Том 1. Стихотворения

Октябрь

Октябрь. Который раз, все тот же и не тот, Все так же и не так в моей стране проходит. Ночь длится дольше. Позже день встает И под уздцы в поля туман выводит, И свежий холодок до десяти утра Является стекольщиком пруда. Над лесом, перекрестками дорог, Над полем, где умолкла скошенная нива, Вороний грай и суета сорок, Да тенькает синица сиротливо, А по ночам невидимые гуси Прощальные свои проносят гусли. В полях все убрано. И, как всегда, У каждого есть хлеб, в домах тепло и сытно, Живи и принимай дары труда, Но все ж и этим сердце ненасытно, И едут из колхозов к городам Все возрасты, ума набраться там. И с завистью печальной смотрит вслед Престарый дедушка на сына или внука. — Что ж, говорят, ученье свет, И в городах есть верная наука, И нет такой дороги из села, Чтоб та дорога в город не вела. Уж где-то выпал снег. Охотник в рог трубит, Почуя холодок, собаки чуют порох. Как много нетерпения в их взорах, — Скорей! — и цепью каждая гремит. Вот гончий голос по лесу зальется, И заячья кровь на первый снег прольется. Октябрь минует. Близится конец Осенним дням. Садится солнце ниже, И небосвода сумрачный свинец Пунцовым языком заря над лесом лижет, Слетит октябрьский лист с календаря, Дохнет ноябрь, и нету октября! 1 апреля 1938

* * *

Какое время вот теперь? Встал утром, видишь оттепель. На крышах талый снег лежит, Из-под него вода бежит. Летят вороны стаями, Все ожили, оттаяли! Глядит петух на солнышко, Нагнется, клюнет зернышко, И окриком он кур зовет. — Нашел! — зовет. — Скорей! — зовет. В оврагах, где ключи гремят, В лощинах, где ручьи стремят, Прислушайся, замри на миг, Под снегом бьет земли родник. И светятся кустарники Насквозь, как бы хрусталики. Весна уже в лесок идет, И по деревьям сок идет. Проснулось все и ожило И сердце мне встревожило. Я жить хочу, я петь хочу, Мне б крылья, я лететь хочу! 1940

Метель

К. Федину

Замела, закрутила: — Я так, пошутила! — Ничего себе шутка, эге, Хлещет, будто кнутом, по ноге. Взявши снегу охапку, Поделала шапку Да на крышу избы — Здесь eй быть! Запележен, в соломе, В богатырском шеломе Витязь снежный стоит, И дыми-и-и-ит. Курит трубку печную И в темень ночную Щурит глаз; Р-раз! — Снежной пылью взялась Белоснежная риза С карниза. И пошла метель, закудесила, Белый свет занавесила: Ничего не видать! Стала в окна кидать, Изломала дороги, На каждом пороге Показала свой лик, Закричала на крик И завыла, волчонок, Пугая девчонок, Что к теплу материнских грудей, Как меж добрых людей, Приютились И пьют молоко. Далеко-о-о По пустыне по снежной, По равнине безбрежной Слышны шутки, что шутит метель, Попадется ей щель, Заиграет на флейте, Сиротою заплачет она: — Пожалейте-е-е! — Никого на ответ, В мире жалости нет! 1942

Старушка

Старушка плетется, Беззубо смеется: — Ин, вишь, како дело, Коза продается! Сбывают нарошно, Не очень молошна. — Что пялишь глаза-то, Нужна, что ль, коза-то? Молоко густое… — И-и-и, мелешь пустое, Мы здешни, мы местны, Нам козы известны! — И дальше плетется, Беззубо смеется: — Что булки, аль сушки, Аль напросто черный? Да ты не втирайся, Уж очень проворный! А то вот — под шубу, И дело с концами! Где кашу-то брали? Какая — с рубцами? Вот на тебе! Пулей Лети за кастрюлей. Касатик, родимый, Уважь мне, старушке, Возьми без черёду, Всего-то две сушки. Да вы не орите, Берите, берите! Я так, попытала… Согнулася, встала… — Вчера ввечеру, Вот те крест напужалась,  Вор, думаю, лезет, А вышло на жалость! Стоит на пороге В шинели безногий, Тощой, да небритый, Невзрачный, убитый: «Мне б ночь ночевать, Дом колхозника полон». Пустила. Побыл до утра и ушел он, Такие рассказывал страсти до свету, Спросила: «Ты плачешь?» «Слез, бабушка, нету! И жизнь мне постыла, И люди постыли. Поймешь ли ты это? Подай-ка костылик! Пойду потихоньку, Уже развиднелось». Мне бедному чем-то Помочь захотелось. Стою чуть не плачу: «Сударик, сударик, Возьми-ка сухарик, Возьми-ка сухарик!» — Довольно болтать-то! Четыреста, что ли? — Четыреста, милый! А сиверко в поле. Сердешный дойдет ли, Жену-то найдет ли? Чать, где-нибудь строит, Копает аль роет. Ведь ныне везде так: Всё эдак да эдак. Иззябла я что-то, И всю меня ломит, И в сон меня клонит, — Старушка плетется, Беззубо смеется: — Ин, вишь, како дело, Стемнело, стемнело! 1942

Мать

За забором домок, Над трубою дымок. В двух окошках свет, В третьем — нет. Стала сыну мать На войну писать. Ничего не слышит, Только пишет, пишет. «Сколько темных ночек Я не сплю, сыночек, Весть подай скорей, Поубавь скорбей! Ветер в поле кружит, Ох, и сильно вьюжит, Вьюге ни во что, Коль замерзнет кто». Вышла утром в сенцы, Защемило сердце, Намело сугроб, Ну, совсем как гроб. Мать по сыну плачет: Слезы в платье прячет: — Нет, не может быть, Чтобы был убит! На бугре домочек, Над трубой дымочек, Смеркнулся денек, Вспыхнул огонек. Мать сидит вздыхает, Скорбь не утихает. Ничего не слышит — Пишет… пишет… пишет! 1942

* * *

Колокольчик позванивал Всю дорогу, Каждый встречный выранивал: — Ну, и народу! Присаживался иногда, Вынимал кисет. — Какие берут года? — Все! Впереди нас маячило Столько дуг, столько дуг. Что бы все это значило? Расставанье, мой друг! Расставались с тобой Мы на камском на льду. — Где тебя, дорогой, Я теперь найду? В синем ли небе звездочкой, В черном ли хлебе корочкой? На лугу былинкой? На шляху пылинкой? Пусть уж будет враг Подкопытный прах, А тебе под каской-невидимкою Сквозь бой пройти Невредимкою. Слезы наших разлук Я умел беречь. Я их помню, мой друг, Не о них речь. Слезы этой разлуки Камский лед прожгли. Они каплями ртути Сквозь меня прошли. Слезы этой разлуки, Как ртуть, во мне, Никогда их не высушить, Ни в каком огне! 1942

Загорода[1]

Сильная, вороненая, Ни дождем, ни ветром не ронёная, На Ивана Купалу Не помялась, не упала, Вызрела, выстояла, Напоказ себя выставила, Напоказ, на виденье, Как невеста на выданье.   Я тебя, моя загорода, Не продам ни за какие задорога, Не дам с тебя ни единого цветка сорвать, Не дам о тебе ни единого Словца соврать, По твоим задам Проходить не дам: Ни конному, ни пешему, Ни ведьме, ни лешему, Ни галкам, ни воронам, Ни больным, ни здоровым, Я сам тебя, моя загорода,             выкуплю, Я сам о тебя свою косу вытуплю, В твоей росе звенеть моей косе, Плохо ли, худо ли, Гулять моей удали! Твою траву кашивать Моим рукам, Твое сено кушивать Моим коням. Коса литовская, Хватка московская, У меня отец Хоть куда косец! Я чуть похуже, Прокос чуть поуже. Над моей над загородой Шмель гудит. У меня на косьбу Плечо зудит. На моей на загороде Сарафан цветной, Посмотри, полюбуйся, Народ честной! 1942

Март

Везде в всюду сказывается Март, старый капельмейстер. Две капли с крыши скатываются, Летят на землю вместе. И падают на клавиши Двух водосточных луночек, От радости заплакавши, Что снова неразлучны. Что, если и поднимутся Они обратно, наверх, На этот раз обнимутся Не как-нибудь, а навек. Грачиного и галочьего Март-месяц полон крика. Он дирижерской палочкой Нам воскрешает Грига. По луночкам надраивает Он радужную пену И всю капель настраивает На светлый звук Шопена. И жмурится и светится Капель, летя с карнизов, Исполнена март-месяца И всех его капризов. 1942

Скупая

Цветок, травинка каждая И каждый лист на дереве — Все мучилися жаждою И на нее надеялись. В ее смотрели сторону, Чтобы она заметила. Черна, подобно ворону, Она по небу медлила. Синеющая, гордая И молниями пылающая, Верблюдица двугорбая Паслась еще, пила еще! Вот выросли два пробела, Две проседи на выгорбье, Два грома время пробили Ко щедрости, к невыгоде. Вся вызревшая, вот она! И званая и зовущая, Сейчас, сейчас польет она, Напоит все живущее. В такое время жаркое С ней сотворилось странное — Вдруг стало очень жалко ей Раздать свое приданое. Через село и по лугу, Виновно понахмурившись, Как бы под тонким пологом Она прошла, зажмурившись. И, против ожидания, Луга, поля, селение Остались вне внимания, Не получив целения. Заохали травиночки: — Ни слезки, ни росиночки, И-и-и, маменьки, и-и-и, папеньки, Ну ни единой капельки! Хоть маленького б дождичка, Глоточек бы, немножечко, А то ни капли на тебе — Тогда зачем быть на небе?! А туча, не оглядываясь, Наскоро ступая, Спешила вдаль, догадываясь, Что ей кричат:        —Скупая! 1943

* * *

У вновь занявших наше место Была любовь такая ли? И так же ли у жениха с невестой Сердца при встречах таяли? О, если так, крыльцо простое, Останься целым навеки, Неси в сознанье молодое Любви высокой навыки. О, если так, младое племя, Я за тебя порадуюсь, И для тебя в любое время Открою дверь парадную! 1943

* * *

Вьюгам всласть побродяжить Хватает зимы. Город варежки вяжет, Катает пимы. Вижу светлые серьги, Задумчивый взгляд. И любовь и усердье В работе девчат. Их послушные спицы Низают петлю. В холод этакий птицы Жмутся к людям, к теплу. «Где ж ты, где ж ты, мой милый?» Снег. Сугробы кругом. «Не нарвися на мины, Осторожней — с врагом!» Плавку медную плавит Багровый закат. Труд свой доблестный славит Старик-пимокат: — Сделал прочно. Для фронта. Не хвастаю тут, Что пимы без ремонта До Берлина дойдут! Вьюгам всласть побродяжить Хватает зимы. Город варежки вяжет, Катает пимы. 1943

* * *

В пальцах девушки Дрогнул платок и кайма. — Что с тобою? — спросите. Ответит: — Война! Над ребенком родившимся Няньки сидят. — Кто родился? — спросите. Ответят: — Солдат! На письмо через слезы Старушка глядит. — Что там пишут? — спросите. Ответит: — Убит! — Отстоишь ли себя? — Мать-Россию спросил я свою. — Если ты мне поможешь, сынок, Отстою! 1943

* * *

За Черным морем Турция Белеет, как окурок. Какая конституция Придумана для турок? Не очень-то хорошая, Когда ее поэты В казематы брошены Во главе с Хикметом! 1944

* * *

Еще тысячелистник свеж! Все остальное выкрашено в охру. Тревоги майские, Свиданий трепет где ж? Час от часу я к ним все больше Глохну. Вот-вот и снег пойдет. В душе — зима, мороз. Пишись, судьба, заглавною строкой! Как много в сердце Чувства собралось — И вылилось. И нет его. Покой. И некуда и не к кому спешить. Иду, смотрю, Как стебель в землю никнет. Он попран смертью. Мне еще здесь жить. Была бы жизнь, а цель возникнет! 1945

* * *

Без радуги, без грома и без молнии Прошел едва заметный миру дождь. Прошел в людском бесславьи и безмолвии, Никто ему не выкрикнул: — Хорош! Он был настолько тих и незаметен, Что в памяти мог сразу умереть. И было б так, когда бы вслед за этим Луга не стали буйно зеленеть! 1947

Иван Грозный и колокол

Псковская легенда

Уж как ехал государь Иван во Псков город, Что проведывал Васильевич свою землю. Уж как кланялся свет Грозный своему люду. Выносил народ на улицу хлеб с солью: — Не побрезгуй подношеньем, государь наш! У нас помыслы едины и един хлеб. Как возрадовались храмы да в частОй звон, Не тебя ль они приветствуют, Иван-царь? Но откуда взяться горю средь согласья? Кто-то в колокол ударил бунт, всполох. Сдвинул брови царь собольи: — Что за пакость? Еще есть во Пскове городе измена! Приказал Иван снять колокол с собора. — Ну-ка, вырвите ему язык поганый, Чтобы попусту, негодный, не болтался! Били молотом по колоколу гулко, Говорили: — А вперед тебе наука! 7 окт. 1948

После дождя

Кто-то всхлипывал всю ночь, А под утро громко плакал. Это старый странник-дождь Крыши красил свежим лаком. Все блестело на виду — И дороги и растенья. Каждый злак: — Иду! Иду!— Говорил от восхищенья. После ливня и грозы В зоне царствия лесного Появлялися грибы И тотчас же брали слово. — Мы — лесов своих князья, Хоть живем мелкопоместно. Что без нас никак нельзя, Даже Пришвину известно. Зеленел поблекший луг, И светлел напев пастуший. И один лишь ясный «кук» Выдавал восторг кукуший. И на вымытом челе Существующего мира Жизнь, чуть-чуть навеселе, Улыбалась очень мило! 1948

* * *

Скрипели сани, сыпал снег, Стелился под ногами саван, Метель смеялася, и сам он Смеялся страшно вместе с ней. Он звал ее:      —Княжна Снежна! В безумном смехе, в трезвом хмеле, Как сон, как стон, как в самом деле, Она была ему страшна. Сияли снежные леса, Под этой искрившейся стынью, И все казалося пустынью, Мир в пыль снегов поизвелся. И этот стон: — Сюда! Сюда! Шли санитары. — Где же смертник? И на снегах алел бессмертник, И сонно плавилась слюда. И шли саперы, И сопел На дальней станции санпоезд, И что-то ахнуло вдруг, то есть Гвардейский миномет запел… — О, господи! Он встал. На лбу Светился крупный жемчуг пота, К нему стучался сильно кто-то С вопросом: — Ты закрыл трубу? — Закрыл. Сосед зашел. — Закурим? — Давай. — А где бумагу дел? — А я все счет веду тем пулям, Что обогнули мой удел. Ужли опять стрелять придется? — Посмотрим дальше, что с весны… — Тревожно сердце мира бьется И мне опять дурные сны… Два рядовые войн обеих Нашли забаву в табаке. Эй, мистер атомщик, добей их, Что держишь смерть в своей руке?! А за окном снега, сугробы И светлый месяца озноб. И вечер, парень чернобровый, Сердца ворует у зазноб. И на заснеженном безбрежьи, Под синим инеем ветвей, Нам видятся все реже, реже Следы бессмысленных смертей. 1948

* * *

Просился месяц ночевать В забытой деревушке. — Тебе привычней кочевать! — Ответила старушка.