Исторический очерк Церковной унии. Ее происхождение и характер

Протоиерей Константин Зноско.

Исторический очерк Церковной унии. Ее происхождение и характер.

Предисловие

В 1054 г. в Церкви Христовой произошло вели­кое смятение. Западная Церковь отделилась от Восточной, и, хотя этот раскол пока еще не имел формальных последствий, однако, между Церква­ми было нарушено взаимное согласие, и Западная Церковь в последующие времена стала все более и более отдаляться от Вселенской Правды и от Пра­вославно-Кафолической Церкви, носительницы этой Правды. Главным источником этого разрыва служили те изменения, которые допустила Римс­кая Церковь внутри себя как в догматическом от­ношении, так и в иерархическом строе, противном канонам Вселенской Церкви и ее древним обыча­ям. Дальнейший ход истории папства доказывает, что требования римских первосвященников, про­тиворечащие канонам Вселенской Церкви, сдела­лись неумеренными. Их могущество стало столь необъятным, что единение Вселенской Церкви с Восточной в духе братской любви становилось не­возможным, и если оно иногда и проявлялось, то только внешне, принужденно, так как в основе не имело тех связующих начал, которые могли бы послужить к их внутреннему, духовному един­ству. Немаловажным фактором, сыгравшим вели­кую роль в деле непримиримой розни двух «Римов», являлись также крестовые походы, вначале предпринятые против неверных мусульман, а за­тем закончившиеся нападением на Константино­поль и разграблением его православных святынь. Константинопольский патриарх должен был вре­менно подчиниться папе, и греческий восточный обряд стал подвергаться гонениям. В самой Римс­кой Церкви образовался великий раскол (схизма), длившийся почти 60 лет, и на папском престоле восседало сперва двое, а потом и трое пап, довед­ших Западную Церковь до болезненных унижений и потребовавших от самой Западной Церкви огра­ничения папской власти и коренных церковных реформ. Все это не могло служить связующим зве­ном в деле единения Церквей, а, напротив, вызы­вало еще больший разлад между ними.

Идея унии не была, однако, чужда православно­му Востоку, в смысле, конечно, братского единения Восточной Церкви с Западной, и в этом направле­нии делались им некоторые попытки, усилившие­ся впоследствии под влиянием опасности турецко­го завоевания Византии и закончившиеся на Флорентийском Соборе принятием в 1439 г. унии. Католическая Церковь придает этой унии великое значение как прототипу дальнейших уний, поло­жившему начало осознанию Восточной Церковью тех ошибок, которые она якобы проявила по отно­шению к Римской Церкви в деле разрыва с ней. Но, как мы увидим в дальнейшем, уния эта не была делом церковным. Вызвана она была более поли­тическими соображениями, ей не было чуждо на­силие и, как дело рук человеческих, а не дело Божес­кое, вскоре распалась. Однако унийное движение, в смысле подчинения Риму православного Востока, окончательно не заглохло, и Рим напрягает всевоз­можные усилия, дабы распространить свое само­державное влияние на Восток. Унийная акция глав­ным образом переносится в Литовско-Польское государство, силой исторических судеб оказавшее­ся податливым к ее восприятию. Литовский князь Ягайло принимает католичество и, вступив в брак с польской королевой Ядвигой, объединяет в сво­ем лице литовско-польскую корону. Сделавшись ярым католиком, Ягайло, а за ним и его преемни­ки, насаждая в литовско-русских областях католи­чество, предпринимают также различные, и притом насильственные, меры к подчинению Западно-Рус­ской Церкви Риму, православие в Литве подвергает­ся гонению. Уже при Ягайле в Литовско-Польском государстве стали обнаруживаться признаки веро­исповедной нетерпимости, а с ними и притесне­ния православных, а в XVI в. стало открытым их преследование. Оно в особенности стало усили­ваться после вступления на польский престол ко­роля Сигизмунда III (1587). При нем ренегаты пра­вославия, епископы Кирилл Терлецкии и Ипатий Поцей, руководствуясь личными выгодами и по­бывав в 1595 г. в Риме, заключают от лица всей па­ствы Западно-Русской Церкви унию с Римом. По этому поводу в 1596 г. созывается по требованию православных в г. Бресте Собор, но результаты его оказываются для православных весьма плачевны­ми. Собор разделяется на два враждебных лагеря, и в то время как православные отвергли принятую епископами-ренегатами унию, последние вкупе с иезуитами и латино-польской партией, принимав­шей участие в Соборе, объявляют ее актуальной. Совершается насилие над православным сознани­ем западно-русского народа, и, несмотря на его упорное сопротивление, уния насильственно и ис­подволь вводится в западно-русских областях Польского государства. Творимые над совестью пра­вославного народа насилия в числе других причин вызывают в его среде народные восстания, во вре­мя которых Украина в поисках покровительства Москвы отторгается от Польши и в 1654 г. присое­диняется к России. В то время как на Украине го­нения на Православную Церковь прекратились, по­ложение православных в западно-русских областях, подвластных Польше, стало невыносимым. Пресле­дования православных и насильственное обраще­ние их в унию и католичество к концу XVII в. еще более усилились, и так продолжалось до тех пор, пока не наступил раздел Польши и все древние русские области, бывшие под ее властью, не вошли в состав Русского государства. Насильно обращен­ный в унию православно-русский народ, освободив­шись от польской власти, с радостью покинул унию и возвратился к вере своих предков. Уже в царствова­ние императрицы Екатерины около двух миллионов униатов и католиков присоединилось к православию, а в 1839 и 1875 гг. воссоединились с православием и прочие униаты западно-русских областей. Одна толь­ко древнеправославная Галичина в то время не пре­рвала связи с Римом.

Из этого краткого обзора ясно, что и Брестская уния, подобно Флорентийской, не имела корней в православном народном сознании, была делом государственной политики Польши, а не церков­ного тяготения к Риму, и если распространялась, то только исключительно в силу насильственного ее насаждения. Вот почему она и должна была при благоприятных для православия обстоятельствах сойти с исторической арены.

Чтобы подтвердить высказанное нами положе­ние, а также уяснить исторический характер как Флорентийской, так и Брестской уний и их бесплод­ность, бросим ретроспективный взгляд на те исто­рические условия, в которых они зарождались, и на ту обстановку, в которой они происходили.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Флорентийская уния

Глава I

ВОЗВЫШЕНИЕ ПАПСКОЙ ВЛАСТИ В XI—XIV ВВ.

После разделения Церквей папская власть под­нимается на такую высоту, что для православно­го Востока представляются только две возможно­сти: или преклониться перед самодержавием Римского престола, или уклониться от всякого церковного общения с ним. Середины не могло быть, ибо папская власть никаких компромиссов не признавала. Уже папа Григорий VII Гильдебранд (1073) обнаружил такое стремление к возве­личению своей власти, что даже римские истори­ки признают, что власть его выходила за должные пределы и почти уничтожала все права епископов и Церквей, от которых он настоятельно домогался беспрекословной покорности. Григорий VII прово­дил ту мысль, что воля папы составляет закон для всего человечества, а власть папская служит ис­точником всякой другой власти. Она не может быть ограничена ни Вселенским Собором, ни обы­чаем, ни законом. Поэтому все, не повинующиеся его велениям или не имеющие общения с Римс­кой кафедрой, почитались им схизматиками и ере­тиками. Следуя этому завету, папа Лев IX кинул в лицо всей Восточной Церкви анафему, отвергав­шую эти чудовищные и неслыханные от первых веков христианства папские притязания. Провоз­глашенный Григорием VII принцип, что автори­тет папы стоит выше всякой другой власти, какая только существует на земле, папа Иннокентий (XII—XIII вв.) постепенно проводит в жизнь и че­рез это становится универсальным духовным мо­нархом, соединив в одно великое теократическое государство отдельные народы и государства За­пада. Его власти подчиняются императоры, коро­ли и владетельные князья, считая за честь слу­жить ему.

Время от времени папы присваивают себе аб­солютную судебную власть. Уже папа Николай (IX в.) потребовал в качестве канонического прави­ла, чтобы все постановления поместных Соборов представлялись на благоусмотрение папы даже в тех случаях, когда против них никто и не апелли­рует, на том основании, что областные Соборы могут производить по возникшим вопросам толь­ко предварительное исследование, окончательный же по ним приговор принадлежит исключитель­но папе. Он же завоевал себе право верховной су­дебной власти над всеми христианами, не исклю­чая и государей. Пользуясь этим правом, папы стали требовать предоставлять их суду царствен­ных особ. Так папа Урбан II отлучил по суду от Церкви короля французского Филиппа, а Иннокен­тий III наказал своим вердиктом французского ко­роля Филиппа Августа. Александр III (XII в.) из­дал постановление, чтобы на суд его переносились дела, относящиеся не только к ведомству трибу­нала церковного, но и светского, и притом не толь­ко важнейшие, но и незначительные. Папа Бони­фаций VIII пошел еще дальше. Он утверждал, что так как всякое наше действие большей частью бы­вает причастно греху, поэтому ни один человечес­кий поступок не подлежит изъятию из ведения папского суда. Так как подчинение папскому суду уничтожало всякий след самостоятельности наци­ональных Церквей и колебало авторитет всех дру­гих органов судебной власти, против него разда­лись на Западе горькие жалобы и протесты, но напрасно. Рим победил, проповедуя, что трибунал папы выше всякой земной власти, ибо власть папы по своей неограниченности равна власти Божией. Ставился даже такой вопрос: можно ли апеллиро­вать от папского суда к суду Божьему, и ответ да­вался отрицательный именно на том основании, что «у Бога и папы суд общий». Для усиления вер­ховной правительственной власти папы отвое­вали у государей так называемое право «инвести­туры», т.е. назначения епископов королевской властью, и хотя de jure Григорием VII и Иннокен­тием III установлено было свободное избрание епископов посредством капитулов, de facto распо­ряжался выбором епископов папа по своему же­ланию. Со времен Григория VII вошел в закон обычай, обязывающий епископов приносить торжественную присягу в верности папе, и, следуя этому обычаю, епис­копы и ныне клянутся «защищать, приумножать и распространять права, почести, преимущества и авторитет Святой Римской Церкви, государя нашего папы и преемников его, еретиков же, схизма­тиков и противящихся папе сколько возмож­но гнать и преследовать». И неудивительно, что католические епископы всегда и во всем должны являться врагами православия. Присяга эта прак­тиковалась в том смысле, что епископы должны повиноваться папе не только в делах духовных, но и в политических, и благодаря этому при помощи епископов светская власть пап распространялась все шире и становилась более могущественной. Со временем папы подчинили своему непосредствен­ному ведению не только епископов, но и клириков. Сперва они только рекомендовали своих кандидатов на открывшиеся вакансии, но Климент IV (XIII в.) придал этому обычаю право, и папы стали распоря­жаться всеми церковными должностями без исклю­чения, что породило в Римской Церкви симонию и продажность. Пользуясь этим правом, папы при­сваивали себе титул episcopus universalis, означав­ший, что епископ Рима есть единственный епис­коп во всем мире, и поэтому все остальные органы церковного управления обращаются им в ничто. Власть папы стала первой и последней инстанци­ей для решения всех и важнейших, и незначитель­ных церковных дел.

Чтобы еще более ослабить епископскую власть и подчинить своей власти епископов всех областей, папы посылают туда своих легатов, дав им полномо­чие следить на месте за всеми отраслями церковно­го управления и надзирать за епископами. Власть легатов была неограниченная, и там, где появлялся легат, епископская власть переставала действовать.

Утвердив за собой церковно-судебную и правитель­ственную власть, папы стали единственным источ­ником церковного законодательства. Григорий VII установил в Римской Церкви тот принцип, что толь­ко папа властен издавать новые законы, вызываемые нуждами времени. Основываясь на этом принципе, Бонифаций VIII утверждал, что всякое право, все за­коны должны исходить от воли папы, ибо папа стоит выше всех законов и установлений Церкви — он яв­ляется их первоисточником. Поэтому, если папа что-нибудь повелевает или запрещает, даже если это противоречит существующим законам, веление его должно выполняться свято. Это, так сказать, развя­зывало папам руки и давало им возможность своей волей изменять древние вселенские каноны, не гово­ря уже о декретах самих пап.

Сконцентрировав в своих руках церковную власть, папы, вопреки словам Христа Спасителя «Царство Мое не от мира сего», стали добиваться светской власти. Так как в древности римский епископ изби­рался клиром и паствой и утверждался византийс­ким императором, а затем династией Каролингов, то усилия пап в первую очередь были направлены на то, чтобы освободить избрание римских первосвя­щенников от влияния светской власти. Усилия эти оказались небезрезультатными, и папы, постепен­но ослабляя зависимость своего поставления от свет­ских властителей, достигли, наконец, полного унич­тожения этого обязательства. Уже в XI в., при папе Николае II, издано было постановление, которым дело избрания пап предоставлялось кардиналам. Когда же Григорий X (XIII в.) издал постановление об избрании пап конклавом, в Риме окончательно укрепилась мысль, что утверждение пап императо­рами есть дело незаконное и несовместимое с авто­ритетом престола Петрова.

Впоследствии папы, став светскими властителя­ми, не только добились своей независимости в по­литическом отношении, но и играли на Западе зна­чительную политическую роль. Основываясь на подложной дарственной записи Константина Вели­кого, папы поставили своей задачей осуществить идеал теократической, точнее папской, монархии, чего они и достигли благодаря дару Каролингов и установившемуся воззрению, будто по божественно­му праву папам принадлежит власть распоряжать­ся царствами всего мира. Как свидетельствует исто­рия средних веков, папы являлись раздавателями царских корон и императорских титулов, вмешива­лись и руководили политическими делами запад­ных монархий. Папы настоятельно требуют, чтобы весь мир работал на них со страхом и трепетом, а императоры служили бы в этом отношении приме­ром для всех. Императорское достоинство называ­лось бенефицией (даром) апостольского престола. Для оправдания столь великих и незаконных при­тязаний папы находят доказательства. Григорий VII рассуждает так: «Если святой престол имеет от Бога власть решать духовные дела, то почему не может он решать дела светские? Когда Господь сказал апостолу Петру "Паси овцы Моя", то разве сделал исключение для королей? Епископское достоин­ство настолько выше королевского, насколько зо­лото дороже свинца». В таком духе рассуждал и папа Иннокентий III: «Подобно тому как Бог, Тво­рец Вселенной, поставил два великих светила на тверди небесной, одно, большое, для управления днем и меньшее для управления ночью, так точно и на тверди Вселенской Церкви поставил Он две великие власти: папскую и императорскую. Влас­ти большей из них, т.е. папской, вверены души; вла­сти же меньшей, т.е. императорской, поручены тела. Луна свет свой получает от солнца, так и цар­ственная власть получает блеск своего сана от первоверховного главенства папы. Папам дарованы ключи царства, даровано право вязать и решить грех. Но весь мир во зле лежит, т.е. весь строй ми­ровой жизни подчинен закону греха. Поэтому папе подчинен весь мир, который погряз в грехе. Им­ператоры и всякая земная власть находятся в за­висимости от папы, потому что в великой цепи погрязшего в грехе мира они составляют только частные звенья». Мятежные против пап короли предавались анафеме, а подданные их освобожда­лись от данной им присяги. Мятежные государ­ства подвергались папскому «интердикту», т.е. запрещению. В государствах, подвергнутых тако­вому, церкви закрывались, колокола умолкали, бо­гослужения не совершались, миряне лишались та­инств, мертвые оставались без христианского погребения, вся страна погружалась в траур, и даже друзьям запрещались при встрече взаимные приветствия. Подверженная интердикту страна осуждалась также на опустошение, и соседи мог­ли грабить ее безнаказанно. При таких условиях из-за боязни папского гнева самые могущественные монархи должны были смиряться перед па­пами. Папские анафемы щедро сыпались, и в нача­ле XIV в. около половины западно-христианского мира было подвержено церковным запрещениям. Среди такого произвола глава Церквей сделался гла­вой государств, и папы возмечтали, что весь мир ста­нет лежать у их ног. Уже при папе Григории VII на было в Европе ни одного из государей, власть которо­го не была бы потрясена или оскорблена посягатель­ствами этого папы. Считая себя выше всех государей, в актах своих он не ставит по принятому обычаю имен западных императоров, но указывает год своего свя­тительства. В Испанию он пишет, что Испания издав­на принадлежала св. Петру, даже когда находилась в руках язычников, и высказывает пожелание, чтобы она лучше принадлежала неверным, нежели хрис­тианам, не признающим себя подданными апостоль­ской кафедры; от короля германского он требовал при­сяги и совершенного во всем повиновения, как от вассала; Саксонию, покоренную Карлом Великим, по­читал достоянием св. Петра якобы по завещанию сего государя. Легатам своим во Франции поручал собирать ежегодную лепту Петрову; Филиппу I, ко­ролю французскому, грозил анафемой. С Англии собирал дань, а английскому королю Вильгельму Завоевателю угрожал за отказ в верноподданничес­кой присяге. Королю датскому напоминал, что он будто обещал вручить себя и царство св. Петру, и предлагал одному из сыновей его в дар какую-либо из областей, принадлежащих еретикам. Королю вен­герскому напоминал, что он не может остаться ко­ролем, если не объявит, что получил свой лен (удел) не от императора, а от св. престола, так как государ­ство его издревле было передано св. Петру. Импера­тора германского Генриха IV он приводит в Каноссу и издает законы для Польши, Швеции, Норвегии, Далмации. Даже на отдаленную Россию простер свои притязания Григорий VII, предлагая великому кня­зю Изяславу Ярославовичу получить из рук его Рус­ское царство как дар Петра на том основании, будто сын Изяслава, посещая Рим, объявил, что хочет по­святить царство свое св. Петру.

Григорий VII строгими узаконениями навсегда упрочил в Западной Церкви безбрачие духовенства и запретил богослужение на ином языке, кроме латинского и, таким образом, нарушил данное сла­вянам двести лет назад папой Иоанном VIII разре­шение молиться на их родном языке, чем еще бо­лее умножил причины церковного разрыва между Западом и Востоком.

Возомнив себя всемирными властителями, папы присваивают себе для ношения знаки царского от­личия. Вместо епископской митры они носят тиа­ру, которая служит отличительным знаком не толь­ко епископского, но и царственного их достоинства. Особенность устройства тиары заключается в том, что обыкновенная папская митра украшается цар­ской короной. Со времени Николая II она украша­лась двумя коронами, а при Бонифации VIII и в последующие времена — тремя. По объяснению папы Николая, ношение на митре двух корон дол­жно служить знаком, что папе принадлежит власть над человеческими душами не только на земле, но и на небе. Идея эта еще определеннее стала выражаться присвоением митре трех корон. Эта троица стала обозначать, что папам подвластны три цар­ства: 1) Церковь, 2) все царства мира и 3) мир загроб­ный. Впоследствии, чтобы возвысить свое царствен­ное достоинство и внешним образом, папы стали короноваться. По разъяснению Иннокентия III, во время коронования Церковь, вступая как невеста в союз с наместником Христа на земле, приносит ему в приданое бесценное сокровище, т.е. полноту ду­ховной и широту светской власти. «Как символ ду­ховной власти, — говорит Иннокентий, — Бог дал мне митру, а как символ светской власти — коро­ну. Митра дается ради священства, корона же — ради царственного достоинства. Ибо Бог поставил меня наместником Того, Который в Писании назы­вается "Царем царей, Господом господей, Иереем вовек по чину Мелхиседекову"». Церемония коро­нования пап совершается и в настоящее время, и сам обряд коронования сохраняет присвоенный ему ранее смысл. Возлагая на папу тиару, старейший из кардиналов-диаконов возглашает: «Прими тиару, украшенную тремя коронами, и знай, что ты — отец князей и царей, владыка Вселенной, намес­тник Бога на земле». История нам указывает, что папы иногда употребляли и важнейшие царские отличия: державу, скипетр и меч, как, например, Бонифаций VIII. Папы домогались низвести цар­ственных особ на степень даже папских берейто­ров, и некоторые князья им в этом повиновались. Это требование папы основывали на подложной дар­ственной записи Константина Великого, утвержда­ющей, что якобы сам Константин выполнил однажды обязанность берейтора при папе Сильвестре I. Первый пример к выполнению такого домогатель­ства пап подал король Пипин, помогший папе Сте­фану III высадиться из седла. Эту унизительную для царственных особ услугу выполнили впослед­ствии Франциск I, Карл V и Фридрих Барбаросса, которому даже довелось помогать садиться на коня антипапе Виктору IV и папе Александру III. Эта услуга вводилась папами как обязательство, что мы видим из книги «Саксонское зерцало», в которой венценосцам дается такое назидание: «Когда папа садится на коня, император должен помогать ему, поддерживая стремя». От королей папы требовали выполнения и других унизительных услуг, что мы видим из предписаний, содержащихся в книге: Sacrarum ceremoniarum ecclesiae Romanae. Lib. III. В ней излагается церемониал во время банкетов, которые устраивались папами при восшествии на престол. Из него видно, что перед началом банкета император помогал папе умывать руки и подавал папе первое блюдо, за получением которого выхо­дил за двери пиршественного зала. За стол садил­ся он не с папой, а с кардиналами, и притом ниже их. Затем светские князья должны были служить папе за столом, хотя бы то были братья или сыно­вья королей. Такая церемония, насколько известно, была выполнена при вступлении Бонифация VIII в Латеранский дворец. Неаполитанский король вел его коня под уздцы и потом, с короной на голове, прислуживал ему за столом. Возвышая свою светс­кую власть, папы последовательно стремились к тому, чтобы ни венценосцы, ни простые смертные ни на минуту не забывали, что они рабы, а папа — полновластный их повелитель. С этой целью папа­ми в средние века был введен обычай, обязатель­ный безусловно для всех, представляющихся папе, — целовать ему ногу. Чтобы смягчить этот обычай, для человечества слишком унизительный, стали украшать папские туфли изображением на них креста.

Все это можно было бы признать за сказку, если бы все это не было запечатлено на страницах прав­дивой истории, прочитывая которую истинное хри­стианство должно испытывать горечь и стыд за безумную гордость римских духовных владык.

Вот при каком необузданном своеволии пап ста­вился вопрос о единении христианских Церквей. Но мог ли он разрешиться в том братском духе, к которому так любвеобильно стремилась Восточная Церковь, на этот вопрос пусть ответит дальнейшая история.

Глава II

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЦЕРКВАМИ ВОСТОКА И ЗАПАДА В XI И XII ВВ.

Происшедший в 1054 г. между христианскими Церквами раскол на первых порах как бы не давал себя чувствовать. Восток и Запад заняты были свои­ми внутренними делами, и отношения между ними не были еще чужды как политического, так и цер­ковного единения. Запад пока еще мало интересовался церковными делами Востока. Могуществен­ный папа Григорий VII занят был возмущениями против него собственной столицы и продолжитель­ной распрей с императором Генрихом IV и не имел возможности и времени заняться Восточной Церко­вью, с которой не входил в прямые сношения во все время своего правления. Византия подвергалась на­падению турок, которые отняли у нее всю Малую Азию, т.е. главную часть империи, и угрожали Кон­стантинополю. Среди таких бедствий византийский император Алексей Комнин искал себе на Западе союзников. Побуждаемый страхом за существование своей монархии, он, прося одного западного сеньора о помощи, имел даже неосторожность включить в письмо к нему следующие слова: «Я хочу быть под властью ваших латинян... лучше, чтобы Константи­нополь достался вам, чем неверным, ибо в нем нахо­дятся драгоценные святыни Господни». В этих оп­рометчивых словах впоследствии он раскаялся.

Когда ополчения крестоносцев стали сходить­ся в Константинополь, царь Алексей, положение которого между тем поправилось, нашел, что эти союзники страшнее, чем сами турки.

Одновременно с завоеваниями турок на Восто­ке другие мусульмане сделали сильный натиск на крайнем Западе, в Испании. Формировались против неверных крестовые походы. Уже папа Григорий VII призывал христианский мир к по­ходу против турок и собирался стать во главе во­инства, но борьба его с Генрихом IV расстроила это предприятие. Оно было возобновлено его пре­емником Урбаном II в 1095 г. Даже патриарх Иерусалимский Симеон сносился с папой через Петра Пустынника, прося у папы покровительства против неверных. Крестоносцы, освобождая византий­ские земли от мусульман, на первых порах не тво­рили насилий над Восточной Церковью и даже, казалось, покровительствовали ей, что, бесспорно, влияло на дружественные отношения между обе­ими Церквами. Так, в Антиохии они освободили из темницы Патриарха Иоанна, мучимого сараци­нами, и, восстановив его с честью на кафедре, не решились назначить другого Патриарха, дабы не нарушить церковных канонов, запрещающих пре­бывание на одной кафедре двух епископов. Если же в Иерусалиме и поставили своего Патриарха на место Симеона, то только потому, что после­дний добровольно пребывал в Константинополе. Да и поставление это произошло благодаря рас­прям крестоносцев, и на Иерусалимском престо­ле в одно время оказались два Патриарха, пока пап­ский легат Даимберт не победил в этом споре своего соперника. С тех пор папы властно стали вмешиваться в дела управления Патриархов Иеру­салимского и Антиохийского, и это обстоятель­ство, а также вражда крестоносцев к Византии, разрушили налаживающиеся добрые отношения и послужили в XII в. толчком к разрыву между Цер­квами.

Однако еще и в течение XII в. происходили ми­ролюбивые сношения между Константинополем и Римом. Этому способствовал император Алексей Комнин, отправивший к папе Пасхалию II посоль­ство с предложением защиты против чинимых ему притеснений императором Генрихом. Основыва­ясь на современных летописях и судя по грамо­там Алексея Комнина к папам Урбану и Пасхалию, можно предположить, что Комнин, несмотря на распри с крестоносцами, был в постоянном обще­нии с Римом. Послы от Царьграда присутствова­ли иногда и на Латеранских Соборах, бывших в течение XII в. и почитавшихся Западом Вселенс­кими, но вопрос о соединении Церквей на этих Соборах не поднимался и как будто не был акту­альным.

В 1149 г. папа Евгений, получив из Константи­нополя послание, в котором были изложены спор­ные пункты между Восточной и Западной Церква­ми, запросил Саксонского епископа Ансельма, принимавшего ранее в Константинополе участие в прениях по спорным пунктам с Никомидийским архиепископом Никитой, и получил от Ансельма ответ, что в споре об исхождении Св. Духа Никита будто бы с ним соглашался, но говорил, что такой важный вопрос нельзя решать без Вселенского Собора. О первенстве же Римской кафедры Ники­та выразился так: «Мы не отказываем ей в первен­стве между сестрами, т.е. патриаршими Церква­ми, и мы дозволяем ей председать на Соборах Вселенских, но она отделилась от нас своей над­менностью, когда, выступив из своих пределов, разделила империю и вместе Церкви Востока и Запада. Когда созывают без нас Соборы из еписко­пов Запада, они должны с уважением принимать и соблюдать правила, устанавливаемые с их согла­сия и совета, но для нас, хотя мы и не имеем разделения в вере с Римской Церковью, как могут быть приемлемы каноны, изданные без ведома нашего? Ибо если папа намерен посылать нам ука­зы, гремя с высоты своего престола, судить и ря­дить наши Церкви без нашего совета, только по свой прихоти, то где же тут братство? Мы были бы рабами, а не чадами Церкви! И если бы надле­жало нести столь тяжелое иго, и одна бы Римская Церковь пользовалась желанной ей свободой и да­вала бы законы всем прочим, не подчиняясь сама никакому закону, к чему послужило бы нам тогда знание Св. Писания? К чему разум? Одна власть папская, которая, по словам вашим, выше всех человеков, делает все сие тщетным; папа будет еди­ным епископом, единым учителем, единым пас­тырем, который даст ответ за стадо, ему единому вверенное. Если же хочет иметь работников, кото­рые бы вместе с ним трудились в вертограде Хри­стовом, пусть сохраняет свое первенство, не пре­зирая братий, возрожденных Иисусом Христом в лоне Церкви не для рабства, а для свободы, ибо все мы, по словам апостола, должны предстать на су­дилище Христово; все, говорит он, не исключая и папы, и его самого, хотя был апостолом. Посему мы не находим ни в каком Символе, что должно исповедовать Церковь Римскую, но Церковь Свя­тую, Соборную и Апостольскую. Вот что я говорю о Римской Церкви, которую вместе с вами уважаю; но не полагаю, как вы, должным ей во всем после­довать, ни оставлять наши обряды для ее обрядов, не проверив оные прежде разумом и властью Пи­сания Священного, ни идти за ней слепо, закрыв глаза, повсюду, куда только заблагорассудит вес­ти по собственному ее разумению. Мудрым меж­ду греками и латинами подобает рассудить, полез­но ли и честно ли было нам так действовать» (Флери. Кн. LXIX, гл. 42).

Вот благоразумный голос Восточной Церкви о значении Римской кафедры, повторенный устами латинского епископа. Этот голос свидетельство­вал, насколько тверда была Восточная Церковь в соблюдении канонов Вселенских Соборов, и чего она требовала от Рима в деле церковного с ним единения после тех противоканонических нов­шеств, которые вводились в Римской Церкви и уг­лубляли рознь между Западной и Восточной Цер­квами в X—XII вв.

В 1155 г. опять происходят мирные сношения между Востоком и Западом по случаю предложе­ния помощи императором Мануилом императору Фридриху и папе Адриану IV против Роберта Си­цилийского. Папа, отправляя легатов в Константи­нополь, пишет к архиепископу Василию Фессалоникийскому, чтобы он старался о соединении Церквей. В весьма сдержанном тоне Василий отве­чает папе, что «нет разделения между ними (вос­точными) и латинами; если же и существуют неко­торые причины соблазна, которые отдалили их друг от друга, то святыня Ваша может легко их упразд­нить по обширности своей власти и с помощью бла­гонамеренного императора. Зачем же уподоблять нас заблудшей овце или утраченной драхме? От­рицаем, будто мы отпали от лона твоего отеческо­го, и не чуждаемся ни сыновнего имени, ни твоих забот; ибо, по милости Божией, верно и твердо сто­им в исповедании блаженного Петра, исповедуя и проповедуя Того, Кого он исповедовал и проповедо­вал, ничего не изменяя в постановлениях св. отцев и ни единой йоты не прибавляя к словам евангель­ским и апостольским» (Флери. Кн. LXX, гл. 11).

И это письмо подтверждает, что Восточная Цер­ковь никогда не была чужда идеи единения с За­падной Церковью, любовно снисходя к заблужде­ниям своей сестры, не ища, как это утверждают латиняне, причин к разрыву с ней, но только защи­щая заветы Церкви Православно-Кафолической.

В половине ХII в. появляется собрание церковных законов некоего монаха Грациана, составленное яко­бы из отрывков творений св. отцов, соборных постанов­лений и папских декреталий, которые, хотя и послу­жили основой для папских честолюбивых притязаний на главенство, самими латинянами признаются под­ложными. Папа Иннокентий III утверждает это собра­ние, в силу чего оно становится каноническим правом, и Римская Церковь в течение более трех веков руково­дится им. По декреталиям Грациана, папа является единственным верховным судьей и законодателем. Нет закона выше его воли, и посему он является вла­дыкой закона. Узаконив эти правила, Иннокентий, та­ким образом, воздвиг еще большую преграду в деле общения с Восточной Церковью, которая, держась древ­него православия, не могла принять эти правила и из­менить свой канонический церковный строй.

Но, несмотря на это, дружественные отношения между Константинополем и Римом еще продолжа­лись. Византийский император Мануил оказывал даже помощь папе Александру III в борьбе его с императором Фридрихом, так что и греки не без основания утверждали, будто государь их восста­новил его на кафедре. Не прерывала с Римом Ви­зантия и церковного общения, доказательством чего служит посылка Мануилом на Латеранский Собор легатов: митрополита Григория и игумена Некта­рия. Все это, однако, имело мало значения для ук­репления уз Византии с Римом: развивающаяся политическая обстановка все более и более усугуб­ляла процесс враждебных настроений между Вос­током и Западом и совершенного их отчуждения. Этому способствовали крестоносцы, уклонившие­ся от первоначальных целей своих завоеваний и обратившие свои завоевательные стремления на Византию.

Глава III

ЗАВОЕВАНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ КРЕСТОНОСЦАМИ

В двух больших походах XII в. крестоносцы ук­лонились от цели освобождения Иерусалима из-под власти мусульман. В 1204 г. французские и итальянские рыцари вместе с венецианцами зах­ватили Константинополь, разграбили его богат­ства и свергли туземную монархию. На месте Ви­зантии основана была Латинская империя, в Константинополе был поставлен латинский Пат­риарх, между Константинополем и Римом произошел окончательный разрыв. Патриархи Антиохии и Иерусалима, изгнанные из своих епархий, посе­лились в Константинополе, и, таким образом, об­ладание Сирии крестоносцами оказалось для них тягостнее, чем турецкое иго.

Каково же было отношение Рима к Восточным Церквам в период существования Латинской импе­рии, и какими мерами проводили папы свои планы к подчинению Восточных Церквей своей власти?

Еще незадолго до падения Константинополя папа Иннокентий III писал к императору Алек­сею Ангелу и Патриарху Иоанну о помощи для крестовых походов и о соединении Церквей под его главенством. Император отвечал ему, что со­единение это легко может состояться, если он, отложив всякую житейскую мудрость, созовет Собор, на который обязательно прибудут и вос­точные епископы, а Патриарх, отвечая на его предложение, между прочим писал: «Каким об­разом Церковь Римская может быть одна всеоб­щею, когда есть другие частные Церкви, и как она может быть матерью всех Церквей, когда все произошли из Иерусалима? Что же касается уп­река, будто греки разделили Церковь своим мне­нием об исхождении Св. Духа только от Отца, то они держатся собственных слов Иисуса Христа, Символа Никейского и постановлений других Соборов, принятых папами» (Флери. Кн. LXXV, гл. 14).

Однако, несмотря на эти дружелюбные сношения, Иннокентий, лишь только пал Константинополь, изменил свою миролюбивую политику по отношению к Восточной Церкви и стал действовать наси­лием. Несмотря на осуждение крестоносцев за веро­ломное нападение на Константинополь, он не замед­лил поставить на Константинопольскую кафедру своего латинского Патриарха при существовании законного Патриарха Иоанна Камитера. Между тем к крестоносцам он писал: «Вы предупредили все упреки, какие только можно сделать крестоносцам, потому что, не имея никакого права, ни власти над греками, без всякой причины отклонились от чис­тоты своего обета, завладев Константинополем, вме­сто того чтобы освободить опять Иерусалим. Но все­го преступнее было то, что некоторые из вас, не щадя ни веры, ни возраста, ни пола, совершали всенарод­но всякие нечистоты, предавая насилию рабов, не только жен и вдовиц, но и дев и инокинь; не доволь­ствуясь расхищением сокровищ царских и боярских, вы коснулись святотатными руками церковного до­стояния и расхитили алтари, утварь, престолы, ико­ны и мощи. Таким образом, греки не могут более решиться подчинить себя Римской Церкви, потому что они видят в латинах только преступления и дела тьмы, за которые их ненавидят, как псов».

Вот к чему в конце концов клонится осуждение папой крестоносцев. Не за вероломство и за мерзо­сти греховные он исключительно укоряет их, а главным образом за то, что разрушили его надеж­ду на подчинение власти его православного мира.

В конце своего письма Иннокентий даже оправды­вает разгром Константинополя крестоносцами при условии, если только они выполнят и миссию обра­щения православных в свою веру. Так, он далее продолжает: «Поелику же судьбы Божии неисповедимы, мы не хотим легко судить сего дела, прежде нежели не известимся подробнее; ибо, может быть, греки пра­ведно были наказаны за свои грехи неправедным ва­шим против них поступком, а Бог не оставит вас на­градить праведно (sic!) за то, что вы были орудием Его мщения. Итак, отложив все сомнительные сии вопро­сы, долгом считаю отвечать вам решительно, чтобы вы удержали за собой и защищали землю, данную вам судом Божьим, надеясь со страхом, что Он простит вам прошедшее, если с правдой станете управлять свои­ми подданными, сохраняя их в мире и согласуя с на­шей верой». В окружном же послании своем к Запад­ной Церкви Иннокентий еще определеннее заявляет, что «Господь, желая утешить Церковь Свою присоеди­нением отделившихся, отнял владычество от греков надменных, суеверных и непокорных и предал оное латинянам, смиренным, благочестивым, православ­ным и покорным» (Флери. Кн. LXXVI, гл. 13).

В таком же духе отвечает он и греческому импе­ратору Ласкарису, жаловавшемуся на неистовства латинян в Константинополе и на их вероломный поступок. Осуждая лицемерно перед ним латинян; он, однако, приводит некоторые оправдания в их за­щиту и в заключение убеждает Ласкариса покорить­ся новому императору латинскому, потому что все сие случилось по суду Божию за непокорность гре­ков Римскому престолу (ibid., гл. 26). Эти письма как нельзя лучше указывают на замысел Иннокентия наложить свою самодержавную руку на Восточную Церковь, который он надеялся привести в исполне­ние, пользуясь трагическим ее положением.

Во время существования на Востоке Латинской империи еще дважды предпринимались попытки к соединению Церквей. Попытки эти, однако, не были результатом пожеланий прийти к соглаше­нию путем обоюдных уступок — инициатива их исходила от пап, а об уступках Рима не могло быть и речи.

В 1232 г. папа Григорий XI, посылая в Анато­лию францисканских монахов для проповеди сло­ва Божия между иноверными, поручил им войти в сношения с императором Иоанном Ватакисом и Патриархом Германом, жившим в Никее, по воп­росу о соединении Церквей. По сему поводу, с со­гласия императора и Патриарха, происходили между православными и посланниками папы про­должительные прения об исхождении Св. Духа и опресноках, и они не окончились ничем положи­тельным, так как обе стороны остались при сво­ем мнении. По поводу этих прений Патриарх пи­сал папе: «Исследуем подробно, кто виною разрыва: если это мы, то укажите нам зло и при­ложите врачевство; если латиняне, то не думаю, чтобы вы захотели по неведению или преступно­му притворству оставаться вне наследия Божия. Ибо всякий согласится, что существо раздора со­стоит в разноречии догматов, нарушении канонов и изменении обрядов, принятых нами от отцов на­ших, и все могут служить свидетелями, что мы простираем руки к миру, когда исследуется ис­тина, дабы обоюдно не называть друг друга схиз­матиками. Много сильных повиновалось бы вам, если бы не страшились они тех неправедных насилий, какими обременяете своих подчиненных; от сего проистекают кровавые войны и опустоше­ния городов, и заключения храмов, в коих прекра­щается Божественная Жертва. Недостает одного мученичества, но и оно недалеко, что могут зас­видетельствовать ужасы латинян в Кипре» (Флери. Кн. LXXVI, гл. 26). И кардиналам писал он, «что все зло происходит от тиранства Римской Церк­ви, которая из матери сделалась мачехой и тем более порабощает Церкви, чем более ей покоря­ются» (ibid. Кн. LXXX, гл. 20). Вот неложный го­лос православного святителя, так метко опреде­ливший причины раскола между Церквами и наметивший папам пути церковного единения, и папа не оставляет послания Патриарха без ответа. Однако, вместо того чтобы ответить ему по суще­ству, он только укоряет Греческую Церковь в том, что она, отделившись от Римской, сделалась рабой светской власти, через что якобы мало-помалу от­стала от истинной веры и церковного порядка.

Такую же попытку встречаем мы и в 1254 г. По ходатайству дочери греческого императора, коро­левы венгерской Марии, и францисканцев, быв­ших послами на Востоке и действовавших по на­казу папы, были отправлены императором Иоанном в Риме к папе Иннокентию IV архиепис­копы Сардийский Андроник и Кизичский Григо­рий для договоров о соединении Церквей. Они ус­тупали папе все, что только могло согласоваться со Священным Писанием и соборными постанов­лениями относительно его первенства; себе же требовали возвращения Константинополя как патриаршего престола, на котором опять мог бы водвориться восточный Патриарх с присвоенны­ми ему преимуществами, и удаления Патриарха латинского. За эту же уступку они потребовали также от папы, чтобы тот не оказывал помощи ла­тинскому императору Балдуину в борьбе с гре­ческим императором. На эти предложения папа ответил, что на Вселенском Соборе будет рассмот­рено дело обоих государей — Иоанна и Балдуина, и тогда решится вопрос, кому из них должен принадлежать Константинополь; если же этот престольный город достанется грекам, то ничто не помешает пребыванию в нем двух Патриархов, ибо у каждого из них есть там свое стадо. Чтобы задобрить греческих посланцев, папа одарил их богатыми дарами и пообещал Константинополь­ской патриархии даровать множество привиле­гий. Таким образом, папа как будто и уступал Кон­стантинопольскому Патриарху часть власти, законно ему принадлежащей, но у него же похи­щенной. Странным также является признание папой права на совместительство двух Патриар­хов вопреки всяким каноническим нормам. Смерть папы и императора, последовавшая в том же 1254 г., прервала дальнейшие сношения по унийному вопросу.

Глава IV

ИМПЕРАТОР МИХАИЛ ПАЛЕОЛОГ И ЕГО НАСИЛЬСТВЕННЫЕ ПОПЫТКИ К ВОССОЕДИНЕНИЮ

После смерти греческого императора Иоанна Ватакиса престолом его малолетнего сына незакон­но овладел Михаил Палеолог. Дабы лишить своего соперника возможности возвратить отнятый пре­стол, Палеолог ослепил его, за что и был подверг­нут Патриархом Арсением церковному отлучению. То же подтвердил и преемник Арсения Герман, и только пять лет спустя духовник его Иосиф, постав­ленный на престол патриарший, после многих со­вещаний снял с него отлучение. Такая твердость Патриархов по отношению к Палеологу вызвала в последнем ненависть не только к ним, но и к са­мой Церкви. Проявленная жестокость Палеолога к своему сопернику свидетельствует о его зверском и необузданном характере, готовом при достиже­нии известных целей руководствоваться не общим благом, а личными интересами, проявление коих он впоследствии обнаружил и при своих попытках к воссоединению Церквей.

В 1261 г. Палеологу удалось отнять Константино­поль у латинян, но, чувствуя свой престол нетвердым и опасаясь изгнанного из Константинополя импера­тора Балдуина, он обратился к папе Урбану IV с гра­мотой будто под предлогом соединения Церквей, а на самом деле с целью получения от него поддержки в борьбе за престол. Между прочим он писал папе: «Удивляюсь, что вы отлучили от Церкви генуезцев ради заключенного ими со мной мира и что, содержа первую степень между епископами, предпочитаете кровопролитие миру между христианами, каковы генуезцы и греки. Поскольку нельзя исправить прошед­шего, предупредим будущее. Вам бы, как отцу наше­му, должно было предварить нас, но я первый предлагаю мир и не касаюсь теперь догматов и обря­дов, что можно будет легко устроить после». Папа от­вечал Палеологу, что он с радостью принимает его мирные предложения, но не может дать разрешения латинским князьям оказать помощь грекам, пока греки не подчинятся Римскому престолу. В целях предложенного Палеологом соединения, папа Урбан в 1263 г. отправил к нему четырех францисканских монахов для соглашения о вере, но преемник Урбана Климент IV остался недоволен присланным к нему исповеданием Михаила, так как оно, выражая право­славные взгляды, было не согласно с нововведения­ми латинскими. Ввиду сего папа препроводил импера­тору полное исповедание Римской Церкви, содержащее в себе подробное изложение догматов, таинств, а глав­ное — учения о папском главенстве, заключив его та­кими словами: «Мы не намерены подвергать веру сию новым испытаниям, почему излагаем ее просто, без всяких доказательств и посылаем к вам с нашими из­бранными нунциями, с коими можете прислать также своих мудрейших, и обещаем, если нуж­но, созвать Собор для утверждения союза» (Флери. Кн. LXXXV, гл. 55). Попытка папы навязать пра­вославным свое исповедание не удалась.

В 1272 г. Палеолог опять обратился со своими предложениями о соединении к папе Григорию X и старался склонить к тому Патриарха Иосифа и епископов, а они из боязни его жестокостей хотя с ним и соглашались, но внутренне были убежде­ны, что покушения императора останутся тщетны­ми и Господь сохранит Церковь от напастей. В от­вет на эти предложения папа в дружелюбных письмах к императору и Патриарху приглашал их прислать своих уполномоченных на Собор, кото­рый предполагался в Лионе.

Неотступно преследуя цель единения с Римом, хотя бы с отступлениями от православных догма­тов и канонов, император на одном из собраний по поводу предстоящего Собора стал склонять Патри­арха и бывших с ним епископов к соединению Цер­квей угрозами, утверждая, что, по его мнению, уче­ние Римской Церкви вполне приемлемо как не содержащее в себе ничего еретического. Когда же по повелению Патриарха с ответом на слова импе­ратора выступил ученый книгохранитель Векк и сказал, что бывают еретики по имени, которые не суть таковы внутренне, и бывают тайные еретики, еще не обличенные сим названием, каковы рим­ляне, то раздраженный этими словами император распустил собрание, а Векка заключил в темни­цу. Затем, составив при помощи архидиакона Мелетиота писание, защищающее учение латинян, отправил его Патриарху, требуя от него ответа, тоже основанного на текстах Священного Писания. Патриарх с полным собранием духовенства опро­верг это писание. Тогда император, зная какую ему великую поддержку может оказать своей ученос­тью Векк, освободил его из темницы и лестью и угрозами заставил его признать, что соединение возможно, если только латиняне исключат прибав­ление из Символа, и действовать в этом смысле на других. Между тем монах Иов, писавший ответ Патриарха, советовал ему разослать по всем вер­ным окружное послание с клятвой, что он не хо­чет соединения с Римом на основах, высказанных императором, и таковое послание за подписями большинства епископов, кроме убоявшихся мще­ния императора, было разослано.

Полагая, что для воссоединения все нужное уже сделано, император уведомил папу, что немедлен­но отправит своих послов на Собор и что греки расположены к миру. Для извещения об этом папы он послал четырех доверенных ему лиц во главе с бывшим Константинопольским Патриархом Гер­маном. Однако, опасаясь противодействий со сто­роны Патриарха Иосифа, император заблаговре­менно убедил его временно удалиться из палат своих, обещая при этом сохранить за ним титул и принадлежащие ему права в случае, если соеди­нение Церквей удастся, в случае же неудачи — предоставит ему возможность возвратиться туда обратно (Флери. Кн. LXXXVI, гл. 31, 39, 40).

В то же время совратившийся Иоанн Векк убеж­дал епископов не противиться воле императора, но напрасно. Видя бессилие Векка, император еще раз созвал епископов и стал упрекать их в непо­корности его власти такими словами: «Я стараюсь о мире только для того, чтобы избежать жестоких войн и пощадить кровь вашу, ничего не вводя вновь в Церкви. Условия с Римской Церковью ограничи­ваются тремя предметами: первенством, апелля­циями и поминовением, которые все обращаются в ничто, если только внимательно рассудить о них. Ибо когда придет папа занимать первое место? Кто решится переплыть море и сделать столь дальний путь, чтобы защищать права свои? И, наконец, что за нужда поминать имя папы, когда Патриарх слу­жит в Великой церкви? Сколько раз отцы наши делали подобные снисхождения, вы же ссоритесь и предаете нас анафеме, как будто мы хотим идти далее и совершенно изменить обычаи по примеру латинскому. Итак, пусть каждый скажет свое мне­ние, имея в виду общее благо».

Слыша такие укоры, епископы единодушно от­вечали, что никто из них не проклинал императо­ра и что им нельзя давать канонических решений без Патриарха. Спрошенные императором пооди­ночке, некоторые епископы отвергли все три пред­ложения; другие же согласились на признание папского первенства и апелляции в той, однако, надежде, что это будет только на словах, а не на деле, но отказались поминать имя папы на молит­ве, дабы не иметь общения с изменившими Сим­вол Веры. Великий же эконом Ксифилин бросил­ся к ногам императора и умолял его отказаться от своих намерений устраивать дела внешние, дабы не возбудить войны внутренней, для государства самой опасной.

Тогда император стал требовать от епископов подписей в том, что они не будут ослушниками и противниками выработанных им условий для со­единения Церквей, и для устрашения стал изго­нять их из домов, якобы принадлежащих казне, и готовить корабли для рассылки их в заключение, в силу чего некоторые епископы из-за страха и принуждения покорились его воле. Напрасно весь клир умолял императора подождать, по крайней мере, возвращения послов с Лионского Собора; император был неумолим и объявил всех, которые не дадут своих подписей, государственными из­менниками. А чтобы успокоить их совесть, он под страшной клятвой обещал, что, требуя признания папского первенства, апелляций и поминовения, и то только на словах, никого не принудит призна­вать что-либо большее. Этим он добился, что ма­лодушные подписались, а твердых он изгнал. Так предварительно подготавливал Палеолог почву для признания его подданными унии в надежде, что таковую принесет ему Лионский Собор.

Глава V

ЛИОНСКИЙ СОБОР

С великими почестями встречены были запад­ными отцами Лионского Собора посланные на Со­бор императором Палеологом представители: бывший Патриарх Константинопольский Герман, великий логофет Григорий и проч. С первых дней своего появления на Соборе они, по наказу Палеолога, стали выказывать верноподданнические чувства папе. На торжественной литургии в день апо­столов Петра и Павла, которую совершал папа и на которой был прочитан Символ Веры с римским прибавлением, они не устыдились воспевать с латинянами похвальные стихи в честь папы — так велико было их желание поскорее угодить ему.

Шестого июля 1274 г. состоялось торжествен­ное заседание Собора, и на нем папа объявил, что греки беспрекословно, без всяких оговорок под­чинились Римскому престолу. «Мы писали к им­ператору, — говорил папа Григорий X, — захочет ли он добровольно прийти в послушание наше, приняв исповедание римское? И он прислал к нам о том договориться. Милостию же Божией, государь сей, отложив всякое состязание, добро­вольно признал первенство и исповедание наше, и посланники его предстали к нам для изъявле­ния согласия» (Флери. Кн. LXXXVI, гл. 43).

Папа говорил неправду, ибо, как видно из импе­раторских грамот, читанных на Соборе, император, хотя и называл папу отцом всех христиан и Все­ленским первосвятителем и клятвенно подтвердил посланное когда-то папой Климентом IV исповеда­ние веры, однако требовал дозволения Восточной Церкви сохранить Символ без прибавления, равно и все обряды, бывшие до соединения, не противные соборным постановлениям и древним преданиям отцов. Затем прочитана была грамота к папе от лица представителей Православной Церкви, кста­ти сказать, составленная в сдержанном тоне. В ней епископы, называя Григория только великим и из­рядным святителем апостольской кафедры, свидетельствовали о стараниях императора соединить Церкви, невзирая на сопротивление некоторых из них, и что Патриарх не согласился отступиться от своего мнения, за что и удален в монастырь, поку­да по возвращении послов не согласится воздать должное почтение Римской кафедре.

Для большего скрепления союза Церквей вели­кий логофет Григорий, заместитель на Соборе им­ператора, выполнил вместо него присягу в том, что отрекается от разрыва и принимает исповедание Римской Церкви и ее первенство, с обещанием ни­когда не отступать от нее. По случаю такого торже­ства папа воспел «Тебе Бога хвалим...» и в кратких словах выразил свою радость. Затем на середину церкви выступили бывший Патриарх Герман и митрополит Никейский, и Герман повторил по-гре­чески произнесенный папой по-латыни Символ Веры с прибавлением «и от Сына» и, таким обра­зом, нарушил волю самого императора и клятвен­ное обещание, данное им своим епископам. Чтобы усугубить торжество, папа приказал еще прочитать грамоты татарского хана в присутствии в храме его послов и тем закончил деяния Лионского Собора, не постеснявшись подчеркнуть одинаковое для него значение как соединения церковного с восточны­ми христианами, так и единения политического с магометанами.

По возвращении послов с Собора, император, чтобы закрепить унию в Константинополе и най­ти себе в этом деле верного помощника, заключил Патриарха Иосифа в монастырь, а на место его воз­вел Иоанна Векка, чем возбудил великую смуту в Константинопольской Церкви. Напрасно Иоанн поражал непокорных анафемой — это только еще более усиливало против него вражду и ненависть к навязываемой им унии. Оправдывалось проро­чество, высказанное Ксифилином императору, что введение унии вызовет в его империи внутреннюю войну, ибо против унии поднято было некоторы­ми греческими властителями оружие, и все цар­ство его исполнилось смятения духовного и граж­данского. Между тем папа постепенно налагал свою державную руку на Константинопольскую Церковь. Он отправил в Константинополь своих легатов с инструкцией во что бы ни стало добить­ся, чтобы греки читали Символ с прибавлением и чтобы император и все епископы со своим клиром дали каждый от себя клятвенное обещание, со сво­ими подписями, в том, что они приняли исповеда­ние веры по формуле папы Григория X и будут тверды в этом исповедании. Вместе с сим он сове­товал легатам осторожно, но хитро рекомендован­ными им мерами внушить императору мысль и желание иметь у себя постоянного папского лега­та, полного распорядителя делами Церкви.

Император был очень недоволен прибытием пап­ских легатов в Константинополь. Он сознавал, что они слишком решительными требованиями возму­тят страну, да и текущая церковная обстановка была весьма неблагоприятной, ибо Патриарх Иоанн Векк, хотя и ревностный насадитель унии, отказался от патриаршего престола по личным с ним расхожде­ниям. Чтобы выйти из такого затруднительного по­ложения и вместе с тем усыпить бдительность папских легатов, император упросил Иоанна Векка воз­вратиться на патриаршую кафедру, а возмутившихся против него епископов уверял, что не допустит никакого изменения в Символе и обрядах; для успо­коения же легатов в том, что крепко держится един­ства с Римом, послал их с епископом Ефесским в темницы показать содержавшихся там четырех сво­их родственников, заключенных за противление унии. Для большего же удостоверения папы в успеш­ном введении им постановлений Лионского Собора послал папе исполненную лести грамоту с подлож­ными подписями епископов даже несуществующих епархий.

В то время как Патриарх Иоанн своими писания­ми и убеждениями несогласных с ним епископов старался насадить унию в своей пастве, император действовал в народе террором и не пощадил даже сво­их родственников, долго томившихся в темнице, ос­лепив их. Все эти жестокости и угождения папе ока­зались бесполезными, ибо новый папа Мартин IV, когда император прислал к нему послов, не только их не принял, но и, потеряв к нему всякое доверие, торжественно отлучил его от Церкви как ересиарха и запретил всем государям иметь с ним какое-либо общение. Когда император узнал об этом, то сам ос­тановил во время литургии диакона, хотевшего по­мянуть папу, и с горечью воскликнул: «Вот, что я при­обрел за то, что искал мира латинского и воевал с моими ближними». Тем и закончилось вероломное введение унии императором Михаилом Палеологом. Вскоре он скончался, и тело его было погребено но­чью, без всяких царских почестей. Сын его Андроник, преемник царского престола, немедленно отрекся от унии и, удалив Патриарха Векка, возвратил на свое место престарелого Патриарха Иосифа, который не иначе как с церковной епитимией принимал в лоно православия совратившихся в унию клириков и ми­рян (Флери. Кн. LXXXVII).

Однако так плачевно закончившаяся Лионская уния не остановила дальнейших попыток к цер­ковному единению. Уже через 60 лет после Лион­ского соглашения, т.е. в 1334 г., папа Иоанн XXII посылал своих нунциев к императору Андронику Младшему для прений о вере в надежде, что тот, как женатый на сестре герцога Савойского, отне­сется к его вожделениям благосклонно, но потер­пел неудачу. Такая же неудача постигла спустя два года и покушения преемника Иоаннова, Вене­дикта XII.

Неудачны были попытки и императора Андро­ника, который в 1339 г. послал к папе игумена Варлаама с венецианцем Стефаном Дандоло, главным образом с миссией политической и, вместе с тем, чтобы иметь суждения с папой о тех возможностях, на которых мог бы обосноваться мир церковный. Варлаам доказывал папе, что из двух способов уст­роить соединение — через насилие или через убеж­дение — первый решительно невозможен, что уже доказал пример Михаила Палеолога. «Если кто, — говорил Варлаам, — будет ссылаться на Собор Ли­онский, то никто из греков не приемлет сего Собо­ра, потому что присутствовавшие на нем были по­сланы не четырьмя Патриархами, управляющими Восточной Церковью, и не от лица народа, но императором, который хотел устроить соединение не добровольно, а насилием. Итак, если желаете Все­ленского Собора, то пришлите сперва в Восточную Церковь легатов богобоязненных, исполненных духа смирения и терпения, с пригласительными грамотами к четырем Патриархам и прочим епис­копам, дабы, собравшись с вами где-либо, с любо­вью рассудили дело, как Дух Святый положит им на сердце. Вот единственное средство привести к единству народ и Церковь. Знайте еще и веруйте, что не столько разность догматов и обрядов делает вас чуждыми грекам, сколько ненависть, которую они возымели к вам по причине жестоких зол, на­несенных им латинами и доселе ежедневно нано­симых, и соединение не может совершиться, если не престанет сия ненависть через какое-либо вели­кое благодеяние, с вашей стороны оказанное, без чего даже и не захотят вас слушать. Знайте также, что не народ греческий меня послал к вам, но один император, и притом втайне, так что если прежде не пошлют ему помощи (против турок), он не дер­зает даже объявить, что желает мира с вами» (Флери. Кн. XCV, гл. 1).

Ни папа, ни кардиналы не вняли этому здравому голосу; напротив, ответили Варлааму, что созывать Собор нет смысла, ибо все догматические споры уже разрешены на Соборах в их пользу, и что им только остается прислать своих поверенных для научения греков, а не для прения с ними. Таким образом, по­сольство Варлаама осталось безрезультатным.

Спустя 10 лет после сего, уже сам папа Климент VI предлагает императору Иоанну Кантакузину мир церковный, если только тот примет участие в войне с не­верными, и император отвечает ему в духе Варлаама. Указав на то, что он не берет на себя смелость раз­решать столь важный вопрос, как единение цер­ковное, единолично, без участия святителей, он продолжает: «Противный образ действий не удал­ся императору Михаилу, первому из Палеологов, и только умножил разделение. Я сам не думаю, чтобы кто когда убедил меня без определения Все­ленского Собора привязаться к нововведениям и принуждать к оным других, ибо те, которых хотят принудить, прежде всего затыкают себе уши, что­бы не слышать первого слова. Не думаю, чтобы и вы доверяли моей вере, если перейду к вам легко и без всякого испытания, ибо какую можете вы иметь доверенность в делах новейших к такому человеку, который нетвердо привязан к мнениям, полученным им от предков и в коих был воспи­тан. Итак, я полагаю, что должно составить Все­ленский Собор из епископов восточных и запад­ных, и если это будет, то Бог не позволит нам отклониться от истины» (Флери. Кн. XCV, гл. 52). Из-за смерти папы Климента VI, а также вслед­ствие внутренних раздоров западных государей, дальнейшие сношения о соединении прекратились. Совершенно в ином направлении действовал пре­емник Кантакузина Иоанн Палеолог, заточивший бывшего императора в монастырь и по внушению турецкого султана ослепивший своего родного сына. Под влиянием угроз турок он дал клятвенное обе­щание папе Иннокентию VI покориться Римской кафедре и принудить к этому своих подданных, а в доказательство правоты своего намерения предла­гал отдать в заложники своего сына при условии, что папа окажет ему против турок свою помощь. Через три года после этого он сам явился в Рим, торжественно исповедал римский догмат об исхождении Духа Святого и от Сына и, забывая свое импе­раторское достоинство, коленопреклоненно поцело­вал ногу папы Урбана V. Унижение это, однако, не помогло ему склонить на свою сторону папу и не при­несло никакой помощи его империи, а само поку­шение его подчинить Риму Православную Церковь не имело никаких последствий.

Наступает далее весьма тяжелый период време­ни для Римской Церкви, и домогательства римс­ких епископов покорить своей власти Восток на время прекращаются. В самой Римской Церкви произошел великий раскол, расшатавший ее ус­тои, и папам некогда было помышлять об умно­жении своей паствы за счет православия, когда им самим приходилось защищать не только свою власть, но и свои престолы.

Глава VI

ВЕЛИКИЙ РАСКОЛ ЗАПАДНОЙ ЦЕРКВИ (1378—1417)

Раскол был подготовлен следующими событиями. По проискам и настоянию короля Филиппа IV папа Климент V вынужден был в 1305 году переселиться из Рима в Авиньон, и с этого года, и на протяжении 72 лет, Авиньон является папской резиденцией. Та­кое долговременное пребывание пап в Авиньоне силь­но подорвало нравственный и политический их пре­стиж. Между тем ослабленная смутами Франция перестала служить надежной покровительницей для авиньонских пап. Тогда папа Урбан V, уступая на­стойчивым просьбам римлян и императора Карла IV, переехал 16 октября 1367 г. в Рим, несмотря на про­тесты французских кардиналов, привыкших к рос­кошному Авиньону и ненавидевших опустевший, вечно беспокойный город. Вскоре бурный, раздираемый смутами Рим стал тяготить Урбана, и он в сен­тябре 1368 г. вернулся в Авиньон. Бегство папы из Рима вызвало всеобщее раздражение против фран­цузского влияния. Милан, Флоренция, Неаполь и 80 городов составили лигу и начали конфисковать церковное имущество. В Риме возобновились сму­ты, и буря грозила уничтожить плоды папства в борьбе за светскую власть. Тогда избранный после смерти Урбана V папа Григорий XI (1371—1378) ре­шил для спасения папства вернуться в Рим. Однако часть кардиналов осталась в авиньонском дворце. В Риме Григорий пробыл несколько месяцев и, разо­чаровавшись в надежде восстановить папское могущество и значение Церкви, удалился в Ананьи, где в 1378 г. умер. В замке Св. Ангела для избрания нового папы собрался конклав, но замок был осаж­ден римлянами, которые грозно требовали избрания на папский престол итальянца. В спешном порядке папой был избран архиепископ г. Бар Бартоломео, но не успели еще кардиналы обнародовать это имя, как ворвалась шумная толпа и разогнала конклав: Четыре оставшихся кардинала провозгласили Бартоломео папой под именем Урбана VI (1378—1389). Урбана при­знали папой не только итальянские, но и авиньонс­кие кардиналы, но этот суровый, надменный и мелоч­ный человек, враг французов, вскоре вызвал своими действиями образование враждебной ему партии. Ос­корбленные Урбаном французские кардиналы уда­лились из Ананьи, объявили избрание его неканони­ческим, как несвободное, и предложили ему сложить с себя власть. Урбан попытался вступить с ними в переговоры, но неудачно, и кардиналы провозгласи­ли вместо него папой кардинала Роберта Женевско­го, принявшего имя Климента VII (1378—1394). Так начался раскол в Римской Церкви, продолжавшийся до окончательной его ликвидации почти 60 лет и до­ведший уже давно поколебленное здание Церкви до крайней степени нравственного и материального рас­стройства. На папском престоле очутились двое пап, которые вступили между собой в кровавую борьбу, разделив все западное христианство на два враждеб­ных лагеря, причем Италия, Германия и северо-вос­точные государства тяготели к Риму, а Франция, Не­аполь, испанские государства и Шотландия— к Авиньону. Оба папы молили о восстановлении мира и единства, но не думали поступиться своими права­ми и сыпали проклятия и отлучения на своих про­тивников, так что весь Запад оказался отлученным от Церкви. Среди таковой церковной разрухи папы искали поддержки светских властителей, что поро­дило бесконечные кровавые войны, и западные наро­ды во время папского раскола разделились на два во­оруженных враждующих лагеря. Последовательно на папский престол в Риме после Урбана VI избира­ются Бонифаций IX (1389—1404), Иннокентий VII (1404—1406), Григорий ХII (1406—1415), а в Авиньоне после Климента VII — Венедикт ХIII (1394—1417), и великий раскол в Римской Церкви не только не ути­хает, но разгорается и приносит Церкви весьма ги­бельные последствия. Раскол этот также причинил огромный материальный вред Европе, разорявшей­ся на содержание двух расточительных папских дво­ров и на бесконечные войны. Это вынуждало пап изощряться в добывании денежных средств и создать сложную систему вымогательств под видом резерва­ций, конфирмации, аннатов, коммендаций, уний, ин­корпорации, диспенсаций, индульгенций, юбилеев, крестовых налогов и т.п. Еще ужаснее был нравствен­ный вред раскола. Во время раскола папство должно было молчаливо отказаться от своего важнейшего пра­ва-нравственного контроля, вследствие чего духо­венство и монастыри впали в нравственное одичание, соперничая со своим духовным главой в алчности, разврате и безумной роскоши. В сфере церковных от­ношений царил настоящий хаос, так как претензии на духовные места заявляли одновременно кандида­ты из партий обоих пап. Сильно пострадали и обще­ственные интересы Европы; не проповедь мира сре­ди христиан с неверными стала делом важнейшим, а приобретение союзников для борьбы с врагами. Бли­жайшим результатом раскола было образование оп­позиции против омирщенной Церкви и утративше­го свой мистический авторитет папы, появление религиозных сект (Виклеф, Гус), усиление мистициз­ма и внезапных взрывов болезненного религиозного чувства (процессии самобичевателей). Многие умы усиленно работали над вопросом о способе устране­ния раскола. Ни германский, ни французский, ни ан­глийский короли не были достаточно сильны и авто­ритетны для подобного дела, притом они отвлекались тягостной борьбой с внутренними и внешними вра­гами. Отдельные попытки в этом направлении не имели успеха. Тогда инициативу в улажевании схиз­мы взял на себя Парижский университет — выс­ший в то время авторитет в вопросах веры и разу­ма. Предложено было три способа уладить раскол: 1) добровольное отречение обоих пап, 2) соглаше­ние их и 3) созыв Собора. Первый способ принят был большинством, и университет тотчас приме­нил его, но натолкнулся на неодолимое упорство Климента VII Авиньонского, а затем и преемника его Венедикта ХIII. Тогда от последнего и от папы Инно­кентия VI потребовано было в 1395 г. отречение. Це­лых три года тянулись переговоры, пока выведенный из терпения университет и французское духовенство на собрании в 1398 г. не решили прибегнуть к реп­рессиям. Французская Церковь отказала папе в пови­новении, и большинство кардиналов покинули его. Так как эта мера не помогла, обратились ко второму способу: обоюдному соглашению пап. Этот путь ока­зался, однако, еще более затруднительным и тоже не привел к желанному результату. Тогда со всех сто­рон стали раздаваться голоса о необходимости созвать Собор и на нем уладить распад Церкви; особенно на­родные массы с тоской ждали окончания схизмы. Итальянские и авиньонские кардиналы покинули своих пап и на общем съезде в Ливорно (1408) решили собраться в следующем году в Пизе, где назначен был Вселенский Собор. Пизанский Собор начал свои деяния 25 марта 1409 г. Папы Григорий и Венедикт осыпали проклятиями кардиналов и прелатов, со­бравшихся в Пизе, и открыли свои Соборы. Таким образом, одновременно заседали три Собора, и все три называли себя «вселенскими». На Пизанском Собо­ре, которому предстояло восстановить единство Цер­кви, проведены были два тезиса: 1) что Церковь само­стоятельна и 2) что она властна низложить папу. На основании этих тезисов папы, отказавшиеся от пови­новения Собору, были объявлены еретиками и низ­ложенными. Конклав кардиналов собрался для вы­боров нового папы, и на папский престол избран был Миланский архиепископ Петр Филарга, принявший имя Александра V (1409—1410).

Однако Пизанский Собор оказался совершенно бесплодным, так как он не только не привел к един­ству Церкви, но и папский престол из «двуглавого» сделался «трехглавым», ибо папы оставались на сво­их престолах, и, несмотря на то что общественное мнение было на стороне Александра V, ему не суж­дено было увидеть Рим: он через год после своего избрания скончался. Вместо него был избран с име­нем Иоанна ХХIII кардинал Балтазар Косса (1410— 1415), человек в высшей степени развращенный, на­живший преступными путями огромные деньги. Благодаря хитрости и богатству ему удалось обра­зовать вокруг себя сильную партию и вступить в Рим. Однако Церковь этим не умиротворилась, и громкий голос всего христианства взывал о необходимости созыва Вселенского Собора, как единственного целительного средства против язв Церкви и общества. Побуждаемый к этому, но не сочувствующий идее реформы Церкви, папа Иоанн думал обмануть мир, созвав Собор в Латеране (1412), оказавшийся пустой комедией. Поднялось против него сильное негодо­вание, и он был выгнан из Рима. Во время скитаний он в конце концов в силу необходимости согласил­ся созвать Собор в германском городе Констанце (1414). Явившись в Констанц, Иоанн открыл заседа­ние Собора и дал клятвенное обещание отказаться от своего сана, чтобы побудить к тому и своих сопер­ников. Однако своей клятвы он не сдержал. Узнав, что до соборного слуха дошли сведения о его неслы­ханном разврате и симонии, папа Иоанн бежал из Констанца и объявил свое отречение вынужденным, надеясь таким образом расстроить Собор, как обезг­лавленный им. Тогда Собор, побуждаемый необхо­димостью, провозгласил новую теорию отношения Церкви к папе, нарушавшую принцип действовав­шего до тех пор канонического права. Особым дек­ретом Собор объявил себя законно собравшимся и действующим по внушению Св. Духа, а все дей­ствия папы Иоанна — незаконными, и каждый, не исключая папы, обязан повиноваться Собору во всем, что касается веры и внешнего преобразо­вания Церкви.

Этим постановлением Констанцский Собор пока­зал, что наконец Западная Церковь почувствовала нужду соборного управления вместо папского еди­нодержавия, вовлекшего ее в такие беспорядки, из которых она не могла уже выйти даже соборными постановлениями.

Папа Иоанн ХХIII соборным постановлением был низложен и предан анафеме как симонист, разврат­ник и еретик, не признающий бессмертия души (24 мая 1415 г.). Григорий ХII, который, в сущности, был законным папой, оказался сговорчивее своих со­перников и прислал Собору свое отречение (4 июля 1415 г.). Только Венедикт упорствовал в своем непо­виновении Собору. Оставленный членами своей партии, присоединившимися к Собору, он после тщетных вызовов к суду был низложен как закоре­нелый еретик, схизматик и клятвопреступник.

После этого Собор настаивал на введении реформ в Римской Церкви, а затем — на избрании папы. Торжественным соборным манифестом (14 сентяб­ря 1417 г.) было объявлено, что «необходимо преж­де удалить порчу из Божьего дома, а затем чисты­ми и святыми устами избрать чистого и святого папу», но происходившие в немецкой партии рас­при и влияния членов Парижского университета, опасавшихся нового раскола от замедления выбо­ров, склонили Собор приступить к избранию папы ранее реформирования Церкви. На папский престол был поставлен Мартин V, и постановлено было для устроения церковных дел созывать Соборы каждые десять лет. С избранием папы Мартина V прекра­тилась великая схизма, но, несмотря на стремле­ние Собора добиться реформирования Римской Церкви, выполнить эту задачу Собору не удалось. Поспешность Собора в избрании папы оказалась для реформирования Римской Церкви роковой. Новый папа, тяготясь опекой Собора, поспешно объявил несколько декретов относительно общих реформ, заключил с нациями отдельные конкордаты и, зак­рыв 22 апреля 1418 г. заседания Собора, направил­ся в Рим, не выполнив, таким образом, самого глав­ного, т.е. надлежащего реформирования Церкви. Оставалось ожидать разрешения этого кардиналь­ного вопроса для Римской Церкви на следующем Вселенском Соборе, который был назначен папой Мартином в г. Базеле. Но Мартин умер до созыва Собора. На его место заступил папа Евгений IV.

Нелишне отметить, как глубоко к тому времени укоренились в Римской Церкви те заблуждения, которые ранее послужили причиной разрыва еди­нения Церквей и которые возбудили столько смяте­ния и ересей. Примером тому может служить сле­дующее постановление Констанцского Собора: «В некоторых частях мира есть люди, дерзновенно ут­верждающие, что народ христианский должен при­нимать св. таинство Евхаристии под двумя видами хлеба и вина, и действительно приобщают таким образом мирян. Почему настоящий Собор объявля­ет и решает, что, хотя Иисус Христос учредил на ве­чери это достоуважаемое таинство и преподал оное ученикам Своим под двумя видами и хотя первен­ствующей Церкви верные принимали таинство это под двумя видами, однако впоследствии для избе­жания некоторых опасностей и соблазнов (?) обы­чай благоразумно ввел, чтобы одни служащие пре­свитеры приобщались под двумя видами, миряне же — под одним видом хлеба; ибо несомненно, что все Тело и вся Кровь Иисуса Христа содержатся в каждом из двух видов. Поэтому данный обычай, как благоразумно введенный в Церковь и долго в ней соблюдаемый, должен сделаться законом, который не­возможно будет отринуть или изменить без согла­сия Церкви. Итак, те, которые упорно станут поддер­живать противное, должны быть смиряемы как еретики и строго наказываться епархиальными епископами и инквизиторами» (Флери. Кн. CI, гл. 21).

Понятно, такое постановление сделано было Собором с целью усилить перед лицом народа ви­новность преданного суду Собора Иоанна Гуса, не признавшего нововведений Римской Церкви и, следовательно, приобщения мирян под одним ви­дом, но вместе с этим свидетельствует оно и о той безапелляционной свободе Римской Церкви по человеческим побуждениям нарушать даже запо­веди Христовы («Пийте от нея вси») и считать ере­тиками исполнителей этой заповеди.

Постановление это, однако, было отменено Базельским Собором, и, согласно так называемым «Пражским компактам», заключенным на этом Соборе Римом с гуситами, последним было разре­шено Святое Причастие под двумя видами.

Глава VII

БАЗЕЛЬСКИЙ СОБОР (1431—1449)

В XV в. мы опять видим сношения пап с Восто­ком по унийному вопросу. Так, папа Мартин V, желая заключить с Востоком союз церковный, от­правил в 1422 г. нунция к императору Мануилу с целью условиться о месте созыва Собора для унийных переговоров. По случаю смерти Мануила на предложение папы ответил сын его Иоанн. Он по­слал к папе своих послов со следующим ответом: «Мы поручили нашим посланникам отвечать толь­ко то, что содержится в наших письмах, т.е. соеди­нение Собора, по обычаю семи Вселенских Собо­ров. Местом будет избран Константинополь, потому что не можем отлучиться и по причине издержек. Прежде падали они на императора, но теперь мы не в силах никоим образом принять их на себя: посему просим взять их на свой счет. Что же касается до времени, мы бы желали немедлен­ного соединения, но ваш нунций видел, в каком положении дела наши. Мы почти совершенно уничтожены; столица наша и государство под мечем неверных, и нам невозможно созвать епис­копов Азии и Европы по причине войны. Но как только Господь дарует мир и некоторое облегче­ние делам нашим, мы немедленно к вам отпишем и, получив утвердительный ответ об издержках, положим составиться Собору в течение года. Мы просим еще, чтобы вы произнесли страшную ана­фему на всех тех из ваших, которые, будучи в мире с нами, оставят нас одних сражаться с неверны­ми. Христиане должны помогать нам и не позво­лять неверным иметь на своих кораблях христи­ан» (Флери. Кн. СП, гл. 6—8).

Нельзя не остановить внимание на письме им­ператора. Оно показывает, насколько в те времена было бедственно положение Греческой империи, не только не поддерживаемой христианской Евро­пой, но даже оказывающей свою помощь против нее неверным. Империя благодаря завоевательным угрозам турок была близка к падению и дошла до такой нищеты, что император не был даже в силах принять на себя издержки по созыву Собора, а об­ратился за этим к папе. Это обстоятельство, как мы увидим далее, поставило на Соборе императора и епископов Восточной Церкви в зависимость от пап, и те, воспользовавшись их убожеством и тяжелым положением империи, навязали Восточной Церк­ви унию, не только подчинившую Церковь едино­державной папской власти, но и принудившую не­которых епископов принять противоречащие ее учению латинские нововведения.

Пока велись эти переговоры, папа Мартин умер, и Римскую кафедру занял папа Евгений IV. Меж­ду тем стал собираться Базельский Собор, который 27 августа 1431 г. приступил к своим деяниям. Как мы видели, Констанцский Собор своими постанов­лениями до некоторой степени воскресил в Римс­кой Церкви древний церковный строй и правиль­ное воззрение на Вселенские Соборы, поэтому и Базельский Собор как продолжатель данного дела тотчас же после открытия соборных деяний при­ступил к церковным реформам. Но реформаторс­кие стремления были не по душе папе Евгению, и последний издал буллу о роспуске Базельского Со­бора и о созыве другого в Болонье. Собор отверг эту буллу и, воспользовавшись постановлением Констанцского Собора, объявил себя продолжени­ем этого Собора, имеющим в качестве Вселенско­го непосредственную власть от Бога и поэтому сто­ящим выше папы. Основываясь на этом, Собор несколько раз приглашал папу Евгения явиться лично на Собор, а когда тот вместо себя прислал своих поверенных с неудовлетворительными объяснениями, Собор даже хотел приступить к отрешению его от престола, но пока назначил для его явки двухмесячный срок и во избежание ка­ких-либо соблазнов определил: «Так как в Симво­ле Веры исповедуется только одна Соборная Цер­ковь, то и один только Вселенский Собор может представлять ее; итак, не может быть иного где-либо Вселенского Собора, кроме сего Базельского, во все продолжение оного, как правильно со­званного властью двух Соборов Лионского и Констанцского и двумя папами Мартином V и Ев­гением IV. Посему всякое иное собрание, хотя ук­рашенное именем Вселенского Собора, будет не что иное, как сборище раскольников, а не Кафоли­ческой Церкви, и Собор под страхом церковного отлучения и отречения запрещает всякому лицу, какого бы он ни был достоинства, императору, королям или папе делать самовольно собрания под именем Вселенского Собора» (Флери. Кн. СП, гл. 42). Своими постановлениями Базельский Собор отверг и принцип непогрешимости папы. «Если бы Церковь могла погрешать (когда достоверно известно, что папа может впасть в заблуждение), — говорит одно из этих постановлений, — тогда и папа, и целое тело (Церкви) состояло бы в заблуж­дении, вся Церковь погрешала бы, чего быть не может. Ибо опыт доказывает, и мы часто испыты­ваем и читаем, что папа, хотя и глава и главней­шая часть (тела Церкви), заблуждался, но чтобы остальные члены тела при заблуждении папы тоже заблуждались, никогда не читали. Посему остальное целое тело осуждало и подвергало за­прещению или низлагало папу как по отношению к вере, так и правам».

Побуждаемый императором Сигизмундом, а главным образом возмущением народа в его владе­ниях и пошатнувшимся вследствие пререканий с Собором авторитетом, Евгений вынужден был при­знать законными как Базельский Собор, так и все принятые на нем до того времени решения, что и подтвердил своей буллой, которая начиналась сло­вами: «Определяем и объявляем реченный Собор, со времени вышесказанного начала своего, закон­но продолжавшимся и продолжающимся».

Во время этих пререканий папы с Собором им­ператор Иоанн Палеолог и Патриарх Константи­нопольский прислали к тому и другому послов с предложением начать переговоры об унии. По­нятно, что и папа, и Собор всевозможными спосо­бами старались привлечь греков на свою сторо­ну. Между тем посольство, ввиду решительного отказа императора послать представителей на Собор в отдаленный от Константинополя Базель, требовало соединения Собора в каком- либо из го­родов Италии так, чтобы на нем мог присутство­вать и сам папа. Вопрос этот вызвал среди отцов Собора настоящий раскол: одни назначали Ави­ньон, другие — Флоренцию, и в силу этих несог­ласий приверженцы папы Евгения покинули Ба­зель. А между тем враждебные отношения между папой и Собором разрастались. Евгений, видя, что Базельский Собор совершенно уничтожает его власть, и желая парализовать его действия, издал буллу, которой повелевал перенести Собор в Фер­рару и на нем соединиться вместе с восточными епископами всем участникам Базельского Собо­ра. Последние, раздраженные такими решитель­ными действиями Евгения, объявили буллу его не имеющей никакого значения и угрожали низ­ложить его, если только он окажет неповинове­ние Собору. Но Евгений отказался от повинове­ния, и тогда Собор потребовал от него явиться в двухмесячный срок в Базель, чтобы оправдаться перед Собором по поводу ослушания его поста­новлений. Не действовали на Евгения и эти призы­вы, ввиду чего он временно, до окончательного при­говора, был лишен Собором епископской власти.

Несмотря на все эти угрозы, Евгений открыл свой Собор в Ферраре при 23 епископах, своих еди­номышленниках, и повелел им продолжать дела, начатые в Базеле, объявив при этом продолжаю­щийся в Базеле Собор беззаконным и таковыми же все его последующие решения. На втором заседа­нии этого Собора собралось уже более 70 еписко­пов, и все базельские отцы объявлены были Собо­ром отлученными от Церкви с угрозой такого же наказания базельским гражданам, если они не разгонят Собор. Таким образом, стали одновремен­но действовать два Собора, и каждый из них стал считать себя и Вселенским, и полномочным. Но в то время как Базельский Собор стремился ограни­чить папскую власть и ввести ее в рамки постанов­ления Вселенских Соборов, папа Евгений, наоборот, добивался не только укрепления своего само­властия в Западной Церкви, но и подчинения себе Восточной Церкви. В этом духе, не брезгая ника­кими средствами, он действовал на Феррарском и Флорентийском Соборах.

Глава VIII

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ПРЕДПОЛАГАВШЕМУСЯ СОБОРУ ВСЕЛЕНСКОМУ

Католическая Церковь в настоящее время сильно опирается на постановления Флорентийского Собо­ра, утверждая, что уже на этом Соборе, т.е. в начале XV в., Восточная Церковь непринужденно разреши­ла вопрос унии с Римом в угодном Риму смысле, не только признав папу главой Вселенской Церкви, но и все догматы Римской Церкви. Но, как увидим да­лее, Восточная Церковь хотя и принимала участие в деяниях этого Собора, однако не все ее представите­ли согласились подписать его постановления, как не согласные с духом канонов Вселенских Соборов, а затем не только православный народ, но и боль­шинство представителей, подписавших соборные постановления, отвергли впоследствии Флорентий­скую унию, как насильно и обманно им навязанную. Но прежде чем излагать сам ход соборных деяний, проследим обстоятельства, этому Собору предше­ствовавшие, ибо только при свете данных обстоя­тельств можно будет уяснить, почему именно такой желанный для Рима характер приняли постановле­ния Флорентийского Собора, касающиеся унии.

Император Иоанн Палеолог и Патриарх Констан­тинопольский Иосиф, побуждаемые отцами Базельского Собора через их легатов принять участие в де­яниях Собора по вопросу о соединении Церквей, отправили от себя посланников к трем восточным Патриархам и правителям иверскому, трапезундскому, сербскому и молдовлахийскому, прося их по­слать на Собор своих представителей, дабы вся Пра­вославная Церковь могла принять участие в столь великом деле, как решение вопроса о соединении с Римом. Вопрос же о посланнике со стороны Россий­ской Церкви разрешался сам собой, так как Митро­политом всея Руси был в то время ставленник папы иллирийский монах Исидор, оказавшийся самым преданным сторонником папы и изменником пра­вославию. В Ватиканской библиотеке имеется руко­пись, которая проливает некоторый свет на проис­ки папы в деле возведения Исидора в Митрополиты всея Руси. Она гласит следующее: «В 1435 г., по кон­чине Киевского митрополита Фотия, избран был епископами и всем причтом церковным также за­падных земель русских и Литовского Княжества на митрополию Киевскую человек добрый, набожный, тихий, скромный и ученый — епископ Рязанский Иона. После избрания он был отправлен в Константинополь к императору Иоанну и Патриарху Иоси­фу, чтобы принять посвящение от последнего. Но еще до Ионы прибыл в Константинополь из Рима с грамотой от папы некий Исидор, словак, из краев за­падных, человек уклончивый, хитрый, снаружи льстивый, внутри превратный. Ласковыми словами, покорными просьбами, грамотой папы он склонил императора и Патриарха на то, чтобы вручить ему митрополию Русскую, грамота же папы была сле­дующего содержания: «Евгений, слуга слуг Божиих, епископ Римский, высокой столицы нового Рима, честному Патриарху Иосифу, брату нашему во Хри­сте наимилейшему, покоя и утехи. За побожным и чести годным и просвещенным мужем именем Иси­дор покорность наша желает, дабы его незамедли­тельно на архиепископство русской столицы посвя­тили и с полномочием своим послали» (Правда Всел. Церкви о Рим. и проч. патр. кафедрах. С. 231). За Иси­дора папа просил и императора Иоанна. Не зная тай­ных замыслов папы, Патриарх Иосиф, по просьбе последнего и по ходатайству императора, а более для того чтобы Церковь Христова в великом народе русском не оставалась долго без пастыря и старше­го строителя, посвятил Исидора на митрополию и отпустил его с грамотами на Русь. Вскоре после его отбытия приехал в Константинополь Иона с грамо­тами из Москвы. Патриарх раскаялся в том, что усту­пил просьбам Исидора, и, созвав на совет духовенство, по совещании объявил Ионе: «Сын наимилейший Иона! Благословение на митрополию Киевскую хит­ростью и лестью у меня уже выманено: я посвятил и отпустил туда уже Исидора. Но когда Богу угодно будет или смертью, или каким-либо другим случа­ем удалить Исидора от митрополии, тогда я тебе, из­бранному от всех святителю, даю благословение мое воспринять престол митрополии русской». Слова Патриарха Иосифа оказались пророческими: Исидор был отрешен от митрополичьей кафедры, и ее занял впоследствии Иона.

Пообещав Ионе Киевскую митрополию после Исидора, Патриарх отпустил его. Приезд Исидо­ра на место назначения поразил всех неожиданностью, однако он был принят с почестями и стал править митрополией. Пробыв на митропо­лии четыре месяца, он объявил, что в Италии готовится Восьмой Вселенский Собор для соеди­нения Церквей, на котором необходимо быть и ему, и стал собираться в путь. Великий князь Василий Васильевич и некоторые из епископов старались отклонить его от этой поездки, но он упорно стоял на своем намерении. Тогда великий князь сказал ему: «Если ты уже непременно же­лаешь идти на Восьмой Собор, то принеси нам оттуда древнее православие, которое мы приня­ли от предка нашего Владимира, а нового и чу­жого не приноси нам, мы его не примем». Иси­дор дал клятву стоять за древнее православие, но на Флорентийском Соборе ее не сдержал. Взяв с собой немалое число духовных лиц, Исидор от­правился в Феррару и уже на пути стал обнару­живать свою измену православию. Случилось ему прибыть в одно место, населенное как православ­ными, так и латинянами, и те и другие вышли навстречу ему с крестами. Он миновал православных, даже не поклонившись кресту, и подошел к после­дним. Сопутствовавший ему епископ Суздальский Авраамий, видя такой поступок, удивился и с горечью сказал: «Видно, не пастыря, а волка, овчей одеждой прикрытого, имеем мы». Латиняне приняли его с великой радостью, угощали и проводили далее. Вот как с первых же шагов стала обнаруживаться личность митрополита Исидора, принявшего на себя обязанность защищать православие.

Но продолжим далее историю подготовки вос­точных епископов к Собору. По свидетельству ве­ликого екклесиарха Константинопольской Церк­ви Сильвестра Скиропула, принимавшего участие в соборных деяниях, император Иоанн Палеолог, имея свои тайные замыслы, которые он обнаружил впоследствии, велел посланному к Патриархам внушить им тайно, что если они никого не имеют назначить своими местоблюстителями, избрали бы указанных им лиц, и Патриархи исполнили его волю беспрекословно, назначив лиц, указанных императором. Грамотами своими, данными их за­местителям, они, однако, связали последних обя­зательством, чтобы те не дерзали ничего утверж­дать на Соборе или определять кроме того, что будет согласно с правилами Вселенских Соборов и св. отцов, и дабы отнюдь не было никакого изме­нения или прибавления в Символе Веры (Скиропул. Кн. III, гл. 3). Когда Патриарх узнал, что лега­ты на Собор избраны по царскому приказу, без его одобрения, он огорчился за столь неуместную тай­ну. Еще более смутился прибывший в Константи­нополь от лица Базельского Собора легат, когда прочитал патриаршие грамоты, которые связывали патриарших местоблюстителей. Он убедил им­ператора послать Патриархам для подписи другие доверительные грамоты, в которых было исклю­чено все, что могло препятствовать соединению, под тем именно предлогом, что это необходимо для чести царя и Собора. Посылая эти грамоты, император писал Патриархам: «Знайте, что мы ничего не хотим творить кроме того, о чем вы сами к нам писали, и не хотим изменить что-либо вопреки ус­тавам вселенским и отеческим, ничего не убавляя и ничего не прибавляя к доселе верованному нами и укрепленному соборно. Итак, отложите всякое подозрение и, изменив грамоты ваши, пребывай­те спокойны, что ни в чем не отступим от запове­дей ваших». Время показало, что император не выполнил своего обещания, и неудивительно, что восточные Патриархи не признали впоследствии флорентийских постановлений.

После получения от Патриархов вторичных гра­мот император известил папу через хранителя пе­чати Мануила, что готов с наступлением осени при­быть на Собор, а через другого посланника, Иоанна, потребовал от отцов базельских, чтобы те присла­ли за ним в условленное время галеры. Он же дол­жен был условиться с ними и об издержках в пути, но на деле оказалось другое. Посланник императо­ра Иоанн, непонятно по каким причинам, вступил в переговоры относительно денег и судов с самим папой, что показалось весьма подозрительным от­цам базельским (Скиропул. Кн. III, гл. 5).

Осенью прибыли в Константинополь папские галеры с легатами и тремя западными еписко­пами. И легаты, и епископы стали убеждать им­ператора и Патриарха немедленно тронуться в путь и прибыть в Феррару, уверяя, что папа при­мирился с отцами Базельского Собора. Но не про­шло и двух недель, как в Константинополь при­были галеры, посланные отцами Собора. Легаты соборные обличили коварство папы и принесли условленные деньги на путевые издержки. Лега­ты папские, со своей стороны, не щадили денег и обещаний, чтобы склонить императора на сторо­ну папы. Напрасно епископы базельские уверя­ли, что папа враждует против Собора и предлага­ли ему приостановить свою поездку, пока он не убедится в этом, снесясь с Собором. Император отверг эту предосторожность. Не послушался он и германского императора Сигизмунда, в преде­лах империи которого действовал Базельский Со­бор, советовавшего ему не ехать в Италию, пока не утихнет внутренний раздор в Западной Церк­ви; не послушался он и здравого голоса восточ­ных святителей, и совета турецкого султана Амурата не надеяться на дружбу с латинянами. Какое-то странное ослепление овладело его умом, и он, отвергнув предложение отцов базельских, вместе с 12 епископами и многочисленным кли­ром отплыл в Италию, чтобы там испить заслу­женную им чашу горестей и позора.

С чрезвычайной честью встречен был император в Венеции, куда прибыл и кардинал Иулиан, пред­седательствовавший на Базельском Соборе и пере­шедший на сторону папы. Прибыв затем в Ферра­ру, он был принят с великими почестями папой и после переговоров с ним послал гонца к Патриар­ху Иосифу, предупреждая, что папа требует от него при встрече земного поклона и целования туфли. Ужаснулся Патриарх и по прибытии в Феррару за­явил встретившим его епископам, что он согласен только на целование братское и не сойдет с галеры и не позволит выйти никому из своих епископов, пока папа не откажется от своего безумного требо­вания, противного церковным уставам. Папа Евге­ний вынужден был уступить, но принял Патриар­ха не всенародно, а в своих покоях, и хотя встретил его стоя и поцеловал по-братски, однако не упус­тил показать его подчиненность, посадив его с кар­диналами на низкое седалище подле своего возвы­шенного престола. Так произошла унизительная встреча двух представителей Церквей Востока и Запада после долговременного между Церквами разрыва, показавшего воочию, какого можно было ожидать от Рима братского единства. Это свое ве­личие папа подчеркивал и в дальнейших своих дей­ствиях, последовавших при открытии Феррарского Собора.

Глава IX

СОБОР В ФЕРРАРЕ

Не успел Собор приступить к деяниям, как уже начались недоразумения по поводу распределения мест для присутствующих на Соборе. Папа выска­зывал пожелания восседать на престоле, импе­ратор же и Патриарх на это не соглашались. После долгих споров решено было поставить посередине аналой с Евангелием и подле него по правую сто­рону троны для папы и германского императора, а по левую — для греческого императора и Патри­арха, а затем седалища для остальных членов Собора так, чтобы Западная Церковь восседала спра­ва, а Восточная— слева, но и тут возвышение и уб­ранство папского трона возбудили жалобы Патриар­ха, и император с негодованием воскликнул, что он видит в соборных приготовлениях только житейс­кую гордость, чуждую всякого духовного прили­чия (Скиропул. Кн. IV, гл. 26).

Когда коснулось дело выдачи обещанных папой средств на содержание императора и восточных участников Собора, не обошлось без споров и на­реканий, ибо папа выдавал деньги только как ми­лость, большей частью тогда, когда соглашались с его предложениями, и этой мерой держал гре­ков в порабощении. Доходило до того, что некото­рые епископы вынуждены были продавать свои одежды.

Чтобы унизить Патриарха, папа отвел ему для жительства и совершения богослужений для православных самый незначительный монастырь и, несмотря на его болезнь, открыл Собор без его участия, хотя дальнейшие его заседания были от­ложены на четыре месяца якобы по поводу ожи­дания посольств от европейских государей, ко­торые на самом деле не явились. Явились только представители Российской Церкви, во главе с митрополитом Исидором, епископом Суздальс­ким Авраамием и несколькими пресвитерами.

Чтобы распространить молву о начавшихся со­борных деяниях и подорвать авторитет Базельского Собора, еще продолжающегося, Евгений пред­ложил императору назначить частные совещания по поводу разногласий между Церквами. Для совещаний были избраны со стороны православных: Марк Ефесский, Виссарион Никейский с тремя другими епископами, а со стороны римлян: кар­диналы Иулиан и Фирмиллиан, епископ Родос­ский Андрей, бывший некогда православным, и проповедник папского двора Иоанн, — причем император строго запретил своим избранникам касаться главных предметов спора: об исхождении Св. Духа и опресноках— и приказал проявлять крайнюю осторожность в спорах о папской власти и о чистилище, чтобы не повредить предстоящим прениям на Соборе. Когда же Марк предложил западным епископам вести прения по двум пос­ледним вопросам, они согласились рассуждать о чистилище, как о менее спорном. Прения эти не привели к согласию, и каждая сторона осталась при своем мнении, хотя Марк и высказался, что во мнениях обеих Церквей по этому предмету не столь великое различие, как предполагалось. «Рим­ляне, — говорил он, — исповедуют и в нынешнем веке (т.е. до страшного суда) огонь и очищение, в будущем не чистительный огонь, но вечный; ис­поведуют во времени очищение душ огнем и тем искупление грехов: так, кто согрешил много, ос­вободится после долговременного чистилища, кто же мало, скорее разрешится также с помощью мо­литвы Церкви. Итак, римляне признают огонь вре­менный и вечный и первый называют чиститель­ным. А греки предлагают огонь только в вечности (основываясь, впрочем, на словах Писания), одна­ко признают и временное наказание душ, т.е. что души, обремененные грехами, отходят в места мрачные, в места плача, где пребывают до време­ни в плаче и наказании, лишенными божествен­ного света; очищаются же, т.е. из этого мрачного и плачевного места разрешаются, молитвами, приношением Бескровной Жертвы, милостыней, а не огнем» (Concil. Florent., XXXII, p. 28).

Время проходило в излишних словопрениях, обе стороны требовали изложения догматов пись­менно, а между тем общие собрания Собора не со­зывались. В это время пришли вести из Константи­нополя, что султан Амурат хочет осадить столицу. Тщетно император умолял папу о помощи, и одно только провидение спасло столицу от гибели. Сре­ди таких бедствий и материальных притеснений со стороны папы некоторые восточные епископы хотели тайно возвратиться по домам, но от этого их удержал строгий указ императора. Ни импера­тор, ни болезненный Патриарх ничего не предпри­нимали к тому, чтобы незамедлительно начать соборные деяния, и только настоятельные требо­вания восточных епископов побудили папу про­должить их спустя шесть месяцев после открытия Собора. Грекам представлено было право предла­гать на Соборе вопросы, на которые должны были ответить римляне. Первым был поднят вопрос об исхождении Духа Святого, и вместо того чтобы обосновывать его на Священном Писании и собор­ных постановлениях, с римской стороны посыла­лись софизмы, которые еще больше запутывали вопрос. Так прошло четыре месяца, и единодушие в решении этого вопроса вперед не подвигалось. Епископ Марк Ефесский настоятельно требовал, чтобы вместо бесполезных рассуждений прочита­ны были определения Вселенских Соборов о дог­матах веры, в особенности те места, которые каса­лись догмата об исхождении Св. Духа и о запрещении прибавлять что-либо в Символе Веры.

Нелишне отметить, что суждения Марка по под­нятому вопросу были настолько убедительны и на­столько производили смущение в среде западных епископов, что уже после второго заседания запад­ные отцы решили отклонить торжественное чтение правил Вселенских Соборов, заменив его исследо­ванием на частных совещаниях, ввиду чего и под­сылали к Патриарху двух кардиналов и нескольких епископов с предложением об этом, но предложе­ние их по единодушному настроению православных было отклонено и правила вселенские были прочи­таны. Когда прочитали правила Ефесского Собора, Марк Ефесский сказал: «На Третьем Вселенском Соборе читан также был Символ, составленный несторианами, о коем упоминаемо было на шестом деянии, и отцы соборные, сказав о нем свое мнение, постановили единодушно, что Символ Никейский должно сохранить неизменным и неколебимым и что не позволено ничего к нему приложить или от него убавить, или предложить иное исповедание под страхом низвержения клирикам и анафемы миря­нам. По причине сего запрещения не дерзнули и отцы соборные в Ефессе приложить к Символу наи­менование Матери Божией, столь необходимое про­тив несториан» (Флери. Кн. СП, гл. 99).

Но Рим привык уже пользоваться подложными актами, и западные отцы сослались на таковой акт, якобы Седьмого Вселенского Собора, в котором в Символе Никейском сделана была прибавка «и от Сына», утверждая, что рукопись эта подлинная и древность ее доказана исторически. «Если бы это было истинно, — отвечали греки, — то все ваши ученые, в особенности Фома Ливийский, не стара­лись бы доказывать приложение к Символу бес­численными доводами и ссылками на древние книги, достаточно было бы и сего одного (т.е. при­веденного акта), но они молчат о том». Когда же кончилось чтение актов Вселенских Соборов с за­мечаниями на них Марка Ефесского, многие из западных отцов невольно сознались, что ничего подобного они не слыхали, и склонялись к тому убеждению, что истина обретается у греков, но им именем папы запрещено было разглашать об этом в народе. Когда после продолжительных прений на седьмом заседании митрополит Никейский поставил решительный вопрос, «относятся ли ка­ноны и определения Вселенских Соборов прямо к Символу Веры или к чему другому», западные епископы, посоветовавшись между собой у папс­кого трона, не дали категорического ответа на по­ставленный вопрос и своими речами старались замять его. Не имея же возможности противопос­тавить что-либо ясному запрещению соборными канонами каких-либо прибавок к Символу Никейскому, они с тех пор стали домогаться, чтобы воп­рос о противоканонических прибавках латинян к Символу Веры больше не поднимался и чтобы было приступлено к истолкованию самого догма­та об исхождении Св. Духа в его существе. Отцы восточные не соглашались отклоняться от перво­го вопроса, сознавая, что западные отцы своими со­физмами отклонят этот вопрос от евангельского и соборного его разрешения. Однако, несмотря на не­уступчивость восточных отцов, латиняне хитрос­тью добились согласия императора, желавшего скорее окончить соборные прения и возвратиться в Константинополь, и тот принудил своих еписко­пов удовлетворить требованиям латинян. Напрас­но некоторые благоразумные епископы доказывали императору, что если латиняне открыто осмеливают­ся обосновывать свою прибавку к Символу «и Сына» на ложных актах, легко опровержимых, то чего же ожидать от них, когда они коснутся догмата и бу­дут доказательства свои основывать на свидетель­ствах своих отцов, неведомых православным. Им­ператор, однако, настоял на том, чтобы вопрос этот был разрешен по большинству голосов на частном совещании у Патриарха, и вопреки мнению Пат­риарха решил тотчас же приступить к прению об исхождении Св. Духа (Скиропул. Кн. VII, гл. 2—10).

На предпоследнем соборном заседании в Ферраре Марк Ефесский еще раз сделал попытку убедить за­падных отцов оставить Символ без прибавки, т.е. в том виде, в каком они приняли его в Царьграде, так как это им не только не повредит, а, напротив, прине­сет всему христианству великую пользу, примирив христиан между собой (Concil Florent, ХХХII, р. 214). Голос его оказался голосом вопиющего в пустыне.

Между тем появились слухи, сильно встревожив­шие православных, что папа, по случаю чумы и не­достатка припасов, хочет перенести Собор во Флоренцию. Чтобы успокоить своих епископов, импера­тор уверял их, что этого он не допустит. Но в начале 1439 г. папа решительно объявил императору, что не имеет средств содержать Собор в Ферраре и что фло­рентийцы предлагают 400 тыс. золотых на содержа­ние Собора под условием, если последний будет перенесен в их город. Со своей стороны папа обещал грекам полное содержание, отпуск через четыре месяца на папских галерах с выдачей 12 тыс. золо­тых на путевые издержки. Подозревая о намерении папы отдалить их еще более от родины, насильствен­но вынудить от них полное согласие во Флоренции на принятие унии, Патриарх и восточные епископы запротестовали, но должны были подчиниться воле императора, тем более что они были связаны недо­статком средств для возвращения на родину. Про­возглашено было перенесение Собора во Флорен­цию, и папа с великим торжеством выступил из города. За ним последовал и весь Феррарский Собор.

Глава Х

ФЛОРЕНТИЙСКИЙ СОБОР

На первом же заседании Флорентийского Собо­ра было постановлено собираться для соборных рассуждений по три раза в неделю, но постановле­ние это на деле не выполнялось. Римляне настаи­вали на скорейшем принятии унии, а православ­ные, теснимые нуждой и голодом, не знали, как выйти из затруднительного положения, и между ними возникали несогласия. Начавшиеся в Ферра­ре прения об исхождении Св. Духа продолжались и во Флоренции, и Марк Ефесский своими ясными доводами опровергал софизмы латинян. Весьма убедительна и по существу своему неопровержи­ма была произнесенная им речь, в которой он, об­ратив внимание на логическую постановку догма­тических выражений, употребленных в 8-м члене Никео-Цареградского Символа «и в Духа Святаго» и проч., пояснил их так: «Здесь должно приметить намерение св. отцов, ибо предлежащие слова суть развитие богословия. Собору сему угодно было ясно показать образ единения Св. Духа со Отцем и Сы­ном, и смотрите, как различно определяет он при­своение Духа Святого Отцу и Сыну. Как бы так, го­ворит он, Дух Святой отцами оными сочисляется Отцу и Сыну, яко от Отца происходящий, со Отцем же и Сыном споклоняемый и сславимый, т.е. равночестный и единосущный. Если бы Собор признал Его происхождение от Обоих, то почему не сказал "от Отца и Сына исходящего, и с Ними спокланяема и сславима", как следовало бы сказать, если бы таково было мнение Собора. Поскольку же в пер­вом случае отцы не упомянули о Сыне, когда хоте­ли определить вину исхождения, а во втором слу­чае упомянули, когда хотели показать равночестие и единодушие, то очевидно, что они не признавали исхождения Духа Святого и от Сына, ибо иначе не опустили бы сего, и особенно тогда, когда состав­ляли изложение догмата. И что сие изложение есть Совершеннейшее, а не полусовершенное, как вы го­ворите, это видно из того, что ни один из последующих Соборов не сделал на это изъяснение нового изъяснения и не прибавил исхождения и от Сына; напротив того, все Соборы своими определениями возбранили сие и воспретили, как бы пророчески провидя, что у вас имело случиться» (Concil. Florent, Sess. ХХХIII).

После таких доводов и пояснений Марка провин­циал Иоан объявил от лица западных, что Римс­кая Церковь признает единую только причину Сына и Духа, т.е. Отца, и не исповедует двух на­чал и двух причин, но единую вину и начало, пре­давая противно этому мыслящих анафеме (Concil. Florent., Sess. XXXII, p. 381).

Православные обрадовались, что римляне призна­ли Отца как единую причину Сына и Духа, а не два начала, т.е. признали Никейский Символ без при­бавки «и Сына», тем более что римляне прислали императору исповедание это на бумаге; но радость их была преждевременна, и на следующий день во­сточных ожидало полнейшее разочарование. Вот как описывается в одной из рукописей XV в. Ватиканс­кой библиотеки последовавшее за этим событие. Магистр Родосский Ипатий, узнав о соборном поста­новлении, отправился ночью к папе Евгению и спро­сил его, для чего он уступил тому издавна упорно­му и гордому греческому народу. Евгений ответил магистру, что уступил не народу, а доводам текстов, для общего покоя. Магистр припомнил Евгению его предместников пап, которые навсегда расторгли общение с народом сирским и греческим. Он уко­рял папу в том, что тот попирает бывшие постанов­ления и тем самым гасит славу западных народов, а так как папа не решался нарушить данное им сло­во, то грозил употребить силу против императора. Кардиналы удержали магистра от такого безумия и сказали ему, что императора можно склонить обе­щаниями, Патриарха — деньгами, только с Марком Ефесским трудно будет сладить, но и против него найдутся тайные средства. Побуждаемый увещани­ями кардиналов и епископов, папа, будто против своей воли, дал позволение магистру и кардиналам расторгнуть соборное определение. В ту же ночь оповестили об этом всех кардиналов и епископов. Наутро восточные явились в храм, чтобы там, как было условлено, присутствовать при торжественном объявлении наступившего единения в вопросе по поводу римской прибавки к Никейскому Символу, но западных там не нашли. Только к вечеру узнали они о бывшем ночном совете и об обманных действи­ях папы и немедленно отправились к императору, но у него уже находились кардинал Иулиан и два епископа, подосланные от папы с подарками и обе­щаниями. Отчаявшись найти помощь императора, они с воплем и печалью стали расходиться (Правда Всел. Церк. С. 244—245).