Спасти товарища Сталина! СССР XXI века

– Ты, говорят, совсем никогда не стрелял? – смотрит на меня огромный, будто гора, инструктор.

В нем метра два росту и килограммов сто пятьдесят живого весу.

И в его взгляде – жалость.

– Не то чтобы, – врать не хочется. – В компьютерных играх было. Лет десять назад. Помните, может, была такая стрелялка «Вольфенштайн». Мне там «шмайсер» нравился.

Взгляд инструктора окончательно тускнеет.

– Ну что ж. Знаешь, по крайней мере, откуда пулька вылетает…

Он берет со стола пистолет, и оружие тонет в его широкой ладони:

– У тебя четыре часа, – вздыхает он, смотрит мимо меня. – За это время ты, конечно, ничего не узнаешь.

Еще раз вздыхает, раскрывает ладонь. Пистолет в его руках кажется игрушкой:

– Это ПММ. Пистолет Макарова модернизированный, образца две тысячи четырнадцатого года. Калибр девять миллиметров, восемь патронов в магазине. Магазин в рукоятке, как у большинства моделей, – делает неуловимое движение, и в его руке оказывается обойма, сквозь прорези в боковых стенках видны тускло блестящие бочка патронов. – Будем учиться на этом. Если научишься попадать из этого – будешь попадать из всего.

Щелчок магазина.

– Чтобы начать стрелять из автоматического и полуавтоматического пистолета, нужно загнать патрон в патронник. Делается это так, – оттягивает затвор, – отпускать нужно резко, чтобы патрон вошел щелчком, – лязг затворной рамы. – И все. Можно стрелять. Спусковой крючок здесь, – показывает пальцем.

Меня немного смущает метод преподавания. Словно попал на лекцию для дебилов.

– Ну, я кино-то смотрел, – говорю развязно. – Видел, что этим щелкают. А крючок дергают. И получается «пух-пух».

Он с грустью смотрит на меня.

– Держи, умник, – протягивает оружие. – Только стволом не верти.

Принимаю пистолет в ладонь. Кроме излишней тяжести в руке, никаких эмоций. Ни чувства «сверхчеловека», как пишут в книгах. Ни ощущения «холодной стали вороненого ствола». Тупая тяжелая железка. И опасная: дерни за спусковой крючок – и полетит, не разбирая дороги, стальная горошина страшной пробивной силы.

– Подними пистолет, почувствуй в руке, – говорит инструктор.

Послушно покачиваю «макаровым» на уровне груди.

– Ты должен чувствовать баланс, – он берет со стола еще один пистолет, показывает перед собой. – Ладонь должна быть точно в выемке пистолетной рукоятки. Не под, – сдвигает ладонь, – в этом случае все твое прицеливание коту под хвост. Не над, – накрывает ладонью раму. – Так порвешь руку. А точно в сгиб. Выстрел – это механика. У пистолета очень короткий рычаг. Точка оси рычага – твоя рука. Поэтому держать его нужно мягко, но крепко. У пистолета башки нет. Он не думает. Уговаривать его не надо. Как ты его будешь держать – так он и будет стрелять. Понял?

– Понял.

– Ну раз понял – стреляй в гонг, – показывает стволом на желтый металлический круг в двадцати метрах. – Огонь.

Что-то уж больно быстро кончился инструктаж. Поворачиваюсь к мишени, поднимаю пистолет над головой и опускаю медленно вниз. Я смотрел как-то раз чемпионат Союза по стрельбе по телевизору. Там чемпионы и вице-чемпионы именно так прицеливались. И мне кажется, что инструктор будет в восторге от моей безупречной техники.

– Стой! – ревет он.

Останавливаю руку в воздухе. Стою как семафор.

– Положи пистолет, – командует он.

Опускаю оружие на стол. Инструктор движется ко мне стремительно, останавливается на расстоянии вытянутой руки:

– Ткни меня пальцем в живот.

Хотя желание инструктора кажется странным, вид его выражает крайнюю решимость. Так как он вдвое меня тяжелее и выше, спорить с ним не хочется, и я деликатно тыкаю пальцем в его твердое, словно камень, брюхо.

– А почему ты не стал руками махать, как только что? – интересуется он. – Не повел руку от уха? Или из-за спины?

Вопрос, чувствуется, с подвохом, и хочется пошутить. Но мы в разных весовых категориях, и я сдерживаюсь:

– По кратчайшей.

– Вот! – гудит он, как паровоз. – Именно! Так же и с пистолетом. Пока ты будешь руками махать – цель сбежит. По кратчайшей. Ты не по мишеням в тире стреляешь. И ждать, пока ты закончишь свои дуэльные жесты, никто не будет.

Молниеносно выхватывает из-за ремня пистолет, щелчок затвора и практически слитно, в один звук – выстрел. Гулко звенит гонг.

– Видел? – косит он на меня.

– Видел.

– Действуй, – он опускает пистолет, отходит в полумрак, командует. – Огонь.

Чувствую себя ковбоем, так же рывком хватаю пистолет со стола, тычу стволом в гонг, тяну тугой спусковой крючок. Пах! Пистолет, как живой, прыгает в руке. Промах. С потолка в месте попадания пули осыпается бетонная крошка.

– Нормально, – неожиданно говорит из-за моей спины инструктор. – Продолжай.

Вот как. Издевается. Высаживаю еще четыре патрона в неуязвимый круг и на пятом, наконец, раздается звон. Попал! Еще два выстрела – мимо. Затворная рама застывает, оголив короткий обрезок ствола.

Инструктор неслышно выдвигается из темноты, выкладывает передо мной на стол пять снаряженных обойм:

– Перезаряжай и стреляй. Как отстреляешься – продолжим.

Под его присмотром меняю обойму, возвращаю затвор на место, и он вновь удаляется во тьму.

Стреляю в ненавистный гонг. На второй обойме – два попадания. На третьей – четыре. На последней – три.

– Положить оружие, – он вновь выходит ко мне.

Опускаю пистолет на стол.

– Твои ощущения? – смотрит сверху вниз инструктор.

– Надоело, – признаюсь.

Он хохочет:

– Это правильно! Вот это – верно! Некоторые штатские относятся к оружию слишком трепетно. Особенно те, кто не умеет стрелять. Пистолет для них, что фетиш. И уважают они его, и гладят. И ствол чтобы подлиннее, и калибр побольше. А пистолет не надо любить, это не девка. Им нужно пользоваться. Правильно и эффективно. Это – инструмент. Молоток. И больше ничего. Направь молоток точно, и – гвоздь забит.

Он вновь молниеносно стреляет в гонг.

– Гвоздь забит, – комментирует гулкий звон.

Выкладывает рядком еще пять обойм:

– Повторить. С каждой обоймы три попадания. Если меньше – даю еще обойму.

Мне хочется скорее закончить бесполезное, на мой взгляд, упражнение. Уши оглохли от выстрелов, в горле першит от пороха, и я подхожу к делу с особой тщательностью. Выстрел за выстрелом – приходит тупая механическая усталость, мозг отключается. Прицел – выстрел, прицел – выстрел, прицел – выстрел. Обойма. Затвор. Прицел – выстрел. Прицел – выстрел.

– Хорошо, – как только опустели обоймы, инструктор вновь выкладывает передо мной пять.

– Но я же попал, как говорили – по три раза, – говорю обреченно. – На последней даже шесть раз.

Он смотрит на меня без выражения:

– Ты должен ненавидеть стрелять. Только тогда твой выстрел будет верным. Без эмоций. Только необходимость. Только в цель. Хороший стрелок ненавидит стрелять. И ты будешь ненавидеть. Это я тебе гарантирую.

15

В кабинете лингвиста мерно гудит вентилятор. Много приборов со светящимися дисплеями, карты на стенах. Удивительно мало книг. Мне представлялось, что лингвист только и делает, что листает словари. Но вместо словаря на столе ноутбук. Лингвист, дама пятидесяти с небольшим, с платиновыми, почти белыми, уложенными тщательнейшим образом волосами, кивает мне царственно:

– Присаживайтесь, Калуга.

Кресло только одно, спинка закинута слишком сильно назад, так что устроиться в нем можно только полулежа, и я опускаюсь на краешек, скромно сложив руки на коленях.

– Устраивайтесь поудобнее, – дама снисходительно улыбается. – Разговор у нас будет долгий.

Прилечь все же не решаюсь. Позволив себе лишь облокотиться, ответно-ожидающе гляжу на лингвиста. Заранее предвкушаю нудные многократные повторы, знакомые по школьным урокам английского и французского – неправильные глаголы, склонения, артикли, от которых сонливость берет сильнее, чем дождливым скучным вечером.

– Польша – государство в Центральной Европе, – читает дама с экрана ноутбука, в ее голосе официальные дикторские интонации, будто она сообщает обращение Верховного Совета к советскому народу по телевизору, а не энциклопедическую справку агенту КГБ. – На севере омывается Балтийским морем. На западе граничит с Демократической Республикой Германии, в настоящее время Германская оккупационная зона Европейского Имамата. На юго-западе и юге с Чешской Советской Социалистической Республикой, в настоящее время Славянская оккупационная зона Европейского Имамата. На юго-востоке, востоке и северо-востоке с Советским Союзом. Кроме того, Польша через Балтийское море граничит со Скандинавской оккупационной зоной Дании и Швеции.

Я неожиданно для себя зевнул, едва успел прикрыть рот ладонью. Дама строго посмотрела на меня сквозь очки в золоченой оправе и продолжила чтение:

– Территория страны триста двенадцать тысяч квадратных километров, шестьдесят девятая в мире и девятая в Европе. Численность населения – сорок два миллиона человек, тридцать пятая в мире. Страна разделена на шестнадцать воеводств, которые в свою очередь делятся на повяты и гмины, – дама щелкнула мышкой, видимо, перелистывая страницу. – Датой создания первого польского государства считается девятьсот шестьдесят шестой год. Тогда Мешко Первый принял христианство. Польша стала королевством в тысяча двадцать пятом году, а в тысяча пятьсот шестьдесят девятом объединилась с Великим княжеством Литовским, образовалась при этом Первая Речь Посполитая. В тысяча семьсот девяносто пятом в результате трех разделов, когда территория была разделена между Пруссией, Австрией и Россией, Польское государство перестало существовать. Польша вновь обрела независимость в тысяча девятьсот восемнадцатом году, после Первой мировой войны. Этот период считается периодом Второй Речи Посполитой. Однако в тысяча девятьсот тридцать девятом году была оккупирована нацистской Германией. После войны Польша вновь обрела независимость, стала свободной социалистической Польской Народной Республикой. В две тысячи тридцать первом году оккупирована войсками Хусейна и до настоящего времени входит в Славянскую оккупационную зону Европейского Имамата, Польский сектор.

Мне действительно захотелось прилечь, но я держался, изображая заинтересованность. Тем более что дама, наконец, отвлеклась от экрана и обратилась ко мне:

– Вдумайтесь, Калуга. Европейское государство. Государство, лежащее на пороге необъятных, диких азиатских просторов из уютных европейских домишек. На перекрестке цивилизаций. На границах влияния религий. И долгие годы сотрясаемое ударами захватчиков, разделенное на части. Разорванные семейные узы. Бесправное положение на своей земле. Вот, что такое вековая история Польши.

Что тут сказать… Я кивнул. Зевнуть не решился. Кажется, об этом мне уже рассказывали. В третьем, что ли, классе. Или в четвертом.

Дама вновь вперилась в монитор:

– Золотым веком польского государственного устройства историографами считается первый век существования Первой Речи Посполитой. В основном он был таким для воинского католического дворянства, рыцарства страны, называемого шляхтой. Шляхта ведет свое происхождение от княжеских дружинников периода раннего феодализма. Постепенно они набирали богатство и влияние, вершили государственные дела. По сути, они оставались воинами, и решение любых вопросов соединялось с насилием.

Лингвист подняла глаза на меня:

– Видите, Калуга. Золотой век государства связан с властью воинов, которые действительно в тот период именно за счет захватнических действий распространяли свое влияние на все сферы деятельности государства, народа, его культуру, язык. И за этим следуют века чужестранного гнета. Нет возможности реализации этой идеи, невозможно развивать национальный характер. Понимаете, как сложно?

Я кивнул трижды, сжав твердо челюсти, поклявшись себе, что даже если она начнет читать мне азбуку – не зевну.

– Это противоречие, жизненная необходимость в личной, в национальной гордости и условия оккупации. Страна разорвана, растерзана. И как только появляется надежда строить независимое государство, возникает призрак той самой Речи Посполитой, власти того самого шляхетства. Понимаете?

– Что? – вырвалось у меня.

– Понимаете, как спрессован этот характер?

Поднял брови, призадумался. Лингвист, сообразив, видимо, что я мало что уяснил, вздохнула, и мне стало стыдно.

– Да, действительно, – я покачал головой, показывая, насколько я удивлен этим характером. – Может быть, будем теперь учить язык?

– Укладывайтесь на кресле, Калуга, – она вновь вздохнула и закрыла ноутбук, – укладывайтесь, не стесняйтесь.

Я прилег. Дама царственной походкой приблизилась, обволакивая меня ароматом «Красной Москвы», натянула мне на голову шапочку из сплетения проводов и датчиков.

– Учить язык не сложно. Через пятнадцать минут вы будет знать сорок тысяч слов и выражений, – посмотрела на меня строго. – Сложно понимать язык. А чтобы его понимать, чтобы прочувствовать, что такое говорить на этом языке, Калуга, нужно знать, как он жил, как рождался. Понять прежде всего, что такое – говорить, думать, жить и страдать. Ведь любое наше слово – сформировавшаяся история, характер и будущее.

И щелкнула тумблером.

16

Бреду в толпе по улице Горького. День выдался неожиданно жарким и хочется снять свитер. Рядом идет пожилой мужчина в серенькой заурядной курточке. Он видит, как я неуверенно подергиваю ворот, и говорит бесцветным голосом:

– Я бы не советовал тебе раздеваться. Всегда оценивай общий настрой на улице. Ты не должен бросаться в глаза. Все в куртках, а ты в майке. Любой прохожий обратит на тебя внимание. А уж тот, кто ищет, и подавно.

Пот скользит в ложбинке между лопаток, и это движение капли по коже вызывает зуд в затылке раздражением:

– Что же, получается, лучше потеть, но – как все?

– Давай отойдем, – предлагает он, и мы останавливаемся на краю тротуара. – Угол Центрального телеграфа видишь?

– Вижу, – до края серого здания метров сто пятьдесят.

– Закрой глаза.

Закрываю.

– Теперь скажи, кто там только что прошел.

– Девушка в юбке, – в глазах еще ослепительный блеск полуобнаженного бедра. – Еще… девчонка в розовой косынке. Парень в рыжей куртке с красным чем-то на плечах, шарф наверное… Ну, еще кто-то…

– А мужчину в темно-зеленой куртке можешь описать?

Кажется, было там зеленое пятно, но мужчина был или женщина… А может, и не было зеленого. Мгновенный снимок оживленной улицы на сетчатке глаз тускнеет, остается только взмах полуобнаженной ножки и яркие пятна молодежи. Между ними – мрак. Словно и не было никого.

Открываю глаза. Мой инструктор кивает:

– Вот именно. К сожалению, достаточной практики ты получить не успеешь. Но теория чрезвычайно проста. Глаз видит все. Но мозг фиксирует только то, что ему интересно. Как фотография чужой свадьбы. На ней все пятьдесят человек. Молодые, родители, дяди, тетушки, даже бабушки и дедушки. Однако взгляд бессознательно притягивает к себе белое платье невесты. Яркие наряды подружек. Если дать изучить эту фотографию на пару минут, то при хорошей зрительной памяти, возможно, тебе удастся описать половину присутствующих. Но если ты посмотришь только мельком, то, кроме невесты и яркой свидетельницы или костюма странной расцветки фабрики «Большевичка» в третьем ряду, вряд ли что сможешь назвать. И фокус в том, что на самом деле ты видел все. Просто не заметил.