Паутина и скала

— Вот как, малыш? — спросил Виктор Мансон, тяжело дыша.

— Да, вот так, малыш! — злобно ответил мальчик.

— А кто говорит, что это так, малыш?

— Я говорю, малыш.

— Лучше не напрашивайся, а то получишь!

— Сам получишь!

— Вот как?

— Да, вот так.

Наступила пауза. Мальчик, тяжело дыша, кривил губы; во рту у него ощущался едкий, отвратительный вкус, сердце противно сжималось от животного страха, голова чуть кружилась, под ложечкой образовалась какая-то пустота, колени слегка подгибались, исчезло все недавнее золото дня, пение, зелень; в солнечном свете осталась только противная белизна, все виделось с какой-то неприятной резкостью; лица противников внезапно заострились, в резких взглядах засквозила острая ненависть, у обоих пробудилась древняя жажда убийства.

— Ты лучше не задавайся, — неторопливо произнес Виктор Мансон, тяжело дыша, — а то кто-нибудь тебя отделает!

— И ты знаешь, кто?

— Может, знаю, а может, и нет, не скажу. Это не твое дело.

— И не твое тоже!

— Может, — сказал Виктор Мансон, жарко задышав и сделав крохотный шажок вперед, — может, я сочту, что мое!

— Что оно твое, счесть можешь не только ты!

— Знаешь кого-нибудь, кто этого хочет?

— Может, да, а может, нет.

— Уж не ты ли?

— Может, да, а может, и нет. Вот тебе и весь сказ.

— Ребята, ребята, — заговорил Сидни Пертл спокойно, насмешливо. — Вы злитесь друг на друга. Разговариваете в резких тонах. Так, смотришь, у вас и до драки дойдет — где-нибудь к Рождеству, — негромко съязвил он.

— Если он хочет выяснить отношения, — злобно сказал Виктор Мансон, — то знает, что надо делать.

— И ты тоже знаешь!

— Ребята, ребята, — мягко съязвил Сидни Пертл.

— Деритесь, деритесь! — сказал Гарри Нэст и украдкой хихикнул. — Ну, когда начнется настоящая драка?

— Черт возьми! — грубо вмешался Карл Хутон. — Они не хотят драться. Оба до того трусят, что вот-вот намочат штаны. Хочешь драться, Мансон? — вкрадчиво, жестоко спросил он, угрожающе подходя к нему сзади.

— Если он хочет выяснить отношения… — начал снова Мансон.

— Ну так выясняйте! — выкрикнул Карл Хутон с грубым смехом и сильно толкнул Мансона к его схваченному за руки противнику. Сид Пертл толкнул своего пленника навстречу Мансону; через секунду они, пригнувшись, кружили друг перед другом. Сид Пертл спокойно произнес:

— Если они хотят подраться, не мешайте! Отойдите назад, дайте им место.

— Стойте!

Это слово прозвучало почти монотонно, но с такой спокойной, непоколебимой властностью, что все ребята остановились и с изумлением посмотрели в ту сторону, откуда оно раздалось.

Небраска Крейн, держа на плече биту, приближался к ним с другой стороны улицы. Шел он ровно, не ускоряя шаг, лицо его ничего не выражало, черные индейские глаза неотрывно смотрели на всех.

— Стойте! — повторил он, подойдя вплотную.

— В чем дело? — спросил Сидни Пертл, изображая удивление.

— Оставьте Обезьяна в покое, — ответил Небраска Крейн.

— А что мы сделали? — спросил Сидни Пертл с видом полнейшей невинности.

— Я видел, — упрямо, монотонно ответил Небраска, — вы все четверо прицепились к нему; отстаньте от него.

— Отстать? — запротестовал Сид Пертл.

— Ты слышал, что я сказал!

Карл Хутон, более жестокий, смелый, менее осторожный, чем Сид Пертл, грубо вмешался:

— Тебе-то что? Какое твое дело, что тут у нас?

— Я считаю это своим делом, — спокойно ответил Небраска. Обезьян, — продолжал он, — иди ко мне.

Карл Хутон встал перед Уэббером и спросил:

— Какое у тебя право указывать нам, что делать?

— Уйди с дороги, — сказал Небраска.

— Кто заставит меня? — спросил Карл Хутон, вызывающе надвигаясь на него.

— Карл, Карл, оставь, — негромко, предостерегающе сказал Сид Пертл. — Не обращай внимания. Раз уж он так взбеленился, не связывайся с ним.

Послышались негромкие, предостерегающие голоса и других.

— Можете драпать, — ответил Хутон, — но я перед ним не попячусь. Отец его полицейский, вот он и прет на меня. Ну так я тоже могу попереть на него.

— Ты слышал меня! — сказал Небраска. — Уйди с дороги!

— Пошел к черту! — ответил Карл Хутон. — Мне ты не указ!

Небраска Крейн взмахнул со всего плеча бейсбольной битой и сбил с ног рыжего парня. Сокрушительный удар был нанесен с такими хладнокровием и твердостью, что ребята побледнели от ужаса; такой беспощадной, смертоносной решимости они не предвидели. Всем было ясно, что удар этот, придись он по голове, мог бы убить Карла Хутона; было точно так же до жути очевидно, что Небраска Крейн и ухом бы не повел, если бы убил Карла. Черные глаза его сверкали, будто агаты, в нем пробудился чероки, тот был готов убивать. При ударе раздался ужасающий стук древесины ясеня о живую человеческую плоть, пришелся он по руке Карла Хутона, рука онемела от плеча до кисти, и трое мальчишек, изумленных, пораженных, жутко испуганных, поднимали четвертого, не зная, уцелела у него хотя бы одна кость, останется ли он навсегда калекой или сможет ходить снова.

— Карл… Карл… сильно он тебя? Как рука? — спросил Сидни Пертл.

— Наверное, сломана, — простонал этот смельчак, держась за ушибленное место другой рукой.

— Ты… ты… ты пустил в ход биту, — прошептал Сидни Пертл. — Ты… не имел права.

— Кажется, у него сломана рука, — с трепетом произнес Гарри Нэст.

— Я и хотел ее сломать, — спокойно ответил Небраска Крейн. — Его счастье, что не проломил ему башку.

Ребята глядели на него в изумлении и трепете, словно завороженные.

— Тебя… тебя можно арестовать за это! — выпалил Сид Пертл. — Ты чуть не убил его!

— Убил бы, и черт с ним! — твердо ответил Небраска. — Он того заслуживает! У меня было такое желание!

Ребята уставились на него расширенными от ужаса глазами. Он ответил им индейским взглядом и шагнул вперед, держа биту наготове возле плеча.

— Я вот что скажу вам — и можете передать остальным, когда вернетесь в свою часть города. Передайте, что я готов вышибить мозги первому же ублюдку, который явится суда искать приключений. И если кто-то из ваших заденет еще хоть раз Обезьяна, я приду туда и переломаю вам кости, — заверил Небраска. — Приду, излупцую до смерти… А теперь проваливайте! Мы больше не хотим терпеть вас на своей улице! Живо!

Он медленно стал приближаться к ребятам, держа наготове биту и твердо глядя на них черными глазами. Ребята в страхе попятились, подхватили пострадавшего и, негромко переговариваясь на ходу, торопливо потащились по улице прочь. На углу обернулись, Сид Пертл приложил руки рупором ко рту и с неожиданным вызовом громко закричал:

— Мы еще сочтемся с тобой! Только появись в нашей стороне города!

Небраска Крейн не ответил. Он продолжал упорно смотреть на них своими индейскими глазами, несколько секунд спустя они свернули за угол и скрылись из виду.

Тогда Небраска снял с плеча биту, изящно оперся на нее и бросил на побледневшего мальчика спокойный, дружелюбный взгляд. Его смуглое, широкое, усеянное веснушками лицо расплылось в открытой, простодушной улыбке:

— В чем дело, Обезьян? Они хотели тебя унизить?

— Ты… ты… Небраска! — прошептал мальчик. — Ты ведь мог его убить!

— Ну и что, если б убил? — дружелюбно ответил Небраска Крейн.

— Т-тебя это не волновало? — прошептал с трепетом юный Уэббер, в глазах его застыли сомнение, ужас, восторженное изумление.

— Да ничуть! — искренне ответил Небраска. — Убил бы — туда ему и дорога! Этот рыжий мне всегда не нравился, да и те, с кем он водится, — вся эта шобла с западной стороны! Я всегда презирал их, Обезьян!

— Б-брас, — промямлил Джордж, — неужели ты не боялся?

— Боялся? Чего?

— Ну как же — что можешь его убить.

— Да нечего тут бояться! — ответил Небраска. — Каждый может быть убит, Обезьян. Ты можешь кого-то убить почти в любое время! Возьми моего отца. Он убивал людей всю жизнь — по крайней мере с тех пор, как стал полицейским! По-моему, он ухлопал стольких, что счет потерял — как-то досчитал до семнадцати, а потом сказал, что еще несколько начисто вылетели у него из памяти! Да! — торжествующе продолжал Небраска, — и еще нескольких до того, как стал полицейским, об этом никто не узнал — думаю, это еще в детстве, так давно, что совершенно забыл о них! Недавно тут он застрелил негра — с неделю назад — и даже глазом не моргнул. Пришел домой ужинать, снял портупею, китель, вымыл руки, сел за стол и, съев половину ужина, вспомнил об этом. Говорит вдруг матери: «Ах, да! Совсем забыл сказать тебе! Пришлось сегодня застрелить негра!». — «Вот как? — говорит мать. — А другие новости есть?» Они заговорили о том, о другом, и готов держать пари, через пять минут напрочь забыли об этом негре!.. Ерунда, Обезьян! — искренним тоном завершил Небраска Крейн, — о таких вещах даже думать не стоит. Каждый может кого-то убить. Такое случается ежедневно!

— Д-да, Брас, — промямлил юный Уэббер, — но если что-то случиться с тобой?

— Случится? — воскликнул Небраска и поглядел на юного друга с откровенным удивлением. — Что может случиться с тобой, Обезьян?

— Д-да вот — я подумал, что когда-нибудь могут убить тебя самого.

— А! — произнес Небраска, кивнув головой после недолгого размышления. — Вот ты о чем! Да, Обезьян, такое может случиться! Но, — серьезным тоном продолжал он, — не должно случаться! Ты не должен допускать этого! А случилось — значит, сам виноват!

— Д-допускать! Виноват! Не понимаю, Брас!

— А что тут непонятного? — терпеливо, но с ноткой легкого раздражения ответил Небраска. — Я хочу сказать, что с тобой ничего не случится, если будешь осторожным.

— Ос-сторожным? Брас, как это понять?

— Ну, Обезьян, — теперь Небраска говорил с явным, хотя и добродушным раздражением, — быть осторожным — значит, не позволять себя убить! Вот, возьми моего старика! — продолжал он с торжествующей логикой. — Он убивает людей уже лет тридцать — во всяком случае, с тех пор, когда тебя и меня еще на свете не было! Но вот его не убили! — торжествующе заключил он. — А почему! А потому, Обезьян, что мой старик всегда старается убить другого раньше, чем тот сможет убить его. И пока будешь поступать так, с тобой ничего не случится.

— Д-да, Брас. А если п-попадешь в беду?

— В беду? — переспросил Небраска, недоуменно глядя на него. — В какую? Если ты убил другого, не дав ему убить себя, то в беду попал он. А ты цел и невредим; думаю, понять это может любой!

— Д-да, Брас. Это я понимаю. Но вел речь об аресте… тюрьме.

— А, эта беда! — с легким недоумением произнес Небраска и ненадолго задумался. — Ну что ж, Обезьян, если тебя арестуют, значит, арестуют, — только и всего! Ерунда, малыш, — каждого могут арестовать; от этого никто не застрахован. Мой старик всю жизнь арестовывает людей. Думаю, уже и счет потерял, скольких взял под арест и посадил!.. Да и самого отца тоже несколько раз арестовывали, но его это нисколечки не беспокоило.

— 3-за что, Брас? Почему его арестовывали?

— А, за убийства и прочее! Ведь как получается, Обезьян. Иногда родственники, соседи или жены с детьми убитых людей поднимают шум — говорят, он не имел права их убивать и тому подобное. Но мой старик всегда оказывался прав — всегда! — воскликнул Небраска серьезным тоном. — А почему? Да потому что, как говорит мой старик, это Америка, и мы свободная страна — а если кто-то встает у тебя на пути, ты вынужден убить его — вот и весь разговор!.. Если попадешь под суд — значит, попадешь. Конечно, это неприятно, отнимает много времени — а потом присяжные освобождают тебя, и все тут!.. Мой старик постоянно говорит, что это единственная страна, где у бедняка есть надежда. В Европе надежды у него было б не больше, чем у снежного кома в аду. А почему? Да потому что, как говорит мой старик, законы в Европе созданы для богатых, там бедняку не дождаться правосудия — оно у них только для королей, герцогов, лордов и прочих. Но бедняк — вот какое дело, Обезьян, — выразительно произнес Небраска, — если бедняк в Европе взял и убил человека, с ним могут сделать почти все, что угодно — до того там все гнило и продажно. Расспроси об этом как-нибудь моего старика! Он порасскажет тебе!.. Ерунда, малыш! — продолжал он с прежней добродушной, дружелюбной небрежностью. — Тебе ничего на свете не нужно бояться. Если какая-то шобла с западной стороны заявится и пристанет к тебе, дай мне знать, я с ней разделаюсь! Придется убить кого-то — убьем, только пусть тебя это совершенно не волнует!.. Ну ладно, пока, Обезьян! Дай мне знать, если что случится, и я разберусь!

— С-спасибо, Брас! Я очень благодарен…

— Ерунда, малыш! Не за что! Нам надо держаться заодно в своей части города. Мы соседи! Ты сделал бы для меня то же самое, это я знал!

— Д-да, Брас, конечно. Ладно, до свидания.

— До свидания, Обезьян. Скоро увидимся.

И спокойно, уверенно, невозмутимо, мерным шагом, обратив вперед спокойное, мужественное лицо с индейскими глазами, твердо сжав биту на плече, мальчик-чероки пошел, свернул в свой переулок и скрылся из виду.

Небраска Крейн был лучшим из ребят в городе, а Сид Пертл — белой швалью и шушерой с гор. Будь в нем хоть что-то стоящее, родители не назвали бы его Сидом. Дядя Джорджа Уэббера сказал, что они просто-напросто шушера с гор, хоть и живут на Монтгомери-авеню в западной части города; шушера, и ничего больше. И он был прав. Сид! Ничего себе имечко! Мерзкое, грязное, глумливое, подлое, наглое, мутноглазое, дурацкое! Другими мерзкими, глумливыми именами были Гай, Кларенс, Рой, Гарри, Виктор, Карл и Флойд.

Носившие эти имена ребята были отталкивающими — тонкогубыми, ухмыляющимися, конопатыми, мутноглазыми хамами с поросшими пушком лицами, с неприятными, узловатыми руками, с противной, сухой кожей. В этих людях постоянно было что-то насмешливое, отвратительное, безобразное, самодовольное и торжествующее. Джордж Уэббер, сам не зная почему, всегда испытывал желание расквасить им рожи, он ненавидел не только все в них, но и «землю, по которой они ступали», дома, в которых жили, часть города, где появились на свет, а также их отцов, матерей, сестер, братьев, кузин, тетушек и близких приятелей.

Джордж чувствовал, что они отвратительно непохожи на симпатичных ему людей не только теми свойствами, которые существуют для теплоты, радости, счастья, преданности, дружбы и золотисто-зеленого очарования великолепной погоды — что в них есть и физическое отличие, до того отвратительное и мерзкое, словно они существа иного вида. Кровь, кости, мозги, сухая плоть с белым пушком, жилы, суставы, слюна — отвратительно-тягучее липкое вещество, видимо, того же состава, что их мутные глаза и ухмыляющиеся губы, — а также все сложное сплетение нервов и вен, соединительные ткани, связывающие воедино ту чудесную обитель души, ту оболочку жизни, которую представляет собой человеческое тело, у людей, в которых все, вплоть до имен, было ненавистно Джорджу, должно быть, состояли из какого-то мерзкого, отвратительного, в высшей степени нечистого вещества. То была субстанция, отличавшаяся от великолепного материала, из которого состояли симпатичные ему люди, как гадостные экскременты от здоровой, вкусной, полезной, живительной пищи. То была субстанция не только разума и духа, но и плоти, поэтому казалось, что рождены они из едучих, ядовитых утроб и всю жизнь питались какими-то неведомыми, отвратительными продуктами. Джордж не смог бы есть ту еду, что готовили их матери, без того, чтобы не рыгать и давиться при каждом глотке, чувствуя, что глотает какую-то дрянь, мерзость.

И все же, где бы Джордж их ни встречал, они словно бы лучились каким-то злобным, безмерным торжеством. Это было торжество смерти над жизнью; ехидной насмешки и глумления над веселостью, теплотой, дружеской непринужденностью; злополучия, боли и страдания над всей могучей музыкой радости; скверной, бесплодной, злобной жизни над приятной жизнью надежды, счастья, прекрасной веры и крепкой любви.

Они проживали на проклятых улицах, самые стены которых были ни до того ненавистны, что каждый шаг по ненавистным тротуарам давался с трудом. Они ходили под проклятыми небесами и злобно радовались противному, безжизненному, безнадежному, вязкому, утепляющему душу свету, погоде горя, усталости и отчаяния.

Они были людьми, каких не встретишь в местах торжествующей радости — в волшебстве зеленых полян, блистающих мучительно-невыносимым очарованием одуванчиков, где волнами струятся прохладные воды. Нет! Они купались в противной воде без тени, где сникает душа. Они не приходили к окруженным зеленью прудам; они были не способны издать удалой возглас и не пели песен.