел своеобразный необдуманный импульс
Но, как я узнала уже в институте, на романтике можно уехать далеко-далеко — ко всем чертям. Можно, например, быть необразованным человеком с аттестатом из перехода и вызубрить за три месяца всю экзаменационную программу. К вступительным экзаменам я готовилась по раздобытым копиям тестов. Причем я выучила все варианты сразу. Ничего не поняла, но чередование «б» — «3», «а» — «8» — запомнила. Да, и на такое способен среднестатистический человек.
Теперь мне страшно. Я вспоминаю годы учебы и впадаю в ледяной ужас. Все эти националистические высказывания, криминал, поножовщина, секшал-харрасмент, наркотики, безразличие, обезображивание трупов — просто так, смеха ради, ничем не прикрытый, откровенный садизм… Эти события происходили каждый божий день, каждый час, каждую минуту… И выглядели так обыденно, что казалось глупым обращать на них внимание… Как случайно примеченный газетный заголовок — вот они, свежие новости, хорошего настроения не пошатнут…
Я долго не решалась даже набросать статью на эту тему. Во-первых, из страха конкретно огрести. Во-вторых, из-за ненормальности этой причудливой жизни. Но все уже. Пора. Наболело!
Сегодня этот омут с чертями и стетоскопами окончательно перестал казаться мне некой страшной и мрачной субстанцией. Сквозь мутную воду я смогла увидеть цепь нелепых характеров и абсурдных событий. И слава богу. Кто знает, может быть, когда-нибудь меня попросят об этом рассказать…
Так я и поняла, зачем мне был нужен этот университет. Под нагромождением абсурда и хаоса скрывались очень важные уроки. Но с этим еще предстоит разобраться. А теперь — по существу.
Вышка
Сложно делать выводы сразу. Лично я не обладаю соответствующей проницательностью.
Тучная дама с накладным шиньоном зашла в аудиторию и хлопнула учебником о стол.
— Теперь попрошу минутку внимания. Другими словами — заткнитесь. Итак, меня зовут Людмила Ивановна Юрченко. Я прочитаю вам свод правил. Категорически запрещается списывать, фотографировать, листать и нашептывать лекционный материал во время тестов. Сразу говорю — кого застукаю, тот получит два. Два это отработка. В лучшем случае. А в худшем — отчисление. Будем надеяться, что правило первое вам ясно. Второе. Прогул означает все ту же двойку. Любая уважительная причина вроде последней стадии туберкулеза — доказывается справкой из тридцать третьей поликлиники. Мы все прекрасно понимаем, что большинство ваших родителей — врачи. Так что бумажки со штампами уже ни на кого впечатления не производят. Третье…
Напротив меня сидели две стройные девушки кавказской наружности. Их длинные волосы струились поверх зеленых спинок стульев. Одна из них стучала остроносым сапогом по ножке стола. Это чеченка Тамара. Однажды в нее без памяти влюбится престарелый преподаватель анатомии — Моисей Моисеевич Полянский. В нее и Фарзет. Но это случится потом, а сейчас эта девушка быстро пишет свод правил в новую тетрадь в картонной обложке, подчеркивая розовым маркером важные, на ее взгляд, моменты. Возле Тамары сидит Фарзет. Фарзет прибыла к нам из далекой Осетии. На ее точеном припудренном лике — капли остывшего пота. Скромный ветхий свитер, целомудренно обернутый вокруг плеч, совершенно не соответствует сезону, под свитером — совсем не мусульманское декольте. Ради поступления дочери в медицинский ее отец продал целых два автомобиля. Чуть левее свалился на парту сонный бурят Игорь Мункоев, его тонкий пиджак гармошкой сложился на локтях. Хочется посадить ему на руку охотничьего сокола. Подле, облокотившись рукой о стол и соскальзывая вниз, — Нанзат Хутаев. Он очень молодой, даже слишком. У Нанзата правильные, красивые черты, обтекаемый свод бровей, детская женственность. Скоро он начнет выдавать глупость за глупостью. Спросит, например, у преподавателя химии: «А как вы докажете чудодейственные свойства энергетически заряженных вод Байкала, у которых кристаллическая цепочка образует герб Бурятии?» На этой фразе к нему спокойно подойдет Саран и стукнет его двухтомником «Углеродные соединения».
Она как раз сидит впереди. Знакомьтесь: красавица и умница Саран Тогутаева. Из-под ее халата струится что- то воздушное и фиолетовое. Саран проницательна, глубока, обременена житейской прожженностью. Это видно даже на очень молодом лице. В ней угадывается специфическая буддийская тишина. Даже вспылить по-человечески Саран не может. Если кому-то и надает — то по делу. Внешне Тогутаева похожа на обольстительную китаянку-мафиози из американского кино. Особенно с этими круглыми серьгами.
Круг землячества замыкает девушка с интересным творческим псевдонимом — Саяна. На самом деле Саяну зовут не менее экзотично — Акылай. Я попробую ее описать, хотя внешность в ней не главное. Итак, у Саяны замысловатая прическа с торчащими в разные стороны прядями (за это она будет еще долго получать), красные брюки в клеточку, бирюзовый лак на ногтях. Она спокойна, умна, необычна. Поразительно талантливый человек. Спустя пять лет двадцатишестилетняя Саяна станет одним из самых известных в России современных художников. Уже скоро преподавательница биологии начнет называть ее — «Наша богема».
Дальше сидят Саша Морозова и Лена Воронцова. На каждой — синтетическая мини-юбка и дырявые колготки. Эти две — мои главные ненавистницы. Естественные классовые враги. То есть для меня они не враги, но я для них — враг. При взгляде на них в голове сразу возникает череда надуманных образов: полупьяные отцы, агрессивно командующие женами, мнущие в зубах папиросу и источающие смешанный запах пива и пота. Сразу кажется, что на кухне хлопочет усталая, когда-то кокетливая, а сейчас — располневшая и потрепанная мать, а по обклеенной маловыразительными обоями квартире расползается запах жареного лука. Вот маленькая Лена, вот маленькая Саша — они бегают по дворам, играют с другими детьми, харизматично и легко устанавливают свой авторитет, шутят так, как ругается их папаша, ввергают в шок, учатся обманывать, флиртовать, курить взатяжку, пить дешевые коктейли, врать в глаза, обнажать еще не выросшую грудь, унижать мальчиков…
Однажды на гистологии профессор Рубильников спросит: «Где ты родилась, Форель?» А я нервно проглочу слюну. Дело в том, что предыдущие ответы звучали так: «В Пушкино», «В Осетии», «В Калуге». Я же появилась на свет в третьем доме по Кутузовскому проспекту? Мне будет это сложно вспомнить. Зато сразу вспомнится, как Морозова с Воронцовой зло покосились на мой толстенький переводной роман под мышкой и на розовые сапоги из Амстердама, а потом — на случайно оброненную мною фразу, которая почему-то показалась им смешной: «Как говорил Декарт…» Да, и вправду — дебильная фраза. Короче, я их и так достаточно разозлила.
— Как где? В роддоме!
Затем — Коля Игнатьев и Вова Власов. На первый взгляд кажется, что они — равны. Оба бриты налысо, грубы, не брезгуют крепким словом. От них разит драматической детской дворовостью. Носят спортивную одежду. Прямо в аудитории играются с раскладными ножами- бабочками. Прицениваются к девчонкам. В полный голос обсуждают достоинства Сараниной груди. Эти парни сразу подружились (хоть и ненадолго). Саяна и я смотрим на них с опаской. Морозова и Лена — с неприкрытым интересом. Нанзат издалека прислушивается к их разговорам и пискляво хихикает в знак лояльности. Вова толкает Колю в бок и говорит:
— Слышь, лысый, нормалек тут атмосферка…
Потом окажется, что Коля — потомственный уголовник, а Вова — парень из интеллигентной семьи преподавателей филологии.
Чуть южнее расположилась Ритка Асурова. У нее неровная бронзовая кожа; такой оттенок встречается при постоянной проверке на прочность собственной печени. Вдоль восточных скул — точечки болезненного румянца. Немного липких прозрачных капель влаги в уголках глаз. На ней — очки в крупной оправе, майка с надписью: «Я переспал со своей няней!» Эту девушку я однажды полюблю. Она чувствительна, смешна, трогательна. Ее отец — Авархан Магомедович Асуров — один из блестящих хирургов Кавказа. Он наверняка и не догадывается, что в данный момент его дочь мертвеет в душной аудитории, понимая, что накануне явно перебрала.
Первый ряд начинается с Леши Короткова. Он — главный отличник. Из врачебной семьи. Умный, тактичный, добрый. Эдакий Дядя Степа — супермен. Положительный во всех смыслах и привлекательный внешне. Эталон сына, зятя, мужа. В каждом медицинском обязательно один такой присутствует. Будь то Леша Короткое или какой-нибудь Женя Иванов — он непременно выбелит своей небесной идеальностью мрак всеобщей беспринципности. Он будет вежлив, адекватен, спокоен. Поразительно точно станет реагировать на нелепости других, подбирать до гениальности правильные слова. Умело и ненавязчиво проигнорирует чужие слабости. В нужных местах — метко и многозначительно промолчит. Я бы даже сказала — прикроет. Никого никогда не осудит. Готова поспорить — из всех моих одногруппников только реальный прототип Леши Короткова прочтет эти строки. Такие, как Леша, со всеми ладят. Их уважают бандиты и тихони. Девочки сходят по ним с ума, на них не нарадуются преподаватели, а их пациенты непременно пытаются поцеловать им руки. Как и все остальные студенты-медики, Леша будет пить какую-нибудь дешевую дрянь и даже немного злословить. Спишет как минимум один тест. Заплатит за экзамен от безысходности. Но это — неважно. Это мелочи, которые абсолютно ни о чем не говорят. В конце концов, Этот парень — тоже человек.
Подле, слева — Лешины невесты. Оля Уварова, Катя Лаврентьева и Регина Цыбина. Три отвратительные гиены. Но не будем пока заострять на них внимание, ведь им уготовано стать героинями целой главы. В общем и целом, девушки значительно преобладают. Вот такая демография.
— Третье, — добавила грудным голосом Людмила Ивановна. — Теперь — самое важное. — Она присела возле доски, содрала правой рукой очки с переносицы и придвинулась к лежащим на столе учебникам. — Не ведите себя как приезжие. Уважайте наш город. Не бросайте бумажки мимо мусорки. Не точите карандаши на пол. Я вас прошу, — она поднялась и прошла по левому ряду — помните о том, что вы — москвичи. Приезжие здесь ведут себя как животные. Кидают где ни попадя фантики. Разбрасываются пустыми банками. Мусорят. Будьте достойнее. Будьте выше этого. Покажите, что вы не понаехали из всяких дыр…
Эта простая, на первый взгляд, речь с элементами сближающего откровения, повергла меня в шок. Дело в том, что наш вуз считается федеральным. Большинство здешних студентов — так называемые «целевики», которые приезжают из разнообразных республик, учатся за счет своего медицинского департамента, а по возвращении в течение двух лет отрабатывают у себя на родине вложенные республикой деньги. Другими словами, москвичей среди нас — меньшинство. В своей группе я оказалась единственной москвичкой. Видать, прозаическое вступление Юрченко было адресовано именно мне. Моей скромной персоне с задней парты.
— …И последнее, — голос Людмилы Ивановны прозвучал откуда-то издалека, — вам мои уроки не нужны. До сих пор ума не приложу, на кой черт далась вам высшая математика. Вы же доктора. Понимая ситуацию, я буду действовать справедливо. Посажу вас писать тесты. Упражняться будем здесь. Если не начнете прогуливать, то и я не заставлю за собой бегать. Так что будьте, — она торжественно приподняла руки ладонями вверх, как это делает провинциальный конферансье перед тем, как на сцену выйдет какой-нибудь лощеный эстрадный певец, — людьми!!!
Прозвенел звонок. Я медленно открыла тетрадь. Сделала какие-то записи.
— Приветики! — окликнула меня восемнадцатилетняя девчонка. — Будем знакомы. Меня зовут Катька Лаврентьева. А ты, наверное, Дашка. — Она протянула мне холодную ладонь. — Слушай, а ты уже выбрала, кто будет старостой?
— Что?
— Это очень важно. Проголосуй за меня, ладно? Я тебе тогда с экзаменами пособлю. Мой папа помогает нашему универу.
— Спасибо, — пробормотала я, — учту.
Катя тут же спрыгнула со стола и пошла обрабатывать еще какого-то студента. Я уставилась на доску, снова и снова читая: «Potius sero quam nun quam»[6]. Стало тихо.
Профессор Юрченко сказала: «Не ведите себя как приезжие». Ну сидят эти приезжие, смотрят на нее безучастно, записывают последнюю фразу в тетрадь, прикидываются занятыми. Но никто же не умер, правда? Сказала и сказала.
Вспомнился мне такой случай. Это было в секторе Газа, во время моей армейской службы. Не могу гордо заявить, что я прямо физически участвовала в боях. Нет. Но в опасные точки нас с командой посылали. В безопасные, впрочем, тоже. В зависимости от обстоятельств.
Как-то раз во время полевого дежурства мне позвонил один знакомый. Связь была плохой, постоянно прерывалась, шипела. Мы орали в трубку. Я пошла куда-то за дюну, чтобы никому не мешать. Приятель кричит:
— Дашка! Я, мать его, дочитал «Улисса»! Это же гениальная хрень! Черт возьми, это невообразимо круто!
И вдруг раздался оглушительный щелчок. Он был настолько громким, что пару мгновений после него мне казалось, что я приложила к ушам две морские раковины. Поднялись полупрозрачные лиловые столбы песка. Я отошла назад.
Что это было? Вражеский снаряд с радиусом поражения в пятнадцать метров. Он упал на просторы пустыни в тридцати метрах от меня.
Вот так бывает, когда ты явно не собираешься умирать прямо сейчас и прямо здесь. Накатывает чувство будничной нелепости. Упал снаряд, упал мимо — слава богу большое спасибо. Но зачем, собственно, заострять на этом внимание?
— Это телевизор?
— Нет, забей, мелочь. Слушай, а ты ведь еще Маркеса не читал!..
Так же я чувствовала себя и сейчас. То, что произошло, настолько катастрофично, что его надо попросту проигнорировать. Страшно осознавать, что это самое только что прогремело возле тебя.
Меня воспитывали так, что любое националистическое высказывание — огромнейший позор. Моя покойная бабушка, та, которая говорила: «Человек за все платит сам», — выросла вместе с женщиной по имени Наташа. Они обе пережили сталинские репрессии, обе носили родителям передачки в тюрьму. Дамы дружили буквально с пеленок, вместе прошли через несчастья тех лет, держались друг за друга, как сиамские близняшки. Однажды во время Олимпиады, моя бабушка с Наташей ехали в трамвае. На соседнем сиденье ютился худой и жилистый африканский спортсмен. У него на лбу краснела махровая повязка.
— Давай пересядем, — шепнула Наташа.
Бабушка зафиксировала на подруге напряженный взгляд. Был у нее такой. Он означал: «Ты меня огорчаешь».
— Что?!
— Ну, я не хочу возле одного из «этих» сидеть.
— А я, — говорит бабушка, — готова за одного из «этих» даже замуж выйти! — Тут моя старушка встала, подошла к дверям и, ни разу не обернувшись, сошла на ближайшей остановке. После этого случая она прервала с Наташей любое общение то ли на пять, то ли даже на семь лет.
Вот такой снаряд противоречий разорвался в моей голове. Во-первых, это был первый в моей жизни день в российском институте. Во-вторых, я много всего себе надумала, предварительно обрисовав будущую мед-студенческую жизнь красками торжества демократии и благородства. Например, на моей исторической родине абитуриенты перед поступлением в медицинский проходят специальные психотесты. Эти тесты должны выявить у молодежи склонность к гуманизму. Я поймала себя на таком авангардном домысле, что Юрченко как раз и пыталась нас проверить. Еще я всячески преувеличила авторитет и достоинство медицинского университета, в частности думала, что там учатся дети очень состоятельных родителей. А если нет — то просто юные гении. Я оказалась абсолютно не права.
Я смотрела на пока еще малознакомые лица однокурсников и думала — что они испытывают сейчас? Чувствуют ли они себя настолько оскорбленными, что в это даже сложно поверить? Бурлит ли в них ярость? Кипят ли сомнения?
Саяна потом еще скажет такую вещь:
— Понимаешь, мы находимся тут на птичьих правах. Любой повод — и вылетим к чертовой матери. А если вылетим — придется возвращать все деньги республике. До последней копейки. С учетом растущим процентов…
И только в моей несчастной черепной коробке пульсирует: «Приезжие…»
На этот раз я промолчу. Посмотрим, что будет дальше.
В общем, первый день в университете я помню так себе. В столовой — плохо прожаренные котлеты и пицца с солеными огурцами. А очередь за ними — слишком длинная. Мне велик этот белый халат. Самый короткий путь к зданию лежит через парк.
Потом из первого, второго, третьего сентября заплелась однообразная цепочка. Бледные бусины дней нанизывались на прозрачную нить бытовухи. Напряженный график, своды правил, беготня. Сон моментально сокращается вдвое. С этой минуты лучше окончательно за6ыть про встречи с друзьями. Утро начинается с сонливых жалоб и нытья. Всем хочется спать, и кому сейчас легко…
Все мы, наверное, от учебы поотвыкли. Большая часть студентов-медиков — уже довольно взрослые поди, не вчерашние выпускники. Один закончил медколледж, другой уже успел поработать санитаром, третий приходит на первую лекцию после ночного дежурства. Ко многому пришлось заново привыкать. Хотя бы к системе субординации. К тому, что перед профессурой ты бесправен и три четверти каждого прожитого дня проводишь в неком подчинении. Ты вынужден извиняться, быть вежливым, слушаться, хлопотать.
И, конечно же, учиться. Через два месяца стало ясно, что экзамен я не потяну. И не то чтобы я не знала математику, я просто не способна в нее вникнуть. Математику— не вызубришь. Как ни крути. Пришлось советоваться.
— Успокойся. Юрченко — в адеквате, — сказала Фарзет. — Всунь ей штуки три, она тебе все проставит.
— Да ты что, в первый раз замужем? — удивился лысый Власов. — Ты что, иностранка?
— Слышьте, а как это делается-то? — поинтересовалась вместе со мной грузинка Мариам.
Что значит — «как»? Спокойно подходите и говорите: Людмила Ивановна, мне надо позаниматься. Не порекомендуете хорошего педагога? Деньги, что называется, не вопрос. Она тут же скажет, мол, знаю-знаю. Людмилой Ивановной зовут. В вашей группе ведет. Принимает после семи… Вот и все. Заодно и подтянете материал. Только не ссыте…
Я очень беспокоилась. Перебирала всевозможные Формулировки. Некоторые из них даже записала в блокнот. Накануне звонила друзьям, которые уже закончили учебу.
— Не было у нас ничего такого! — сказала Маша, бакалавр по живописи, выпустилась лет семь назад. — Это какой-то бред. Даже, пардон, незаконный…
…Через неделю я дрожащим голосом сказала:
— Людмила Ивановна, можно переговорить с глазу на глаз?
Урок недавно закончился. Юрченко только поднимала богатые телеса с крохотного стула. Облокотившись о парту, она собирала свои дневники. Я разговаривала с ее широкой спиной. Но спереди подлетела Фарзет.
— Я… Это… Короче, платить буду. Форель тоже хочет. Когда приходить?
Мне стало страшно.
— В семь тридцать, сорок пятая аудитория, — спокойно ответила Юрченко, не отрывая взгляда от разбросанных по столу бумаг, — тариф — тысяча пятьсот. Скидок никому не делаю. Идите, девчонки, у вас сейчас химия начнется…
Впоследствии я по два раза в неделю приходила к Юрченко одна. Передавала деньги от Фарзет. Людмила Ивановна трогательно, самоотверженно и строго учила меня математике. Толк был нулевым. Я продолжала задавать плоские вопросы и ставить там, где дельта, — икс. Изнуренная своей благодетельностью и моей тупизной, Юрченко жирными линиями вычеркивала мои корявые формулы. Я чувствовала полную безнадегу. Кроме моей первичной антипатии к личности педагога, незнания элементарных уравнений и брезгливости перед самим фактом взятки, мне было тупо скучно. Однажды Юрченко это учла.
— А… а что вы читаете?
— Да так. По-разному. Вам нравится Аксенов?
— Очень! Он замечательный. Больше всего люблю «Остров Крым».
— Согласна. Гениальное произведение.
— Да.
— Да.
— А этот, как его, Довлатов?
— О, это один из моих любимых писателей! Моя бабушка даже говорила: «то любит Довлатова, тот — из нашей семьи».
— Надо же!
— А что вам нравится?
— Ну— ну я что-то запамятовала…
— А у меня как раз «Наши» в сумке лежат. Берите.
— Спасибо большое. Ладно, если откровенно, я Довлатова не читала. Аксенова тоже. Но знаю, что они хорошие (прямо так и сказала, честное слово).
— Да, ничего.
— Даш, а зачем вы вообще пошли в медицину?
— Из романтики. А вы?
— Погодите, а что значит «из романтики»? У вас тут кавалер какой-то учится?
— Да нет. Просто я в армии служила, понабралась там всяких идей, потом познакомилась с одним человеком, узнала про Красный Крест, про врачей без границ… Мне хочется делать что-то полезное в жизни. Звучит как плохая отмазка, но так оно и есть.
— Понятно. А у меня… знаешь, у тебя будет еще полчасика? Я пойду чай заварю. Дома доделаешь все, ладно?
Поделиться книгой: