Десять загадок наполеоновского сфинкса

Семнадцатилетняя Гортензия, родившаяся 10 апреля 1783 года в Париже, была красивой девушкой, полной веселья и обаяния. Она была весьма привлекательна, хотя и несколько легкомысленна. Но какая красивая девушка не легкомысленна в семнадцать лет? Естественно, вокруг нее роились кавалеры, и ей все это страшно нравилось.

Луи Бонапарт, родившийся 2 сентября 1778 года на Корсике, напротив, был угрюмым и нелюдимым. Десмонд Сьюард в книге «Семья Наполеона» описывает его следующим образом: «Луи постоянно пребывал в отлучке по причине слабого здоровья и проводил дни, уткнувшись носом в книгу или предаваясь мечтаниям. Он страдал от некой жестокой, хотя и точно не установленной хвори, возможно, последствий гонореи, в результате чего был подвержен ревматическим приступам, которые в конце концов сделали его калекой. В душевном плане он был не более здоров, нежели физически, и часто страдал от вспышек ревности или мании преследования, которые, согласно некоторым предположениям, являлись следствием его гомосексуализма».

Это был раздражительный ипохондрик с неизменно мрачным выражением лица. Очень привлекательный жених, не правда ли? Узнав о намерениях Наполеона выдать ее замуж за Луи Бонапарта, Гортензия, которая в то время флиртовала с красавцем Дюроком, будущим гофмаршалом двора Наполеона, разрыдалась. Но мать быстро дала ей понять, что это, пускай и не самое приятное, замужество и рождение ребенка поможет спасти ее от нежелательного развода. Гортензия была очень привязана к матери и, в конце концов, уступила.

Церемония бракосочетания состоялась 4 января 1802 года в салоне особняка на улице де Виктуар. Луи Бонапарту в то время было 24 года, а Гортензии — 19 лет. Проводил церемонию кардинал Копрара, архиеписком Миланский. Гортензия была бледна от проведенной в слезах ночи. Жозефина, испытывавшая чувство вины перед дочерью, слез не скрывала и прорыдала всю церемонию, но это при желании можно было списать на слезы умиления.

Осыпав новобрачных дорогущими подарками, 8 января Первый консул вместе с братом Жозефом уехал по делам в Лион. Вернулся в Париж он лишь 1 февраля.

После свадьбы Луи Бонапарт, продолжая мучиться своими болезнями, вел себя, как неврастеник, постоянно преследуя жену и пытаясь отыскать у нее в комнате любовников. Первая крупная ссора произошла у них еще в медовый месяц, проводимый в Мальмезоне. Гортензия с подругами, над чем-то засмеялись, а Луи принял этот смех на свой счет и начал орать, что он не позволит унижать себя и предпочтет лучше разорвать брак, чем терпеть эти вечные насмешки. «После этого, — писала в своих Мемуарах Гортензия, — Луи вызывал у меня лишь одно чувство. Это был страх!»

Как бы то ни было, но 10 октября у Гортензии родился ребенок. Это был мальчик! Первый мальчик в роде Наполеона Бонапарта!!! И назван он был Наполеоном-Шарлем в честь самого Наполеона и его отца. Если считать, что нормальная беременность длится 270 дней, то можно сказать, что маленький Наполеон-Шарль был зачат 14 января, то есть шесть дней спустя после отъезда Наполеона.

Но это лишь приблизительные расчеты. В реальной жизни происходит всякое, как в одну сторону, так и в другую. Во всяком случае, у Десмонда Сьюарда мы находим такие рассуждения:

Луи боялся, что супруга произведет на свет младенца до истечения девяти месяцев. Но случилось, что она родила сына после восьми месяцев беременности. Это был Наполеон-Шарль, который, так как Жозеф имел одних дочерей, стал единственным наследником Наполеона. За исключением, пожалуй, одного только Первого консула, все остальное семейство настаивало на признании ребенка незаконнорожденным.

Ги Бретон, утверждая противоположное, пишет:

Если верить ходившим в Тюильри слухам, Бонапарт был любовником Гортензии с лета 1801 года. В декабре молодая девушка не без смущения обнаружила, что она беременна. Встревоженный будущий император сообщает о случившемся Жозефине и решает выдать Гортензию за хилого Луи, чтобы избежать скандала. Жозефина со слезами на глазах согласилась с таким его решением.

Пьер де Лакретель в книге «Тайны и несчастья королевы Гортензии» подводит итог всем этим арифметическим изысканиям:

Сегодня нет ни одного бесспорного доказательства того, что первый сын Гортензии был рожден именно 10 октября 1802 года в девять часов вечера.

Это свое утверждение он основывает на том, что эта дата была указана в одном из наполеоновских «Мониторов», а всем известно, что «Монитор» до этого никогда и ничего не писал о семье и личной жизни Первого консула. А кроме того, всем известно, что вся информация в этих официальных вестниках Наполеона тщательнейшим образом «фильтровалась» самим Наполеоном, и верить ей на сто процентов нельзя.

При этом подлинный же документ о рождении Наполеона-Шарля куда-то исчез, а все историки впоследствии имели дело только с его копиями.

Кроме того, Пьер де Лакретель указывает на один очень странный факт, связанный с регистрацией рождения Наполеона-Шарля:

В то время, как акт о заключении брака и брачный контракт Луи и Гортензии были подписаны многими родственниками и высшими чиновниками, ни один из близких, ни один чиновник не были приглашены 15 октября в мэрию… На выписках из акта регистрации рождения стояли только три подписи: двух свидетелей, каковыми являлись Бонапарт и Жозефина, а также Луи.

Таким образом Гортензия вполне могла тайно родить ребенка раньше официально объявленной даты рождения Наполеона-Шарля.

Немаловажным обстоятельством появления на свет Наполеона-Шарля является и то, что в первые месяцы супружества Луи, как пишет Рональд Делдерфилд, занимался «исключительно своим ревматизмом». Вскоре он заявил, что ему необходимо отправиться на юг в Пиренеи, чтобы принимать там водные процедуры. Гортензия отказалась ехать с мужем. Наполеон и Жозефина тоже возражали против этой поездки. В результате Луи уехал один, а Гортензия вздохнула с облегчением, вернувшись в Тюильри и предавшись своим любимым светским развлечениям.

Пошли толки. Вскоре их сменили сплетни, что Первый консул проявляет слишком уж живой интерес к Гортензии и ее еще не родившемуся ребенку.

Активный противник версий о кровосмесительских связях Наполеона Рональд Делдерфилд пишет:

Наверное, ни один человек в современной истории не становился предметом большей клеветы, чем Наполеон. Вплоть до наших дней историки идут дальше намеков на отцовство этого ребенка, Наполеона-Шарля, равно как и на кровосмешение Наполеона со своими сестрами. Но никаких существенных доказательств этого предоставлено не было.

Интересно, о каких доказательствах говорит уважаемый историк? И могут ли они существовать в принципе? Ведь в те времена не было ни видеосъемки, ни компьютеров, ни анализов ДНК. В распоряжении исследователей имеются лишь документы (но их было очень просто подделать) и воспоминания очевидцев (но они всегда столь субъективны).

В частности, один из таких очевидцев, граф Пьер-Луи Рёдерер, писал в своих Мемуарах:

Что не оставляет никаких сомнений о связи Бонапарта и его падчерицы, так это слезы Жозефины и эта свадьба с Луи, которую она же сама очень торопилась сыграть…

После рождения ребенка Первый консул немедленно заявил о своем желании усыновить племянника. Но этому воспротивился Луи, которого раздражало уже то, что ребенка назвали Наполеоном. Для того, чтобы сделать брата более сговорчивым, Наполеон стал задабривать его всевозможными титулами и наградами (Луи был сделан членом совета ордена Почетного Легиона, кавалером ордена Золотого руна, великим коннетаблем и т. д. и т. п.). Но все было напрасно.

В 1804 году Луи Бонапарт был введен Наполеоном в состав Государственного совета, в 1805 году — стал мэром Парижа.

В январе 1805 года Наполеон в последний раз предложил усыновить ребенка брата и под именем Наполеона II сделать его королем Италии. Луи оставался непреклонен. Тогда 5 июня 1806 года Наполеон возвел брата на трон короля Голландии. Тот оставался непреклонным.

По этому поводу Пьер де Лакретель писал:

В течение трех лет Наполеон и Луи вели между собой борьбу, в которой Гортензия ни на секунду не прекращала поддерживать свояка в его борьбе против мужа. Кроме того, когда люди видели эту странную любовь, которую Наполеон питал к племяннику, походившему на него так, как бывает похож на отца сын, когда все видели, как он раздает короны братьям, чтобы их обезоружить, когда становятся известными все уловки, к которым он прибегал в надежде обеспечить трон этому ребенку, то это уже никак не похоже на действия главы рода, думающего о судьбе династии, а скорее, на поступки отца, желающего любой ценой вернуть себе сына. Но ему пришлось потерпеть поражение, поскольку Луи, готовый пойти на любой скандал, решил отомстить за комедию, которую разыграли по его мнению Жозефина, Наполеон и Гортензия, задев его честь.

Наполеон очень любил этого ребенка. По воспоминаниям мадмуазель де Авийон, он играл с ним, ползал перед ним на четвереньках, мазал ему личико конфитюром. Их внешнее сходство было поразительным. Генерал Тьебо писал, что этот ребенок «был настоящим Наполеоном, в то время, как все остальные сыновья Гортензии были просто Бонапартами».

Отношения Гортензии и Луи совсем не клеились. Луи изводил Гортензию допросами и подозрениями в измене. По словам Десмонда Сьюарда, он «ежевечерне являлся к ее постели и требовал от нее признания в содеянных грехах».

В довершение всех несчастий ее ребенок Наполеон-Шарль прожил всего четыре с половиной года: он умер от дифтерии в ночь с 4 на 5 мая 1807 года. Его тело было перевезено из Голландии в Париж в Собор Парижской Богоматери (после Реставрации его перевезли в замок Сен-Лё, купленный в сентябре 1804 года).

Горе Гортензии не поддавалось описанию. Для Наполеона это тоже стало большим потрясением. Он писал о своих чувствах к несчастному ребенку всем: двадцать раз Жозефине, пять или шесть раз Гортензии, братьям Жозефу и Жерому, Фуше, Монжу и многим другим. Но, как писал Фредерик Массон, «если бы он без конца предавался горю, он не был бы самим собой. Он изменил бы тому философскому взгляду на жизнь, к которому приучило его непрерывное жестокое зрелище войны, где смерть — постоянная спутница, где только живые входят в наличный состав и принимаются в расчет».

А новые живые к тому времени уже появились. 13 декабря 1806 года у Наполеона родился внебрачный сын от Элеоноры Денюэль, еще одной выпускницы пансиона мадам Кампан. Здесь «чистота эксперимента» была соблюдена полностью, за этим лично следила подруга Элеоноры и сестра Наполеона Каролина Мюрат, ненавидевшая, как и все члены клана Бонапарта Жозефину и желавшая навредить ей. Первая «случайная» встреча Наполеона с прекрасной Элеонорой состоялась в январе 1806 года сразу после Аустерлицкого триумфа. После этого Каролина поселила Элеонору во флигеле своего дома, запретив ей выходить в свет, и Наполеон несколько раз тайно посещал ее там. Зачатие в конце концов состоялось, и его источником совершенно точно был Наполеон, который теперь был совершенно убежден в том, что он не бесплоден, и начал подумывать о разводе с Жозефиной. Кстати сказать, родившийся мальчик получил имя Леон, составлявшее ровно половину имени Наполеон, и он поразительно был похож на императора.

Факт рождения внебрачного сына тешил самолюбие Наполеона, но не решал проблемы с наследником, так как его собственный свод законов не признавал права на престолонаследие за внебрачными детьми царствующих особ.

Что же касается отцовства Наполеона в случае с Наполеоном-Шарлем, то этот вопрос так и останется загадкой истории. Прямых доказательств ни того, ни другого нет и быть не может.

Но есть одна странная вещь, на которую невозможно не обратить внимания. Официальная идея Наполеона заключалась, как мы знаем, в том, чтобы в наследнике была объединена кровь Бонапартов и Жозефины. Именно поэтому им и был выбран сын Гортензии Богарнэ и Луи Бонапарта. Но у Гортензии в браке с Луи было три сына: Наполеон-Шарль, Наполеон-Луи и Шарль-Луи-Наполеон. Почему же тогда император решился на развод именно после смерти маленького Наполеона-Шарля, заявив, что смерть этого ребенка лишила его наследника мужского пола из рода Бонапартов?

Ведь второй сын, Наполеон-Луи родился в Париже 11 октября 1804 года, то есть задолго до смерти Наполеона-Шарля. В 1807 году ему было уже почти три года. (Впоследствии Наполеон-Луи женится на Шарлотте, дочери своего дяди Жозефа Бонапарта и Жюли Клари. Он умрет от кори 17 марта 1831 года в возрасте 26 лет).

Получается, что Наполеон не любил его так же сильно, как другого племянника. Но почему? Почему Наполеон-Луи не стал наследником вместо безвременно ушедшего мальчика?

Известный историк и биограф Наполеона Жан Саван делает вывод:

Это еще предстоит выяснить. И пока это не будет сделано, невозможно пренебречь высказываниями современников императора, столь категорично утверждавших, что генерал Бонапарт находился в очень близких отношениях со своей падчерицей и свояченицей Гортензией де Богарнэ.

Возможно, это произошло потому, что второй сын Гортензии не был сыном Наполеона? А может быть, он не был и сыном Луи Бонапарта? Отцом его мог быть кто угодно из многочисленных и часто менявшихся любовников Гортензии.

Кстати сказать, будущим императором Франции Наполеоном III станет третий сын Гортензии Шарль-Луи-Наполеон, родившийся 20 апреля 1808 года. Но был ли и он сыном Луи Бонапарта? Впрочем, это уже другая история.

Был ли Наполеон любовником мадам Жюно, а сам Жюно — любовником Жозефины?

Летом 1803 года госпожа Бонапарт какое-то время находилась на лечении в Пломбьере, а Первый консул со своей свитой пребывал в загородном дворце в Мальмезоне.

Собиравшееся там общество устраивало спектакли, охоты и развлекалось самыми разнообразными играми. Вечером все, страшно усталые, ложились в постели и засыпали крепким, беспечным сном молодости, каким наслаждалась и двадцатилетняя жена военного коменданта Парижа мадам Жюно.

Однажды утром Лора Жюно (будущая герцогиня д’Абрантес) проснулась от шума в ее комнате, было всего пять часов утра, а Первый консул уже стоял у ее постели.

Затем он сел рядом с удивленной Лорой и начал невозмутимо читать какие-то письма. Лоретта не знала, что и подумать об этом странном госте, который выбирает спальню молодой женщины для того, чтобы читать свою корреспонденцию.

Подобные визиты продолжались несколько дней подряд, причем с каждым разом Наполеон становился все фамильярнее, он даже несколько раз щипал ее за ногу сквозь одеяло.

Недоумение Лоры росло, хотя она прекрасно догадывалась, что скрывается за этими посещениями.

Самому генералу Жюно запрещалось покидать Париж без особого на то разрешения Первого консула, но Лора решила уговорить мужа нарушить это правило, не выдавая, правда, настоящей причины этого своего желания.

Она заранее была в восторге от того, какое удивленное лицо будет у Наполеона, когда на следующее утро он увидит Жюно в постели рядом с ней, и почти не могла спать от возбуждения.

Утром Наполеон по обыкновению вошел в спальню Лоры.

Кто из двух мужчин был более поражен, — Наполеон или Жюно, — трудно сказать, во всяком случае муж осведомился, что понадобилось Первому консулу делать в спальне его жены в такой ранний час утра.

— Я хотел разбудить мадам Жюно на охоту, — последовал ответ Наполеона, который не преминул бросить плутовке яростный взгляд. — Но я вижу, — продолжал он, — что она нашла другого, кто разбудил ее еще раньше. Я мог бы наказать вас, Жюно, потому что вы здесь без разрешения.

— Генерал, если когда-нибудь поступок был более достоин извинения, то это в данном случае. Если бы вы могли вчера видеть здесь эту маленькую сирену, как она пускала в ход свои чары и способы обольщения, чтобы убедить меня остаться здесь, то вы, несомненно, простили бы меня.

— Ну, хорошо, я прощаю тебя и даже охотно. Мадам Жюно одна будет наказана. Чтобы доказать тебе, что я на тебя не сердит, я позволю тебе ехать вместе с нами на охоту.

С этими словами Наполеон удалился.

Днем во время охоты он имел очень оживленную беседу с молодой неподатливой комендантшей, во время которой он несколько раз назвал ее «дурочкой».

Так излагает эту историю сама мадам Жюно, и из этого ее рассказа трудно вывести какое-либо определенное заключение, кроме того, что Жюно невольно встал на пути любовных утех будущего императора Франции.

Остается только поражаться невинному цинизму 20-летней женщины, так «подставившей» своего мужа. Хотя, конечно, не исключено, что вышеописанный эпизод является лишь плодом фантазии писательницы, оставшейся на закате жизни без средств к существованию и желавшей такими вот пикантными подробностями привлечь по возможности больше читателей к своим литературным изысканиям, а заодно и погреть лишний раз свое самолюбие в лучах славы и интимного внимания (пусть даже и самолично придуманного) одного из ярчайших персонажей французской истории.

Вопрос о том, была ли действительно мадам Жюно любовницей Наполеона, так и остается открытым. Ги Бретон посвятил этому вопросу целую главу своей книги «Наполеон и женщины», и она заслуживает того, чтобы быть приведенной ниже практически без сокращений:

Летом 1801 года Жозефина, не терявшая надежды подарить мужу наследника, отправилась в Пломбьер на воды, которым приписывалось, как я уже говорил, благотворное воздействие…

В ее отсутствие Бонапарт поселился в Мальмезоне с Гортензией и несколькими красивыми женщинами. Среди них была и Лора Пермон, будущая герцогиня д’Абрантес, в двадцать лет вышедшая замуж за Жюно.

Никогда в жизни Первый консул не проводил время так весело, как в тот год. Он резвился, играл в карты, слушал стихи, бегал наперегонки с посетительницами по лужайкам…

Но бегал он за ними не только в прямом смысле этого слова. Госпожа Жюно, ставшая герцогиней д’Абрантес, позднее вспоминала в своих "Мемуарах" одну очень забавную историю. Послушаем же ее:

Как-то утром, когда я крепко спала, меня разбудил громкий стук в дверь моей комнаты, и в тот же момент я увидела Первого консула совсем рядом с моей кроватью! Я подумала, что все это мне снится и начала тереть глаза. Но тут услышала смех:

— Это действительно я, — сказал он. — Что это вас так удивляет?

Я посмотрела на часы. На них еще не было и пяти.

— И правда, — сказал он, когда я показала ему часы, — неужели так рано? Ну что ж! Тем лучше, мы поговорим!

Он пододвинул кресло к кровати и сел на него, закинув ногу на ногу.

В руке у него была толстая пачка писем. В течение четверти часа, расположившись на ее кровати, как на своем рабочем столе, он разбирал почту, делая иронические замечания госпоже Жюно, которая продолжала оставаться в постели.

Так, пишет Ги Бретон, продолжалось не четверть часа, а гораздо дольше. При этом Наполеон не только просматривал почту, но и комментировал прочитанное, делал какие-то пометки. Заставил Первого консула прервать это свое странное занятие на постели молодой девушки лишь бой часов.

— Черт возьми! Уже шесть! — сказал он, услышав бой часов. — До свиданья, госпожа Жюно!

И, подойдя к моей кровати, он собрал все бумаги, ущипнул меня за ногу через одеяло и, с просветлевшим от улыбки лицом, ушел, напевая резким фальцетом:

Нет, нет, такого не бывает: Никак не можно видеть в колыбели Дитя милее и красивей… Ах, в самом деле… и т. д.

Когда Бонапарт ушел, госпожа Жюно встала и принялась одеваться, продолжая думать об этом удивительном утреннем визите…

На другой день, утром, Лора Жюно снова была разбужена стуком в дверь, и Первый консул, как и накануне, пришел к ней с ворохом писем и газет. По привычке он разложил их на кровати и начал разбирать, обмениваясь с молодой женщиной шутками. После чего, как пишет госпожа д’Абрантес, «он ущипнул меня за ногу через одеяло, попрощался и спустился в свой кабинет, напевая какую-то песенку».

На протяжении уже более столетия эта история возбуждает умы историков, которые увлеченно ломают голову над вопросом, ограничился ли Бонапарт только тем, что щипал за ножку очаровательную госпожу Жюно или же пошел в своем ребячестве несколько дальше… Ниже мы увидим, как это следует расценивать. А пока предоставим госпоже д’Абрантес досказать эту историю. Она весьма интересна:

Я позвала горничную и сказала ей, не объясняя причин, что запрещаю открывать дверь, когда будут стучать в столь ранний час.

— Но, мадам, а если это будет Первый консул?

— Я не желаю, чтобы меня будили так рано ни Первый консул, ни кто другой. Делайте, как я вам сказала.

После обеда Бонапарт повел своих прекрасных гостей в павильон Бютар, который он приобрел для того, чтобы расширить Мальмезон. Поскольку усилиями горничных стало известно о том, для кого именно он хотел расширить поместье, а также о том, что Первый консул два дня подряд выходил в шесть часов утра из комнаты госпожи Жюно, во время прогулки царила довольно любопытная атмосфера. Молодая женщина получила право на особое к ней отношение со стороны остальных женщин. Все стали смотреть на нее, как на официальную фаворитку, ей уступали дорогу, здоровались с ней почтительно, да и Бонапарт подтвердил все подозрения, громко сказав госпоже Жюно очень длинный комплимент, и это притом, что он был очень скуп на похвалы.

Когда они пришли в Бютар, Бонапарт объявил о своем намерении организовать через день охоту и обед.

— Мне это пойдет на пользу, да, полагаю, и всех нас повеселит. Я назначаю вам всем свидание здесь послезавтра в десять часов.

В тот вечер, в Мальмезоне, госпожа Жюно долго не могла заснуть.

В шесть часов утра я услышала в коридоре шаги Первого консула. Он остановился у моей двери и постучал, но значительно тише, чем в предыдущие дни.

Немного подождав, он постучал снова. Моя горничная, вероятно, проснулась, и я услышала, как она сказала ему, что я забрала у нее ключ. Он ничего не ответил и ушел.

Госпожа Жюно сообщает нам, что она была настолько взволнована, что даже заплакала, представив, что должен был в тот момент чувствовать Бонапарт. Наконец, ей удалось заснуть. Но вскоре ее разбудил шум у двери. Первый консул, сходивший за вторым ключом, был уже в ее комнате.

— Так вы что же, боитесь, что вас здесь убьют? — со злостью спросил он.

Потом, даже не выслушав объяснений госпожи Жюно, он продолжал:

— Завтра мы отправляемся в Бютар на охоту. Выйдем рано утром, а для того, чтобы вы успели приготовиться, я сам разбужу вас. А поскольку вы здесь не в татарской орде, не стоит баррикадироваться, как вы это сделали. К тому же сами видите: ваши меры предосторожности не помешали вашему старому другу войти к вам. До свиданья!

И он удалился, но на этот раз ничего не напевая.

А в тот же вечер, когда все уже спали, в Мальмезон неожиданно прибыл Жюно.

Не имея возможности предупредить об этом Бонапарта, Лора ожидала рассвета с вполне понятным беспокойством.

Послушаем же, как она излагает свою версию этого происшествия:

Когда часы пробили половину шестого утра, я услышала в конце длинного коридора шаги Первого консула. Сердце мое отчаянно забилось. Я отдала бы жизнь за то, чтобы Жюно сейчас был в Париже. Мне хотелось сделать его невидимым, спрятать его куда-нибудь, но было уже поздно.

Положив голову на подушку, я решила ничего не предпринимать.

Дверь с шумом распахнулась:

— Как! Вы все еще спите, госпожа Жюно! В день охоты! Я ведь вас предупреждал, что…

Продолжая говорить, Первый консул прошел по комнате, чтобы приблизиться к кровати, приподнял полог и застыл в изумлении, увидев так хорошо знакомое ему лицо. Лицо самого верного, самого преданного друга!

Я почти уверена в том, что поначалу он подумал, что это ему привиделось.

В свою очередь и Жюно, не совсем еще отошедший ото сна, смотрел на Первого консула с тем удивленным видом, который поразил бы любого, кто мог бы присутствовать при этой необычной сцене.

— Боже, мой генерал, зачем это вы пришли к моей жене в такое время?

— Я пришел затем, чтобы разбудить госпожу Жюно на охоту, — ответил Первый консул, — бросив на меня тот долгий пронзительный взгляд, который я помню вот уже тридцать лет. — Но, я вижу, у нее есть будильник, который поднимает ее намного раньше, чем я. Я мог бы рассердиться на вас, господин Жюно, поскольку вы нарушили мой приказ.

После нескольких шуток, произнесенных наигранно веселым тоном, Бонапарт ушел, а Жюно, наивности которого можно только поражаться, тут же вскочил с кровати и сказал жене:

— Да, должен признаться, это — прекрасный человек! Какая доброта!.. И это вместо того, чтобы отругать меня, вместо того, чтобы погнать меня, как преступника, исполнять мои обязанности в Париже. Моя Лора, согласись, что он и впрямь удивительный человек, не вписывающийся в общечеловеческие рамки…

Через час все гости собрались на каменном мосту сада. Бонапарт сел в небольшую коляску, и подозвал к себе Лору:

— Госпожа Жюно, не соблаговолите ли составить мне компанию?

Молодая женщина села в коляску, и они выехали из замка. Некоторое время они ехали молча, пока, наконец, Первый консул не сказал:

— Вы полагаете, что вы очень умны?

Очень смущенная — как вспоминает она в своих "Мемуарах" — госпожа Жюно ответила:

— Я полагаю, что не намного выделяюсь среди других, но надеюсь, что и не совсем глупа.

— Конечно, не глупа. Вы просто дура!

И поскольку она молчала, добавил:

— Вы можете мне объяснить, почему это вы оставили у себя мужа?

— Объяснение настолько просто, что напрашивается само собой, генерал. Я люблю Жюно. Мы женаты, и я считаю, что нет ничего противоестественного в том, что муж проведет ночь со своей женой.

— Но вы ведь знаете, что ему это запрещено, и знаете также, что мои приказы должны выполняться.

— Меня они не касаются. Вот когда консулы начнут распоряжаться интимной жизнью семейных пар и определять, сколько времени и когда они должны видеться друг с другом, тогда я буду вынуждена подчиниться. Но пока, генерал, законом для меня, признаюсь вам, является только мое желание.

Вечером того же дня Лора Жюно покинула Мальмезон.

Правдива ли история, рассказанная госпожой д’Абрантес? Завершилась ли неудачей любовная атака Первого консула? Современные историки до сих пор отказываются верить в это.

Вся глава "Мемуаров", которую я вам сейчас вкратце пересказал, написана, как мне кажется, с одной лишь целью: объяснить приход Бонапарта в комнату Лоры в то утро, когда там находился Жюно.

С другой стороны, следует обратить внимание на один примечательный факт: приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. А 6 сентября Бонапарт, у которого после описанной Лорой сцены явно не было никаких оснований быть любезным с семейством Жюно, вручил им тридцать миллионов франков (триста тысяч современных французских франков).

Кроме того, — уточняет Жан Саван, — бригадный генерал Жюно был произведен, без особых на то оснований, в чин дивизионного генерала. Позднее, уже во времена Империи, он ежегодно получал семьдесят пять миллионов старых франков.

Вряд ли мужчина будет так щедр с женщиной, которая его отвергла. А посему мы можем допустить, что Бонапарт приходил по утрам к госпоже Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту, но и для того, чтобы начинать день с занятия более приятного, чем разработка планов предстоящих баталий…

Все в рассуждениях Ги Бретона кажется, на первый взгляд, очень убедительным, если исходить, как и автор этих рассуждений, из того, что вышеописанное приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. Однако есть авторы, например Гертруда Кирхейзен, которые точно указывают, что это было летом в 1803 году.

Вообще Ги Бретон в своих многочисленных произведениях, посвященных наполеоновским временам, демонстрирует удивительное пренебрежение к цифрам и датам. В той же приведенной нами главе, например, он пишет, что Лора Пермон вышла замуж за Жюно в двадцать лет. Это — явная ошибка, ибо Лора родилась в 1784 году, а вышла замуж за Жюно не в 1804 году, а значительно раньше — в 1800-м.

Небольшая перестановка дат переворачивает рассуждения и выводы Ги Бретона с ног на голову. Ибо всего через несколько месяцев после описанных событий в самом начале 1804 года Жюно сначала был отправлен из Парижа в небольшой городок Аррас, что следует рассматривать как явное понижение, а затем, вопреки ожиданиям, не был включен в число тех, кто получил маршальские жезлы.

Если это рассматривать, следуя бретоновской логике, как «щедрость» добившегося своего мужчины, то тогда Наполеон точно «приходил по утрам к госпоже Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту». Мы же останемся при нашем мнении, изложенном выше.

* * *

Относительно самого Жюно также бытует мнение, что в 1796 году во время командировки в Париж для представления Директории захваченных Итальянской армией Бонапарта вражеских трофеев между ним и Жозефиной Бонапарт произошли события, которые можно трактовать как любовный роман.

В частности, Гертруда Кирхейзен намекает нам о повышенном внимании Жозефины к Жюно. Она пишет: «Уже по дороге из Парижа в Италию он был свидетелем ее флирта с Шарлем, да и сам он тоже привлекал тогда взоры генеральши».

Морис Монтегю еще более категоричен. Описывая сцену, в которой император Наполеон принимает решение о разрыве с императрицей Жозефиной, он рассказывает о том, что ожидающие решения Камбасерес, Талейран и Фуше пытаются достаточно настойчиво давить на Наполеона, ссылаясь на интересы Франции, на необходимость появления наследника престола, на очень часто компрометирующее императора поведение его жены.

Монтегю пишет: «Наступило молчание. Тогда Фуше наклонился к окну, откинул занавеску и как бы стал глядеть на проходящих. Наполеон машинально остановил на нем взгляд и отрывисто спросил:

— Что вы смотрите?

— На проходящих…

— А кто проходит?

— Кажется, Жюно…

Талейран склонился над плечом министра полиции и тоже заглянул в окно.

— Да, Жюно…

— И принц Мекленбургский, — с ехидной улыбкой прибавил Фуше, лукаво поблескивая прищуренными глазками. — Тсс… скажите, пожалуйста: давно не виданный посетитель, Ипполит Шарль, а за ним, кто бы мог подумать, де Паоло!

— Гм… значит, весь синклит? — проворчал себе под нос Камбасерес.

Наполеон позеленел от сдерживаемой ярости. Была минута, когда он еле удержался, чтобы не наказать их жестоко за дерзость, но сдержался. Он понимал, что они действуют в интересах Империи. Он порывисто встал с кресла и воскликнул громовым голосом, каким он командовал на полях битв:

— Будет! Довольно кривляний! Ваша взяла. Пишите в Австрию!

На этот раз вопрос о разводе был окончательно решен».

В подстраничном примечании Монтегю уточняет, что в этой сцене, разыгранной Фуше, Талейраном и Камбасересом, перечислены имена наиболее известных любовников императрицы Жозефины, включая лихого гусара Ипполита Шарля и конюха Наполеона Паоло.

Действительно, обстоятельства для романтических отношений Жозефины во время постоянных и достаточно продолжительных отлучек Наполеона складывались самым благоприятным образом.

В 1796 году Жюно покинул армию в конце апреля, а прибыл в Милан лишь 10 июля. Почти два с половиной месяца он находился подле Жозефины, что и дало повод для подобного рода мнений. «Любовь требует досуга» — писал Андре Моруа, а в богатых праздных слоях общества, к которым принадлежала в то время Жозефина, не было недостатка в досуге, и любовь цвела там круглый год. С другой стороны, что делать во время отпуска молодому офицеру, как не ухаживать за женщинами? Какое время более благоприятствует любви, чем то, когда у мужчины нет более неотложных дел, а командировка вовлекает его в праздничный водоворот, делающий возможными любые встречи.

Что можно сказать по этому поводу? Как отмечал тот же Моруа, если мужчина хорош собой, неотразим, его «ждет больше побед, чем надо». Молодой и красивый гусарский полковник Жюно вполне мог привлечь внимание любвеобильной и кокетливой креолки Жозефины. С этим трудно спорить, и ее наделавшее шуму поведение в будущем только укрепит нас в мысли, что, скорее всего, именно так и обстояло дело, как писала Гертруда Кирхейзен — Жюно «тоже привлекал тогда взоры генеральши». К тому же, Жюно действительно был холост, молод во время описываемых событий ему не было и 25 лет) и хорош собой.