Исторический очерк Церковной унии. Ее происхождение и характер

Так изображает это печальное событие упомяну­тый ранее ватиканский манускрипт, слагая вину с папы Евгения, будто бы изменившего своему сло­ву из боязни, дабы магистром Родосским не было учинено над императором насилие; но сомнитель­но, чтобы дело это не было делом рук самого Евге­ния, ибо все поведение его во время Собора доказы­вало его намерение принудить восточных к унии без всяких уступок со стороны Римской Церкви.

Так как римляне после этого в доказательство сво­ей правоты прислали православным несколько вы­держек якобы из писаний св. отцов, император захо­тел узнать о них мнение греческих святителей. Марк Ефесский указал, что ссылки эти не заслуживают внимания, так как они не служат отражением голо­са Вселенской Церкви, а содержат в себе мнения западных писателей, появившиеся после разделе­ния Церквей. Он же посоветовал предложить рим­лянам принять в основание единения по данному вопросу письмо Максима Исповедника, на которое ссылались и римляне, а именно то место, где Мак­сим говорит так: «Свидетельство римских отцов со­гласив с толкованием Кирилла Александрийского на Иоанна, "что Сын не есть вина Духа, ибо одна толь­ко вина Сына и Духа — Отец, единого по рождению, другого по исхождению"; а что у него говорится, яко­бы Дух происходит через Сына, сие для того, чтобы показать, что Они суть того же существа и без всяко­го различия, и признать это место догматической формулой» (Concil. Florent, Sess. XXXII, p. 384).

Когда же им это было предложено, они от этого отказались и потребовали новых заседаний. Импе­ратор согласился, но, желая поскорее прекратить споры по сему вопросу и зная, что Марк Ефесский и Антоний Ираклийский твердо будут защищать свое мнение, запретил им присутствовать на засе­даниях, а сам с тех пор беспрестанно совещался с протосингелом Григорием и изменившими право­славию митрополитами Никейским и Российским, удалив от себя прочих. На двух последних, когда провинциал Иоанн стал нагло вызывать на состязания отсутствующего Марка и считать его побеж­денным, император и митрополит Исидор замети­ли, что Марк отсутствует потому только, что все они пришли на сей раз не для состязания, а чтобы ис­полнить их требование являться по условию в на­значенные для заседания дни, ответа же более да­вать не будут, и напрасно он (Иоанн) считает себя победителем, когда никто с ним не спорит (Соnсil. Florent, Sess. XXXII, p. 385—390).

После сего не было более соборных совещаний, но православные часто сходились в патриарших поко­ях для рассуждений. Когда же митрополит Исидор предложил собравшимся признать унию на предла­гаемых папой условиях, митрополит Монемвасийский воскликнул: «Чего же вы хотите? Возвратиться в отечество данниками папы и продать наши догматы? Лучше умереть, нежели латинствовать» (Ibid, p. 391).

Во время этих непрерывных собраний у патри­арха, на которых происходили постоянные споры между митрополитом Никейским, утверждавшим, что западные отцы не отступают в толковании дог­мата об исхождении Св. Духа от восточных, и Мар­ком Ефесским, папа потребовал, чтобы православ­ные и римляне произнесли над Телом Христовым странную и дотоле неслыханную клятву о том, чье мнение они считают справедливым. Возмущенные таким требованием император и Патриарх ответи­ли ему: «Что еще спорить! Не хотим более судить и быть судимы, ибо нет пользы от словопрения. Каждый из нас остается убежденным в справед­ливости своего мнения и не согласится изменить его. Итак, вместо тщетных клятв поищи иное средство к соединению; если же нет, да возвратимся с миром в свое отечество» (Concil. Florent., Sess. XXXII, p. 399).

Опять начались обоюдные собрания, и, хотя суж­дения на собраниях излагались письменно, дело не подвигалось вперед. Между тем митрополиты Российский, Никейский, Лакедемонский и Митиленский заявили императору категорически, что если он не согласится на соединение, они присое­динятся против его воли. Это заявление сильно устрашило императора, и он стал совещаться со своими епископами. Было решено составить такую формулу исповедания, которая сохраняла бы мне­ние каждой стороны, не отвергая и противного мнения, и когда она была составлена и прочита­на, то между епископами православными и пре­давшимися на сторону латинян произошло силь­ное разделение. Тогда митрополит Лакедемонский посоветовал императору включить, вопреки собор­ным правилам, в число голосующих и мирских письмоводителей, чтобы тем усилить партию согласителей. Когда был произведен подсчет голо­сов, то в пользу согласительного исповедания ока­залось 24 голоса, против— 12. Исповедание было послано римлянам, но те согласились принять его лишь под условием включения 12 вопросов, кото­рые совершенно изменяли смысл православного исповедания в пользу латинян. Император это скрыл от Собора (Скиропул. Кн. VIII, гл. 13-18).

Между тем совещания православных продолжа­лись то у царя, то у Патриарха, и все яснее обнаружи­вались два противоположных течения. Латинствующие приступали к Марку, умоляя его смягчиться, но он отвечал им, «что в защите веры нет снисхождения». А когда уверяли его, что различие между двумя ис­поведаниями так незначительно, что, если он только пожелает, можно будет утвердить соглашение, Марк возражал: «Вспомните, как уговаривал правитель области св. Феодора Студита только однажды сооб­щиться с еретиками и потом делать все что ему угод­но, и как отвечал ему святой: "Знаешь ли на что похо­же твое предложение? Позволь отрубить тебе голову и потом иди, куда хочешь"; ибо часто в догматах весь­ма важно то, что кажется для некоторых неважным». Когда среди этих споров император увидел, что чис­ло склоняющихся на сторону латинян возрастает, предложил опять решить дело голосованием. Патри­арх отказался подать свой голос первым, но когда его к этому принудили, он выразился так двусмыслен­но, что многие приняли его слова за отрицание дог­мата латинского. К нему присоединилось еще 17 епис­копов, а остальные 10 приняли латинскую прибавку. Император хотел отобрать голоса и мирян, но Патри­арх этому воспротивился (Скиропул. Кн. VIII, гл. 13— 18).

Впоследствии обнаружилось, что Патриарх был уже склонен принять предлагаемую латинянами унию, но не хотел этого обнаружить первым, на­деясь, что за него это сделают епископы. Он умо­лял Марка и всеми святыми, и памятью его отца согласиться на унию, но тот непоколебимо стоял за Символ православный.

Наконец на последнем совещании, на котором присутствовал и император, Патриарх подал письменное исповедание такого содержания: «Посколь­ку слышаны были свидетельства отцов Восточной и Западной Церкви, из которых некоторые испове­дуют исхождение Духа Святого от Отца и Сына, дру­гие, же от Отца через Сына, и поскольку это есть одно и то же, мы, однако, опустив слова "от Сына", исповедуем также, что Дух Святый исходит от Отца через Сына прежде всех век и по существу своему, как от единого начала и вины, словом "че­рез Сына" знаменуя вину исхождения Духа Свя­того».

После Патриарха первым подал свой голос мит­рополит Ираклийский, как местоблюститель Пат­риарха Александрийского, и высказался относи­тельно прибавки «от Сына» отрицательно; другой же местоблюститель, протосингел Григорий, к всеобщему удивлению принял ее. Митрополит Трапезундский, не присутствовавший по болезни, несмотря на увещание, отказался изложить свое мнение. Ему последовали и митрополиты Ефесский, Монемвасийский и Анхиальский, а осталь­ные епископы, числом до тридцати, дали свое со­гласие на прибавку и совратили еще шесть других. Присутствовавшим там настоятелям обителей, как долго державшимся Никео-Цареградского Сим­вола, было запрещено подавать голоса. Авраамий, архиепископ Суздальский, бежал в Россию со сво­ими пресвитерами, а епископ Иверский, твердо выполняя наказ своего святителя, Патриарха Антиохийского, стоять за восточное исповедание, притворился безумным и укрылся в Венеции; бывший же с ним иверский легат не убоялся обличить самого папу за изменения, какие допусти­ла Римская Церковь, и советовал ему отказаться от заблуждений своих предшественников. Когда же провинциал Иоанн в доказательствах своих стал ссылаться на Аристотеля, легат ему заметил: «Говори нам лучше о св. Петре и Павле, Богослове и Златоусте» (Скиропул. Кн. IX, гл. 9—12).

Когда император, довольный, в общем, благопо­лучным исходом дела и ободряемый надеждой на скорое возвращение, явился к папе с радостной вестью о закончившемся единении, то был принят папой весьма холодно и с удивлением услышал от него, что это только начало, недостаточное для полного единства. Когда же папе было представ­лено исповедание греков, папа выразил согласие принять его и после братского целования римлян с греками внезапно предложил митрополитам Русскому, Никейскому, Трапезундскому и Митиленскому приступить к прениям о чистилище, опресноках, времени освящения Даров и папской власти, на что те отвечали, что это дело Собора. В другой раз папа опять напомнил им, что «осталось малое некое недоумение для совершенного един­ства», и велел прочесть им четыре предложения, во главе коих стояло, «что наместник Господа Иисуса Христа на Апостольской кафедре сохраня­ет свои прежние преимущества, и посему он впра­ве, как верховный первосвятитель, приложить к Символу то, что приложено» (Concil. Florent, Sess. XXXII, p. 500—508).

Греки опять возразили, что сами они, без импера­тора и Собора, ничего не могут ответить на предложение, однако считают долгом предупредить папу, что предложение это несправедливо. «Ибо каким образом можем мы уступить, — говорили они, — Римской кафедре право прибавлять что-либо без со­гласия своих братьев Патриархов? Итак, хотя бы было благочестиво то, что приложено к Символу, но приложивший без ведома соборного не чужд вины. Если же угодно вам, то сознайтесь, что сие непра­ведно учинили и впредь сего творить не будете, и таким образом получите прощение». Напрасно папа принуждал их отнести письменное предложение к императору, но греки отказались и все слышанное ими от папы передали императору и Патриарху ус­тно. Это происходило в полдень. Вдруг вечером они узнают о смерти Патриарха, и на их вопросы, как это случилось, слуги рассказали, что после трапезы Пат­риарх удалился в свою спальню, где, взяв перо и чер­нила, писал, но внезапно, объятый трепетом и чрез­вычайным волнением, предал дух. Написанная же им хартия гласила следующее: «Поскольку я достиг предела моей жизни и готовлюсь воздать общий всем долг, приношу благодарение Богу и излагаю мнение мое открыто всем моим чадам. Итак, все, что исповедует и чему учит Кафолическая Апостольс­кая Церковь Господа Нашего Иисуса Христа, древ­него Рима, то и сам я исповедую и на все изъявляю согласие. Исповедую для твердого уверения всех блаженнейшим отцом отцов и наместником Госпо­да нашего Иисуса Христа папу древнего Рима, так­же и чистилище душ, и сие для общей веры подпи­сываю. Июня 2, индикта второго, 1439 г.» (Concil. Florent, Sess. XXXVI, p. 506).

Не говоря уже о внезапной смерти Патриарха, весьма странным и необъяснимым является ос­тавленный им предсмертный документ. Утром посланные от лица царского и патриаршего гово­рят, что не имеют полномочия признать неогра­ниченную власть папы и не решаются принять от папы письменное о том предложение, а вече­ром Патриарх подписывает то, о чем во все про­должение Собора даже не поднимался вопрос, и что Патриарх отвергал при торжественных сви­даниях с папой, защищая перед ним свои права и преимущества. Все это наводит на сомнение при­знать описанную историю смерти Патриарха и его предсмертного завещания справедливой, тем бо­лее что в вышеупомянутом манускрипте Ватикан­ской библиотеки о причине его смерти повеству­ется следующее: «Патриарх Иосиф, видя обман и тиранство, раскаялся в своем поступке, от унии отступил и не подписывал. Составили подложную подпись; три монаха удушили его, а подпись как будто найдена была в руках умершего» (Правда Всел. Церк. С. 252). Как бы то ни было, если даже и не верить ватиканскому манускрипту о смерти Патриарха, все же приходится отвергнуть досто­верность предсмертного завещания его, так оно фантастично и не вяжется с исторической обста­новкой.

После смерти Патриарха римляне еще настой­чивее стали требовать от императора согласиться без участия восточных отцов на четыре спорных пункта: о правильности прибавки к Символу, о без­различном употреблении квасного хлеба и опресноков, о чистилище и папской власти, — и импера­тор согласился, настояв, однако, на том, чтобы пра­вославные сохраняли свой Символ неизменным, а также и освящение Даров через призывание Св. Духа по чину древних литургий Василия Велико­го и Златоуста. Назойливые требования римлян так стали утомительны императору, что он вынужден был сказать: «Римляне думают только о состязани­ях, и если бы кто из наших предложил им предме­том рассуждения, что Христос есть истинный Бог наш, они и об этом готовы были бы спорить два дня. Но если бы они не прельстили на свою сторону не­которых из числа наших, никогда не дерзнули бы делать мне столь неприятных предложений о вла­сти папской» (Скиропул. Кн. X, гл. 1, 3). Этими сло­вами он намекал на изменников — митрополитов Никейского и Русского.

Чтобы еще более задобрить греков, папа раздал им некоторую сумму по рукам, ибо так была ве­лика нищета епископов, что Никомидийский вы­нужден был просить денег для выкупа своей одежды. Такая щедрость папы обольстила неко­торых епископов, но Марк Ефесский, зная к чему все это клонится, испросил у императора дозво­ления не участвовать ни в каком совете, а также обещание о безопасном возвращении на родину. Папе оставалось только принудить восточных от­цов к принятию всех новшеств, допущенных в Римской Церкви, и папа после смерти Патриарха призвал к себе митрополитов Никейского, Рос­сийского и епископа Митиленского и предложил им после данного ими согласия на прибавление к Символу согласиться и на принятие прочих спорных пунктов. Те ответили ему, что нет боль­шой важности в споре о чистилище и опресноках, об этом можно будет сговориться после соедине­ния, равно как и о правах папы; что же касается прибавления к Символу, по поводу этого прибав­ления они сказали: «Приложение к Символу мы дозволяем только в ваших церквах, а в наших от­нюдь не приемлем, равно как сохраняем у себя освящение Даров через призывание Св. Духа, хотя признаем, что оно совершается и словами Господ­ними» (Concil. Florent, Sess. XXXII. P. 508).

В другой раз папа пригласил к себе восточных епископов и предложил им исследовать вопрос о принадлежащих ему, как преемнику Петрову и наместнику Христа, правах и преимуществах. Епископы, возвратясь в царские палаты и рас­смотрев соборные постановления относительно прав каждой Церкви, пришли к соглашению при­знать заявленные папой преимущества, исклю­чая сих двух: «Папа не может составить Собора Вселенского без приглашения на него императо­ра и Патриархов; если же они не явятся, Собор дей­ствителен будет и без них. Если кто почитает себя обиженным Патриархами и обратится к папе, Патриарх не может уже более судить его, но папа пошлет от себя исследователя на место, чтобы дать суд обиженному». Когда об этом было объяв­лено папе, он на такое ограничение не согласил­ся и продолжал требовать себе, как верховному пастырю, беспрекословного повиновения всех Патриархов и полной власти во Вселенской Церкви. Наконец решились признавать папу верхов­ным первосвятителем и наместником Христовым, управляющим всей Церковью, с сохранением, од­нако, прав и привилегий патриарших, и уже ни в чем более не уступать ему ни на словах, ни на бумаге и требовать скорейшего закрепления со­юза письменно и отъезда.

Евгений согласился, и оставалось только соста­вить акт и скрепить подписями, но тут произош­ла распря. Римляне требовали в начале акта на­писать, что Собор созван только по повелению папы, но после долгих споров император насто­ял, чтобы было прибавлено: с согласия светлей­шего императора, Патриарха Цареградского и прочих Патриархов; к тексту же, который гласил о преимуществах папы, настоятельно потребовал приписать, что папа может пользоваться только теми преимуществами, какие не нарушают пра­вил Вселенских Соборов и св. отцов, с сохранени­ем всех прав и привилегий прочих Патриархов (Concil. Florent, Sess. XXXII, p. 521).

Наконец акт, провозглашавший унию, был со­ставлен, и в окончательной редакции он гласил, что латинская прибавка к 8 члену Символа Веры «и Сына» (filioque) признана православными пра­вильной, хотя и необязательной для включения в Символ Веры Церкви Восточной; признано так­же правильным и догматическое учение Римс­кой Церкви о чистилище. Что же касается папс­кого главенства, то о нем Собор выразился так: «Мы определяем также, что Святая апостольская кафедра и архиерей римский имеют первенство во всем мире, что он есть преемник блаженного Петра, представителя апостолов, истинный на­местник Иисуса Христа, глава всей Церкви, отец и учитель христиан и что Иисус Христос дал ему в лице блаженного Петра полную власть пасти, учить и управлять Вселенской Церковью, как сие содержится в актах Вселенских Соборов и во святых канонах. Обновляем еще порядок, преданный канонами, касательно прочих Бла­женнейших Патриархов, так чтобы Константи­нопольскому быть вторым после святейшего Папы Римского, Александрийскому третьим, Антиохийскому четвертым, Иерусалимскому пятым, с сохранением, однако, всех преимуществ и прав каждого из них» (Concil. Florent, Sess. XXXII, p. 527).

Это соборное постановление, в начале своего тек­ста признавшее за папой власть вселенскую, пос­ледующей припиской, что власть его над Вселен­ской Церковью должна определяться «актами Вселенских Соборов и святыми канонами», в сущ­ности говоря, осуществление этой вселенской вла­сти на деле ограничивало, так как ни соборные акты, ни каноны Вселенской Церкви таковой вла­сти за папой не признавали. Эта же вселенская папская власть еще более ограничивалась даль­нейшей припиской, требовавшей за Патриархами всех принадлежавших им прав и преимуществ, что неограниченной власти над Патриархами па­пам не давало.

Когда для утверждения этого акта от соборных отцов потребовались подписи, Марк Ефесский ре­шительно отказался подписать акт, как нарушающий древнеправославное учение и постановле­ния Вселенских Соборов; за ним последовал и епископ Ставропольский; митрополит Ираклийский, чтобы избегнуть подписи, спослался на болезнь, но насильно был принужден императо­ром к подписи, за что впоследствии просил все­народно, чтобы ему за это отсекли руку. Митро­политы Исидор Русский и Виссарион Никейский с протосингелом Григорием Маммой, как глав­ные виновники унии, подписали акт с радостью, за что два первых сделаны были кардиналами, а последний впоследствии получил кафедру Пат­риарха Константинопольского. Остальные епис­копы, особенно Трапезундский и Монемвасийский, дали свои подписи только из-за тех тяжких условий, в которых они находились во Флоренции, а также по принуждению императора, только и думавшего как бы скорее возвратиться в Царьград. Когда папа Евгений стал подписывать собор­ный акт и не увидел на нем имени Марка, он не­вольно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали» (Скиропул. Кн. X, гл. 8, 9).

Так завершилась Флорентийская уния, и папа Евгений своим восклицанием был прав. Созданная обманом и насилием она неминуемо должна была расторгнуться сама собой, что впоследствии и слу­чилось, как это мы увидим далее.

Глава XI

ПОСЛЕДСТВИЯ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СОБОРА И ПРИНЯ­ТОЙ НА НЕМ УНИИ

Уже до отъезда императора и греческих епис­копов из Флоренции явно обнаружилось, что зак­люченная между Восточными Церквами и Римом уния имела только формальный, чисто бумажный характер и не заключала в себе задатков единения духовного. Папа Евгений высказал пожелание, чтобы православные епископы приобщились за совершаемой им литургией, назначенной на день 6 июля, который должен был стать юбилейным днем унии, но православные на это не согласились. Торжество ограничилось прочтением в церкви акта соединения на греческом и латинском язы­ках и взаимным целованием митрополита Никейского и кардинала Иоанна, провозглашавших этот акт. На предварительный вопрос после прочтения «Угодно ли сие соединение?» римляне отвечали «Угодно!», а большинство греков промолчало. Все общение состояло только в том, что восточные епископы пребывали в храме во время соверше­ния в нем литургии в облачениях вместе с импе­ратором, но отдельно от латинян, и при чтении Символа Веры целовались, но опять-таки между собой. Епископ же Анхиальский, дабы не участво­вать и в этом малом торжестве, не хотел даже сто­ять со своими.

Через несколько дней после сего император предложил также и папе присутствовать на торжественно совершаемой литургии православными епископами, дабы тот мог убедиться в великоле­пии восточного чина, но папа на это не согласил­ся, а предложил отслужить литургию тайно, яко­бы с тем чтобы удостовериться, благолепен ли ее чин и возможно ли будет дозволить совершить ее открыто. Возмущенный такими словами импера­тор воскликнул: «Мы надеялись исправить мно­жество погрешностей латинских, ныне же, на­против, латины, непрестанно нововводящие и погрешающие, хотят исправить нас, никогда не от­ступавших от канонов!» И больше не напоминал о литургии.

Вслед за тем папа предложил православным 10 вопросов, главным образом касающихся чина ли­тургии, на которые ему ответил Митиленский епископ, и настоятельно потребовал от императо­ра осуждения Марка Ефесского за его сопротивле­ние унии, а также избрания и хиротонии во Фло­ренции Патриарха Цареградского, угрожая в случае сопротивления поступить по собственному усмот­рению. Император, невзирая на угрозы, отверг тре­бование папы, Марку же Ефесскому повелел лич­но явиться к папе, что тот и исполнил к вящему позору последнего. Так, когда Марк вошел в зал, где восседал папа, окруженный кардиналами, то, по­чтительно поклонившись лежащему в зале на аналое Евангелию, сел впереди кардиналов, со­славшись на подагрическую болезнь от трудов со­борных, а услышав угрозы папы, мужественно от­ветил ему: «Соборы всегда осуждали возмутителей, которые, отклоняясь от догматов церковных, проповедовали другим свои заблуждения, и посему правильно назывались еретиками и извергались вместе со своей ересью; я же не преподавал никог­да какого-либо частного моего мнения и не вводил ничего нового в Церковь или защищал какой-либо незаконный догмат, но держался твердо того уче­ния, какое Церковь вначале прияла непосредствен­но от Самого Христа Спасителя и какое содержала Святая Римская Церковь до ее отделения едино­мышленно с нашей Восточной; учение это как и прежде все восхваляли как православное, так и на нынешнем Соборе воздавали ему должную похва­лу, и никто не сможет осудить его или изменить.

Если же я твердо защищаю такое учение и ни­как не хочу от него отступиться, то почему Собор намеревается осудить меня как еретика? Есть ли тут какое благочестие и справедливость? Должно прежде осудить самое учение, мною проповедуе­мое, а если оно признается правильным и благо­честивым, какого суда еще могу страшиться?» (Скиропул. Кн. X, гл. 9—15). Папа не посмел после этого подвергать Марка суду.

Чтобы избежать постоянных требований папы об избрании при его участии Константинопольского Патриарха на место умершего Иосифа, император отпустил в Венецию старших митрополитов и от­говаривался невозможностью выполнить без них столь важное дело, сам же между тем начал требо­вать от папы условленных денег на свое содержа­ние и прибывших с ним епископов. С великим тру­дом он добился уплаты следуемого грекам за пять месяцев содержания и то только к концу отъезда, что свидетельствует, какими нечестными путями домогался папа принудить греков к подписи акта.

Отослав в Венецию остальных епископов, импе­ратор удержал при себе епископа Марка, дабы огра­дить его от злобы латинской. Когда же он прибыл в Венецию и повелел митрополиту Ираклийскому совершить в соборе литургию в присутствии дожа Венеции, митрополит сначала отказался и только тогда дал согласие, когда ему разрешено было упот­ребить для богослужения свои сосуды, совершать богослужение без участия латинского духовенства и не поминать имени папского.

Когда же, еще до прибытия в Венецию импера­тора, митрополит Кизичский отважился совер­шить в одном из венецианских монастырей литур­гию и помянуть имя папы, то был осужден за это восточными епископами. Так, уже с начала при­знания унии стало обнаруживаться отрицательное отношение к ней даже епископов, подписавших акт соединения. Сразу стало очевидным, что соеди­нение это не носило характера непринужденнос­ти и братолюбия, ибо и сами участники соедине­ния, освободившись от посторонних давлений, тотчас же выказали к нему недружелюбие.

Только через полтора года, после тяжелых ис­пытаний, возвратился император Палеолог со сво­ими епископами в Константинополь, не получив в борьбе с турками ни от папы, ни от западных го­сударей никакой помощи, на которую он сильно надеялся, заключая Флорентийский союз.

Как же отнеслись к унийному акту в Константино­поле? Духовенство и народ не только встретили его с негодованием, но и с решительным протестом. Сто­лица наполнилась внутренним смятением, и в церк­вах не только не поминалось имя папское, но иногда, в виде протеста, и царское. Против навязанной унии даже открыто восстали братья императора.

Через три месяца после прибытия в Константи­нополь император стал помышлять об избрании Патриарха и предлагал кафедру Марку Ефесскому, но тот решительно отказался. Примеру его после­довали митрополит Ираклийский и Трапезундский. Первый с горечью обличал самого себя перед епископами в малодушии, говоря, что следовало бы отсечь ему ту руку, которой он подписал унию, и что сердце его облегчилось только с той минуты, когда он мог отвергнуть это беззаконное соедине­ние, и теперь готов понести церковное наказание за свое малодушие. Тогда по поручению императо­ра обратились к митрополиту Кизичскому Митрофану, утверждавшему, что раз уния принята, ее следует держаться, и он был избран в Патриархи. Митрополиты Ираклийский и Трапезундский от­казались участвовать в его интронизации, но легат папский не отходил от нового Патриарха во время его торжественного шествия в царские палаты пос­ле поставления и тем возбудил народное негодова­ние. Никто из епископов не соглашался служить с ним литургию, и когда император хотел принудить к тому митрополитов Ефесского и Ираклийского, они удалились из столицы. Даже многие духовные сановники, несмотря на увещания императора, от­казались от своих должностей, так как не хотели признать поминовения папского. Новый Патриарх, покинутый духовенством, хотя и имел поддержку в императоре и угрожал покинуть престол свой, не добился никакого порядка в церковном управлении и через три года скончался, ничего не сделав для укрепления унии. Среди таких шатаний папа для поддержания унии прислал в Константинополь с флотом своего племянника, но это только ожесто­чило народ и вызвало еще большую ненависть к унии (Скиропул. Кн. XII, гл. 3—12).

Как же отнесся к Флорентийскому Собору и его главному вдохновителю, папе Евгению, Запад?

Базельский Собор еще продолжался, т.к. от него откололись для составления Флорентийского Со­бора только италийские епископы. Неповинове­ние папы этому Собору и внесенный в Западную Церковь раскол открытием Собора в Ферраре по­нудили базельских отцов низложить его, что и было сделано следующим определением: «Гос­подь услышал стенания своей Церкви о бесчис­ленных бедах, какие ей угрожают, и благоволил совершить суд над единым человеком, с которым пришел соблазн и который навлекает гнев небес на весь народ, — это папа Евгений IV. Предвидя затруднения, которые он будет противопоставлять преобразованию Церкви, Господь внушил Собору Базельскому объявить как истину веры Кафоли­ческой, что Вселенский Собор имеет власть свою непосредственно от Иисуса Христа и что всякий христианин обязан ему повиноваться во всем, что касается веры и преобразования Церкви. По этому объявлению Собор Вселенский Базельский впра­ве судить Евгения, преступления которого столь явны, т.к. он упорно отказывается повиноваться Церкви, употребляя ей во зло долготерпение и пре­небрегая снисходительными увещаниями. Итак, настоящий Собор этим решительным определени­ем изрекает и объявляет, что Гавриил, прежде на­зываемый папой Евгением IV, явно виновен и есть открытый ослушник Церкви, и, следовательно, раскольник, еретик и расточитель всяких прав и благ церковных, и недостойный всякой почести и достоинства. Собор объявляет его лишенным первосвятительства Римского, низлагает его и запре­щает ему впредь именоваться папой и всем вер­ным признавать его таковым или повиноваться ему в чем бы то ни было под страхом наказания, присуждаемого раскольникам и еретикам, и ли­шения всех почестей» (Флери. Кн. СIII, гл. 1—2).

Но привести в исполнение это определение Базельский Собор не был в силах, т.к. Евгений опирался на поддержку короля Франции Карла VII и императора Альберта П. Напрасно Альберт старался примирить папу с Собором — непримиримые враги угрожали друг другу проклятиями. Наконец отцы базельские избрали и посвятили на место Евгения папу Фелик­са V, который носил папский титул около десяти лет, хотя власть его признавали немногие, большинство же императорских князей оставалось к обоим папам нейтральным. Опять зарождался раскол в Римской Церкви, ввиду чего Карл VII французский, указывая Евгению на слова Спасителя, требовавшего от Своих учеников смирения: «Князья языков господствуют над ними, вы же не так, но первый из вас да будет всем слуга», увещевал его созвать новый Вселенский Со бор, более удовлетворительный, нежели Базельский и Флорентийский. Евгений наконец, поддерживае­мый римским императором Фридрихом, примирил­ся с имперскими князьями, приняв поставленные ими условия: созвать новый Собор и сохранить каса­тельно папской власти постановления Базельского. Выполнить это условие ему не пришлось, ибо он вско­ре скончался. На папский престол вступил Нико­лай V, который восторжествовал над соперником сво­им Феликсом, заставив его отказаться от папского престола, а также и над Собором Базельским, кото­рый, перейдя в Лозанну и постепенно угасая, признал Николая V, избрав его снова, как бы от себя. Так кон­чился опять зарождавшийся раскол в Римской Церк­ви, но не кончились ее внутренние беспорядки, ре­зультатом которых было появление Гуса, Лютера, Цвингли и Кальвина.

Нелишне отметить, что злосчастная Флорентийс­кая уния коснулась своим черным крылом не всех православных стран. Король сербский не посылал сво­их послов на Флорентийский Собор, не принял и его определений; так же поступил и воевода молдавлахийский по возвращении своих послов из Флоренции. То же сделали властитель трапезундский и царь гру­зинский со всеми подвластными им христианами. Энергично восстали против навязанной унии и епис­копы Константинопольской патриархии. Собравшись в Софийском храме, они не только отвергли унию, но и предали анафеме Флорентийский Собор. За ними последовали восточные Патриархи: Александрийс­кий, Антиохийский и Иерусалимский. Собравшись в 1443 г., т.е. через четыре года после объявления унии, в Иерусалим, они не только отвергли флорентийское соглашение, но и отлучили от Церкви Патриарха Кон­стантинопольского Митрофана, ревностного защит­ника унии. Явившись затем через некоторое время в Константинополь, они, соединившись с епископами Константинопольской патриархии, составили Собор, на котором отрешили от престола и преемника Мит­рофанова Григория Мамму, латинствующего участ­ника Флорентийского Собора, и на место его возвели православного Афанасия. После же падения Констан­тинополя патриарший престол унаследовал с име­нем Геннадия знаменитый своей ученостью и твер­достью в православии, друг и последователь Марка Ефесского, Григорий Схоларий, и с тех пор Констан­тинопольская Церковь пребыла непоколебимой в пра­вославии, несмотря на турецкое иго и другие пора­жавшие ее бедствия.

Не посчастливилось унии и в России. Митро­полит Исидор, удостоенный папой звания карди­нала за измену православию, после возвращения в Москву при первом же богослужении стал по­минать вместо Константинопольского Патриарха папу. Великий князь Василий Васильевич, возму­щенный этим, всенародно назвал его «латинским прелестником и еретиком» и велел посадить под стражу впредь до соборного решения. Составил­ся в Москве Собор, который и осудил Исидора за измену, но ему удалось бежать в Рим вместе со своим учеником Григорием, где он и оставался до самой своей смерти. На место Исидора митро­политом был избран Иона. Исидор, однако, не ос­тавил притязаний на Русскую Церковь, но, не имея возможности возвращения в Москву, хотел, по крайней мере, отнять у Ионы юго-западные епар­хии: Черниговскую, Смоленскую, Перемышльскую, Туровскую, Луцкую, Владимирскую на Волыни, По­лоцкую, Холмскую и Галицкую, которые находи­лись во владениях польских королей. Он как бы добровольно уступил их Григорию, разделивше­му с ним позорное бегство из Москвы, и Григо­рий был посвящен в Риме в сан митрополита Киевского, пребывающим там бывшим Констан­тинопольским Патриархом Григорием Маммой, лишенным кафедры за приверженность к унии. Снабженный грамотами Исидора, низверженного Патриарха Григория и папы Пия II, митропо­лит Григорий отправился к своей пастве и посе­лился в Киеве. Заметив, однако, что православие непоколебимо держится в его пастве и что ему нечего помышлять о введении унии в своей мит­рополии, Григорий, хотя и достиг своего сана бла­годаря Риму, прервал с ним всякую связь и обра­тился за благословением к Константинопольскому Патриарху. Ближайшие его преемники также не искали связей с Римом, а искали себе опоры у Константинопольского Патриарха и дорожили со­юзом с ним.

Таковыми оказались плоды Флорентийской унии. Она не только не объединила Восточные Церкви с Римом, но, напротив, внесла разделение в среду епископов православного Востока и православного народа. Не достиг своей цели и император Иоанн Палеолог, предполагавший насильственным соеди­нением Восточной Церкви с Римом получить от папы и западных государей помощь в борьбе с турками. Константинополь пал в 1453 г., не дождавшись ни от папы, ни от европейских властителей никакой поддержки. Гордое папство, добивавшееся сыновне­го подчинения себе православного Востока, равно­душно отнеслось к падению Константинополя, это­го древнего оплота христианства, чем и показало, насколько дорог был ему этот православный Восток.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Литовская церковная уния

КРАТКИЙ ОБЗОР ПРИЧИН, ПОРОДИВШИХ ЛИТОВСКУЮ ЦЕРКОВНУЮ УНИЮ

Православная Церковь со времени первого соеди­нения Литвы с Польшей (1386) очутилась в Литовско-Польском государстве лицом к лицу со своим непри­миримым врагом — латинством. После принятия князем Владиславом Ягайло католичества государи Литвы стали исповедовать римскую веру, и правосла­вие в Литовском государстве стало терять свое пер­венствующее значение, несмотря на то что до Ягайло латинство там, по свидетельству литовских хроник, находилось едва в зачаточном состоянии. Хотя литов­ские князья и сознавали, что их Великое Княжество не столько литовское, сколько русское, так как оно населено было в громадном большинстве православ­но-русским народом и пользовалось русским языком как языком государственным, но как католики они тяготели более к Риму и в борьбе православия с ла­тинством были более склонны к поддержке после­днего. Вдобавок они опасались естественного тяготе­ния православных западнорусов к единоплеменному и единоверному им Московскому государству и, что­бы ослабить это тяготение, вынуждены были вести политику возможно теснейшего сближения своих православно-русских подданных с католической Польшей. Вот почему мы нередко видим попытки литовско-польских государей к соединению Право­славной Церкви с Римской, или к так называемой «унии» с Римом. Попытки эти были неоднократны и настойчивы и благодаря тем тяжелым условиям, в которые была поставлена Западно-Русская Церковь в Литве, привели наконец к Брестскому Собору и при­нятой на нем унии.

Положение Западно-Русской Церкви в Литве со времени соединения Литвы с Польшей стало по­истине крайне тяжелым. Притесняемая литовс­ко-польскими королями, она не находила защит­ников и руководителей в лице высшей иерархии. Константинопольские Патриархи, считавшиеся верховными архипастырями над Западно-Русской Церковью, не обращали на нее почти никакого вни­мания и не имели о ней ни малейшего попечения. Лишь изредка, когда для нее нужен был новый мит­рополит, Патриархи по предварительной просьбе из Литвы присылали свое благословение избран­ному митрополиту или своих экзархов для посвя­щения его, получали за это денежную благодар­ность, и тем дело оканчивалось. Во весь длинный период времени до самого Патриарха Иеремии II, т.е. до 1588 г., едва можно указать пять-шесть пат­риарших грамот, присланных в Литву, и то по частным случаям, а не по общим потребностям Церкви. Да и сам Иеремия II, лично посетивший Литву и принесший много пользы Западно-Рус­ской Церкви, некоторыми своими противоречивы­ми распоряжениями внес немало путаницы в дела Западно-Русской Церкви и тем побудил не­которых епископов склониться в пользу сближе­ния с Римом.

Расстройству и расслаблению Западно-Русской Церкви способствовало и существовавшее в Литве право патронатства над православными церквами. Благодаря патронатству на духовные места возво­дились люди недостойные, порочные и безнрав­ственные, что подрывало авторитет Православной Церкви, невольно смущало мирян и заставляло не­которых из них искать выход из создавшегося по­ложения хотя бы под римским послушанием. Но если мирян владыки как бы толкали в унию свои­ми бесчинствами, то сами решались принять ее из-за своекорыстия, из-за желания улучшить свое внешнее положение и приобрести себе новые льготы и преимущества.

Немалое также влияние на исторический ход церковной унии в Литве оказал и Рим, зорко сле­дивший за угнетаемым в Литве православием и пользовавшийся всяким удобным случаем поло­жить на Западно-Русскую Церковь свою властную руку. В этом Риму в особенности помогли появив­шиеся в Литве иезуиты — верные слуги папства.

Брестский Собор, положивший начало официаль­ному признанию в Литовско-Польском государстве церковной унии, положил также начало и пресле­дованиям латинянами православных западнорусов, отвергнувших и впоследствии отвергавших унию. Эти преследования, сопровождавшиеся жестокостями и фанатическим изуверством, немало увлек­ли православно-русского народа в унию и продол­жались до тех пор, пока Польша не перестала существовать как независимое государство. Сама же уния, как это видно будет из последующих глав, кроме горечи и слез, ничего православным западнорусам не принесла, а в самой Польше вызвала анархию и послужила одной из причин ее падения.

Глава I

ВЛАДИСЛАВ-ЯГАЙЛО И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К ПРАВОСЛАВ­НОЙ ЦЕРКВИ В ЛИТВЕ

С тех пор, как литовский князь Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и в своем лице объе­динил литовско-польскую корону, в Литве стали вводить католичество, и последнее было объявлено господствующей религией. Литовцев-язычников и прочих природных литовцев, к какому бы вероиспо­веданию они не принадлежали, обращали в католи­чество насильно. Для них Ягайло стал строить кос­телы и учредил два латинских епископства: одно — в Вильне, другое — в Киеве. В своей грамоте, дан­ной в 1387 г. первому Виленскому епископу, Ягайло объявил, «что он решился, дал обет и клятву — призвать, привлечь, даже принудить к повиновению Римской Церкви всех литовцев обоего пола и звания и состояния, к какой бы вере или секте они ни при­надлежали». Ограждая литовцев-католиков от укло­нения в православие, Ягайло строго запретил им вступать в браки с русскими, разве только под тем условием, чтобы сами русские предварительно об­ращались в католичество. Если же, несмотря на это запрещение, кто-либо из русских, не отказываясь от своей веры, вступит в брачный союз с литвинкой или литвином-католиком, то, не расторгая брака, при­нуждать таковых к переходу в католичество, хотя бы и телесными наказаниями. Что же касается природ­ных русских, которых в то время в Литве числилось не менее 9/10 всего литовского населения, то их пока оставить при старой вере — православной. Хотя Ягайло и подтверждал в своем государстве древние права Православной Церкви, но в то же время изда­вал и такие законы, которые ставили православных в весьма стеснительное положение. Так, в 1400 г. пра­вославные были лишены права гербов, шляхетства и чиновной службы, а в 1413 г. на Городельском сей­ме было постановлено: утвердить права и преиму­щества церквей и духовенства, исповедующих толь­ко римский обряд; предоставлять достоинства воевод и каштелянов только католикам; простирать досто­инства и преимущества на народном сейме на од­них только христиан римского закона. А чтобы по­будить православных к измене вере их отцов, Ягайло издал еще и такой закон: «Если кто из дворян или из знатных русских лиц примет католичество, то может пользоваться теми же правами, какими пользо­вались польские знатные роды». Все это вело к тому, что некоторые русские вельможи принимали като­личество и благодаря этому пользовались королевс­кими милостями, а преданные православию, наобо­рот, лишались должностей, права заседать в сенате и других привилегий. Верный интересам Рима, Ягайло писал в 1416 г. на Констанцский Собор, что «если бы он не был занят многими войнами, то дав­но бы обратил в католичество русинов и всех, дер­жавшихся греческого обряда». «За ревность по вере, труды и в пример другим государям» Ягайло про­изведен был папой в его главного викария, или на­местника, в своих владениях.

Вот в каком положении очутилась Западно-Русская Православная Церковь тотчас же после соединения Литвы с Польшей. Сохраняя для видимости за Пра­вославной Церковью принадлежащие ей ранее пра­ва, Ягайло, однако, настроен был против нее враждеб­но и, если и избегал насильственного обращения православных в католичество, все-таки требовал от них признания власти папы, не указывая наперед, в чем будет заключаться их подчинение Римскому престолу. Таким образом, еще до Флорентийской унии в Литовско-Польском государстве выдвигалась идея единения Западно-Русской Церкви с Римом. Однако идея эта пока не могла быть осуществимой по той причине, что Западно-Русская Церковь была подчинена Московским митрополитам, а последние всегда были ревностными противниками не только соединения, но даже сближения с Католической Цер­ковью и папским престолом. Приходилось искать выход из этого положения, и в Польше зародилась мысль освободить Западно-Русскую Церковь от влия­ния Москвы и создать для нее особую митрополию. Эту идею хотел уже осуществить в 1398 г. сам Ягайло и обещал сан Западно-Русского митрополита често­любивому Луцкому епископу Иоанну, но дело не по­шло дальше обещания. Идея эта осуществилась лишь при литовском князе Витовте.

Глава II

ЛИТОВСКИЕ КНЯЗЬЯ: ВИТОВТ (1392—1430), СВИДРИГАЙЛО (1430—1431) И СИГИЗМУНД (1432—1440) КЕЙСТУТОВИЧИ. УЧРЕЖДЕНИЕ САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ МИТРОПОЛИЧЬЕЙ КАФЕДРЫ В ЛИТВЕ

Став королем польским, Ягайло не мог уже не­посредственно управлять литовским княжеством, ввиду чего назначил своим наместником, со зва­нием великого князя, своего брата Скиргеллу. Но другие удельные литовские князья начали борь­бу с Ягайло и привели дело к тому, что великим князем литовским, в ленной зависимости от Ягай­ло, стал сын Кейстута Витовт. Но это не помешало Витовту быть полновластным государем и вести самостоятельную политику. Он присоединил к Литве Смоленское княжество, и при нем границы Литвы достигли небывалых пределов. Его время считалось эпохой наибольшего расцвета и могу­щества Литвы. Та же политика самостоятельнос­ти велась и преемниками Витовта Свидригайло и Сигизмундом Кейстутовичами, и лишь при младшем сыне Ягайло Казимире IV оба государства опять соединились под властью одного короля.

При Витовте Московский митрополичий престол занял Киевский митрополит Киприан, и Киевская кафедра объединилась тогда с Московской в одну церковную область, так как Витовт не хлопотал о другом митрополите для своей страны. После смер­ти же митрополита Киприана Витовт поспешил по­слать в Константинополь своего кандидата на Ки­евскую митрополию, Полоцкого епископа Феодосия, но в Константинополе в посвящении Феодосия от­казали и прислали в Россию митрополита из гре­ков — Фотия, славившегося ученостью. Витовт со­гласился принять Фотия при условии, что он будет проживать в Киеве. Фотий около полугода жил в Киеве, но потом переселился в Москву. Недоволь­ный таким оборотом дела, Витовт решил учредить самостоятельную Литовскую митрополию и с этой целью созвал в 1414 г. в Новогрудке Собор Западно-Русских православных епископов, на котором мит­рополитом был избран болгарин Григорий Цамвлак. Таким образом, литовские епархии были отделены от Московской митрополии и получили самостоятельное управление, образовав отдельную митрополию. Местом для жительства нового мит­рополита были назначены Новогрудок и Вильна, а кафедральным собором для митрополии стал Виленский Пречистенский собор. Основав, таким об­разом, самостоятельную Литовско-православную митрополию, Витовт в дальнейших действиях по ее устроению не чужд был соединения Литовско-Православной Церкви с Римом. Как раз в то время заседал Констанцский Собор, на котором между прочего разбиралось дело Иоанна Гуса. Полагая, что дело Гуса могло бы послужить мостом к этому соединению, Витовт послал на Собор в Констанц митрополита Цамвлака с несколькими епископа­ми сговориться по вопросу о соединении. Но они прибыли туда уже после сожжения Гуса, когда Со­бором было отвергнуто даже причащение под дву­мя видами, и, таким образом, вопрос о соединении с Римом стал невозможным. Да и выдвинутая Витовтом идея соединения, без сомнения, была чуж­да воле западнорусов, ибо сам митрополит Цамвлак открыто заявил на Соборе, что сам он вовсе не желает подчиняться папе, а прибыл только из по­виновения своему князю. Затронутый Витовтом вопрос о соединении Церквей, однако, не может служить доказательством его враждебности к пра­вославию, ибо после смерти Григория Цамвлака (1420) он снова признал митрополитом московско­го Фотия, и обе Церкви снова соединились в одну. После смерти Витовта (1430) при преемнике его Свидригайло, брате Ягайло, возведенном на престол преимущественно русскими боярами, положение православных западнорусов в Литве стало господ­ствующим, но вместе с тем, как увидим далее, оно принесло для Западно-Русской Церкви и большие потрясения. Свидригайло, принявший ранее като­личество, отрекся от него и сделался приверженцем православия. Он немедленно начал войну против Ягайло и латинства и, имея некоторый успех, сжег и разрушил в Литве все латинские храмы, изгнал отовсюду латинских епископов и монахов и отнял у них церковные имения. Но счастье недолго сопут­ствовало Свидригайло. По проискам польских панов и по настоянию Ягайло на Литовский престол возве­ден был брат Витовта Сигизмунд Кейстутович, ко­торый успешно повел борьбу со Свидригайло, и пос­ледний должен был покориться судьбе, бежать на Волынь и там найти себе убежище. Во время этой борьбы латиняне в отместку за действия Свидригай­ло при помощи Сигизмунда сожгли, в свою очередь, почти все русские церкви в Литве, а в самом Киеве построили для себя костел и учредили там посто­янную епископию, хотя она насчитывала во всей области не более 7 приходских церквей.

После смерти Витовта мысль об унии с Римом не исчезла в Литве. При его преемнике Сигизмунде Кейстутовиче сношения с папой по вопросу об унии опять возобновились. Этот князь отличался особой приверженностью к католицизму, подозрительнос­тью и грубым суеверием. При нем, по проискам ка­толических ксендзов, в Литве была введена в 1436 г. инквизиция, т.е. духовный суд, учрежденный для розыска и наказания еретиков и схизматиков, а так­же для обращения их в католичество и подчинения Римскому престолу. При нем же православным было запрещено не только строить новые церкви, но даже ремонтировать существующие. Своей подозри­тельностью, жестокостью, преданностью католиче­ству и ненавистью к православию он до того воору­жил против себя своих русских подданных, что был убит православным по вере и русским по происхож­дению князем Чарторыйским и его сообщником Скобейкой. Этот ярый папист задумал также подчинить своих православных подданных Риму, ввиду чего поручил Западно-Русскому митрополиту Герасиму, поставленному на митрополию Константинопольс­ким Патриархом, войти в сношения с папой по пово­ду единения Церквей. Однако сношения эти не при­вели ни к чему, а после смерти Герасима и совсем прекратились. Впоследствии, пока королевская власть в Литовско-Польском государстве находилась в руках Ягайловичей, родственных Литве и хорошо понимавших, как сильно было в Литве православие, исповедуемое литовско-русскими помещиками и народом, Православная Церковь не подвергалась большому насилию.

Глава III

СОСТОЯНИЕ ЗАПАДНО-РУССКОЙ ЦЕРКВИ ПРИ ЛИТОВСКО-ПОЛЬСКИХ КОРОЛЯХ: КАЗИМИРЕ IV (1440—1492), АЛЕКСАНДРЕ КАЗИМИРОВИЧЕ (1492—1506), СИГИЗМУНДЕ I КАЗИМИРОВИЧЕ (1507—1548) И СИГИЗМУНДЕ II АВГУСТЕ (1548—1572)

Казимир IV (1440—1492)

Когда в 1439 г. была заключена Флорентийская уния, литовское правительство признало ее. Однако она не имела большого значения для Западно-Русской Церкви. Митрополит Исидор, ратовавший на Флорен­тийском Соборе за принятие унии, как известно, был осужден Московским Собором за измену православию, бежал в Рим и, хотя признавался в Литве митрополитом, митрополией не управлял. В силу этого обстоя­тельства сам литовско-польский король Казимир IV признал в 1448 г. митрополитом всей, тогда еще не раз­деленной, Русской Церкви избранного Москвой мит­рополита Иону и в начале 1451 г. дал ему грамоту, в которой призывал епископов, духовенство, князей, бояр и весь народ православный своего королевства чтить Иону как отца-митрополита и слушаться его в делах духовных. Он же, несмотря на постановления Городельского сейма, уравнял православное духовен­ство и православно-русский народ в правах с католи­ками. Так продолжалось до 1458 г., пока на Западно-Русскую митрополию не явился митрополит Григорий, ученик и споспешник осужденного Мос­ковским Собором митрополита Исидора, посвящен­ный в митрополиты Григорием Маммой, лишенным Константинопольской патриаршей кафедры за привер­женность к унии. Не имея никаких прав на Западно-Русскую Церковь, папа Пий II воспользовался согла­сием Исидора, якобы добровольно уступившего западно-русские епархии своему ученику Григорию, назначил последнего митрополитом для управления этими епархиями и прислал его в Литву. В своей гра­моте королю Казимиру папа оповестил, что он отни­мает «у отщепенца и противника, злочестивого черне­ца Ионы» находящиеся в его папских владениях епархии греческого закона и для них поставляет особого митрополита Григория, и просил короля, что­бы тот принял Григория на Киевскую кафедру и не допускал до нее отщепенца Иону и никого другого, кто вздумал бы домогаться ее при помощи духовенства и народа. Если же Иона или кто другой явится с этой целью, то приказал бы схватить их и в оковах зак­лючить в темницу. В заключение папа поручал ко­ролю подчинить и привести в послушание Григория всех епископов, духовенство и народ обозначенных епархий и оказывать новому митрополиту всякое по­кровительство и содействие к расширению его прав, а всех противящихся тому подвергать тяжким мукам. Вот так энергично принялся папа Пий за на­саждение унии в западно-русских епархиях.

Несмотря на протесты Московского князя Василия Васильевича и митрополита Ионы, несмотря на до­говор, заключенный с князем Василием, «признать митрополитом того, кто будет люб им обоим», Кази­мир не осмелился противиться папе, принял Григо­рия и отдал ему епархии: Черниговскую, Смоленскую, Перемышльскую, Туровскую, Луцкую, Владимирс­кую, Полоцкую, Холмскую и Галицкую, — т.е. все православные епархии Западно-Русской Церкви. Мало того, он отважился обратиться к князю Васи­лию Васильевичу с предложением принять Григория и на Москву, но получил решительный отказ.

Признанный королем, Григорий был признан и ли­товскими епископами, одними — добровольно, а дру­гими — в силу последовавших против них гонений, конечно, не без воли короля, которого сам папа упол­номочил в своей грамоте подвергать тяжким мукам тех, кто станет противиться Григорию. Но когда на Московском Соборе 1459 г. Восточно-Русские еписко­пы предали проклятию Флорентийскую унию и ее ревнителя Григория, все литовско-русские князья и почти все литовские епископы со своими паствами отказались признать Григория своим митрополитом и остались верными православию. Так, уния опять не удалась в западно-русских областях, и сам Григорий в конце концов подчинился Константинопольскому Патриарху и умер православным (1473). Однако бли­жайшим последствием всех этих событий было то, что Западно-Русская митрополия окончательно отде­лилась от Восточной и стала управляться самостоя­тельно, что, конечно, не могло не повлиять на успеш­ное развитие в ней унии. Ближайшим преемником Григория был Мисаил (1474—1477). С него-то, соб­ственно, и начинается непрерывный ряд Киевских православных митрополитов после отделения Киев­ской митрополии от Москвы. С отделением этой мит­рополии православные западнорусы потеряли опеку в лице Московских митрополитов, твердо защищав­ших православие в Литовско-Польском государстве, и Западно-Русская Церковь оказалась при ее стесни­тельных обстоятельствах более податливой к насаж­дению в ней унии. Для успешного насаждения в Лит­ве католицизма Казимир IV по совету Виленского бискупа Войцеха Табора задумал учредить в Литве монастыри для католических монахов-бернардинцев, которых вызвал из Польши. Прибывшие в 1468 г. из Польши бернардинцы тотчас же рассеялись по всей Литовской Руси и принялись насаждать латинство. В этом деле им помогал фанатично настроенный про­тив православия сын короля Казимира королевич Ка­зимир, умерший от чахотки и признанный в 1604 г. папой Климентом VIII святым, а иезуитами объяв­ленный патроном (покровителем) г. Вильны, хотя таковым раньше считался, как у православных, так и у католиков, святитель Николай. Находясь под влиянием ксендзов, королевич Казимир выпросил у свое­го отца в 1480 г. повеление, воспрещающее православ­ным жителям Литвы, не признавшим власти папы, строить новые церкви и починять старые. Таким об­разом, и при Ягайловичах в Литве стала уже прояв­ляться тенденция к притеснению православных за их веру. Но нет, однако, достаточных оснований при­писывать инициативу этих преследований королю Ка­зимиру, который на самом деле не был фанатиком католицизма и ненавистником православия. И если он изменил свои благожелательные отношения к Московскому митрополиту Ионе, покровительствовал присланному Римом Григорию, принимал меры для насаждения унии между православными, то все это делал из послушания папе, который грозил ему за потворcтво «схизматикам» проклятием. Что угрозы эти следовали не только на словах, но и на деле, мож­но убедиться из следующего факта. Папский нунций в Польше Балтазар де Писциа по поручению папы предал проклятию Казимира IV в 1478 г. «за его по­кровительство и поддержку еретиков и врагов веры» (гуситов), о чем и уведомил польских епископов. Ис­тинными вдохновителями вражды к православию, а вместе с тем и притеснителями православных в Лит­ве, являлись при Казимире IV латинские епископы и прочее духовенство, о чем засвидетельствовали пра­вославные митрополиты, духовенство и миряне в сво­ем письме к папе Сиксту IV.

В действиях Казимира по отношению к православ­ным, напротив, наблюдалось некое благоволение к ним и даже открытое покровительство. Он пожало­вал общую грамоту православному митрополиту и всем православным епископам о неприкосновенно­сти их святительских прав и суда, а равно церковно­го имущества, хотя гордые прелаты и папы, а с ними и вся своевольная шляхта, начавшая уже в его прав­ление приобретать великую силу в Литовско-Польском государстве, мало повиновалась таким рас­поряжениям своего короля. При нем же старый, враждебный православным закон, запрещавший допускать их на высшие должности в Литовском государстве, хотя и не был отменен, однако не со­блюдался, или, по крайней мере, не всегда соблю­дался. Он же удерживал некоторых областных пра­вителей Литвы от вмешательства в духовные дела православных епископов. Казимир также являлся фундатором православных Церквей. Так, в память спасения королевы Елизаветы от опасности утонуть в р. Двине, он велел построить несколько православных церквей на берегах реки Двины, Днепра и Сожа — в Витебске, Бешенковичах, Могилеве, Орше и Черикове — и подарил на содержание причтов этих хра­мов речные перевозы. Кроме того наделял он и не­которые монастыри и приходы селами и пашнями. Сам же закон, изданный Казимиром и воспрещав­ший православным строить новые и обновлять ста­рые храмы, объясняется его желанием угодить сво­ему безнадежно больному сыну. По крайней мере, мы нигде не видим, кроме Вильны, чтобы Казимир настаивал на повсеместном его исполнении. Нет ничего удивительного, если православные жители Литвы, несмотря на все, что приходилось им выно­сить за свою веру в долголетнее царствование Кази­мира, не питали к нему неприязни, и один из них, занося в летописи известие о его смерти, назвал его «справедливым и добрым».

Со времен Казимира IV сохранилась эпистолия (послание) к папе Сиксту IV от 14 марта 1476 г., подписанная митрополитом Мисаилом и некото­рыми духовными лицами и мирянами, в которой излагается жалоба на латинян за чинимые ими притеснения православных и высказывается просьба, чтобы папа водворил мир, согласие и лю­бовь между православными и латинянами. На ос­новании этой эпистолии униатский митрополит Ипатий Поцей утверждал впоследствии, что уния существовала в Литве до 1596 г., но тщательный анализ эпистолии не дает и намека на то, чтобы писавшие ее были униатами. Напротив, число приверженцев унии в то время было так ничтож­но, что сам король Казимир в письме своем к папе признавался, что в Литве много схизматиков, при­чем число их не уменьшается, а возрастает.

Таким образом, несмотря на все чинимые католи­ческим духовенством препятствия для успешного развития православия, оно в Литве за 52-летнее прав­ление Казимира IV не оскудело, а укрепилось, и вме­сте с тем умножилось и количество новопостроенных церквей [1].

Казалось, что при короле Казимире IV воцарил­ся для Западно-Русской Церкви давно желанный мир, но то был не мир, а лишь ложный призрак его, кратковременная тишина, непродолжитель­ный отдых перед грядущей тяжелой вековой ее борьбой с Римом и унией.

Александр Казимирович (1494—1506)

Западно-Русская Церковь, пользовавшаяся при Ка­зимире IV сравнительным спокойствием, при преем­нике его Александре Казимировиче опять стала под­вергаться притеснениям и преследованиям. При нем в Литве особенно усилилось влияние латинского ду­ховенства, со стороны которого обнаружилась к пра­вославию такая нетерпимость, какой не бывало со вре­мен Ягайло, хотя король Александр постоянно уверял, что православие в Литве пользуется полной свободой. Искренний католик, не любивший православных, он, однако, чувствовал необходимость ладить не только с Польшей, но и с московским князем, собирателем Русской земли, Иоанном III и с этой целью женился на его дочери Елене Иоанновне. Но положение пра­вославных от этого брака нисколько не улучшилось. Сама великая княгиня находилась в стесненном по­ложении относительно своей веры, и окружавшее ее латинское духовенство старалось совратить княгиню в католичество.

Александр Казимирович открыто покровитель­ствовал католическим монахам. При нем в 1498 г. был основан в Полоцке бернардинский монастырь, а в 1501 г. призваны в Вильну из Полыни домини­канские монахи, для содержания которых он отдал приходский костел Св. Духа. Такое усиление в Лит­ве католического духовенства предпринято было Александром для более успешного совращения православных в латинство, и при его поддержке католические монахи принялись за это дело с при­сущей им энергией. Они целыми толпами разъез­жали по всем областям Литовского государства с проповедью об унии. Встречая же в православных непоколебимую преданность родной вере, проповед­ники унии прибегали к насилию: они закрывали православные церкви, упорных защитников отда­вали под суд, заключали в тюрьмы и т.п. Папа Алек­сандр VI своими грамотами на имя Виленского бискупа поддерживал ревность своих слуг, а в гра­мотах к королю восхвалял последнего за его вер­ность Риму. Усердие католического духовенства доходило даже до того, что оно пыталось насильно совратить в католичество православную супругу Александра Казимировича Елену Ивановну. Эти попытки предпринимались не без влияния и учас­тия папы Александра VI. Так, в одной из своих гра­мот, посланной королю Александру (1501), папа, восхваляя его ревность и старание обратить право­славных в католичество, писал: «Ты дал клятву сво­ему тестю никогда не принуждать Елену к римс­кой вере и даже, если бы она сама захотела, не дозволять того, и ты уже пять лет честно исполня­ешь обещание, сам не принуждая жены; но другие светские и духовные сколько ни убеждают ее, она остается непреклонной. Поэтому ты спрашиваешь нашего совета, что тебе делать. Мы хотим и обя­зываем тебя, чтобы ты, несмотря на данные обе­щания и клятвы, от которых тебя освобождаем, по­заботился еще побудить свою жену к принятию римской веры. Если же Елена опять не согласится, то мы поручаем Виленскому епископу, чтобы он убеждал ее и в случае необходимости принуждал мерами церковного исправления и другими закон­ными средствами; а если и затем останется непрек­лонной, то отлучил бы ее от сожительства с тобой и совершенно удалил от тебя». А Виленского бискупа Войцеха Табора папа уполномочил в случае непослушания Елены не только отлучить ее от со­жительства с мужем, но и удалить ее из дома и кон­фисковать все ее имущество.

Если папа вкупе с польским католическим ду­ховенством дошел до таких посягательств на веру дочери могущественного московского князя, то что говорить об их отношении к простым смертным, которые не только не имели в своем короле защит­ника, а, напротив, терпели от него притеснения.

Самым ярым врагом православных в Литве был Виленский бискуп Войцех Табор. В 1501 г. он по­лучил от папы Александра VI буллу, которой папа утвердил за ним право «светского меча» и тем раз­решил ему преследовать и даже казнить против­ников латинства.

При короле Александре сделана была новая по­пытка ввести в Литве унию. После преемников митрополита Мисаила, остававшихся православ­ными, на Киевскую митрополию вступил Смоленский епископ Иосиф Болгаринович, приверженец унии с Римом, сразу ставший действовать в этом направлении. Он обратился к папе Александру VI с письмом, в котором исповедал веру по образцу латинскому, признал Флорентийскую унию и от­давал себя и свою Церковь под покровительство папы. Эта измена православию митрополита Болгариновича, однако, не внесла разложения в За­падно-Русскую Церковь. В 1501 г. митрополит Болгаринович умер, и после его смерти почти целое столетие не было попыток ввести в Литве унию, так как следовавшие друг за другом мит­рополиты оставались строгими ревнителями пра­вославия.

Во время гонений на православных многие зна­менитейшие литовско-русские магнаты, не перено­ся стеснений в вере, перешли при короле Алексан­дре со своими владениями под власть московского государя. Об этом переходе и о приверженности русских к родной вере вот что писал в 1500 г. кра­ковский каноник Иван Сокран: «Из всех народов, носящих имя христиан, но отделенных от Римской Церкви, нет ни одного, который был бы так непоко­лебим в защите своего схизматического заблужде­ния, как народ русский. По упорству к своей схиз­ме русские не верят никакой предлагаемой им истине (?), не принимают никакого убеждения и всегда противоречат; убегают от ученых католиков, ненавидят их учение, отвращаются от их наставле­ний. Признают только самих себя истинными пос­ледователями апостолов и первобытной Церкви и все анафематствования против них из Рима считают вечным для себя благословением... Русские люди до того ненавидят веру латинян, что желали бы не только всячески вредить ей, но даже искоре­нить во всем мире. Едва только великий князь Ли­товский начал в своих владениях обращать русских к единству Римской Церкви, как их князья и воево­ды с яростью поспешили передаться великому кня­зю, защитнику их схизмы».

Безумная политика притеснений православ­ных королем Александром привела Литву к вой­не с Москвой (1500—1503), окончившейся в пользу Москвы, после чего Александр сделался снисходительнее к православным. Страх перед могущественным московским государем, явив­шимся защитником православных, заставил ко­роля и поборников унии оставить на некоторое время попытки к насильственному ее насажде­нию в Литве и Западной Руси, и, таким образом, положение православных несколько облегчи­лось. Изменяя свою политику по отношению к пра­вославным, король Александр издал несколько грамот, ограждавших права Западно-Русской Цер­кви, из которых важнейшей была грамота, данная в подтверждение и ограждение судебных и иму­щественных прав всего православного духовенства, а также грамота о неприкосновенности святитель­ского суда и церковного имущества. Изменившее­ся к лучшему положение Западно-Русской Церкви настолько подняло дух православных и укрепило их твердость в вере, что латинские писатели того време­ни с сокрушением отметили, что «с сего времени Русь снова поворотила к схизме; схизма вновь подняла свою голову и утвердилась в странах Великого Княжества Литовского и Польского» и что в схиз­му «открыто последовал не только низший класс народа, но и шляхта и вельможи, поколебавшие­ся было прежде». К концу своего правления ко­роль Александр, по настоянию своего тестя мос­ковского государя Иоанна III, изменил свои отношения и к своей жене Елене Иоанновне. Он пожаловал ей несколько имений и г. Могилев, ис­просил у папы разрешение не принуждать ее к принятию римской веры, дозволить ей обновлять старые обители, строить церкви и обеспечивать их щедрыми вкладами. Его снисхождение к пра­вославным доходило даже до того, что он не запре­щал и латинянам, перешедшим в православие, оста­ваться в нем, в чем можно убедиться из следующих слов данной им в 1503 г. грамоты г. Витебску: «Кото­рые будут литвин або лях крещены у Витебску в рус­скую веру, а хто из того роду и тепере живет, того нам не рушити, права их хрестьянскаго ни в чом не ломати». Вот какое значение имела опека мос­ковских государей над православными западно-русами, проживавшими в Литовско-Польском го­сударстве. Благодаря этой опеке православные хоть в конце правления короля Александра мог­ли воспользоваться свободой исповедания своей веры.

Несмотря на все чинимые препятствия право­славным в исповедании их веры, литовско-рус­ские князья и вельможи не только сохранили ее в правление Александра Казимировича в целос­ти, но и для ее укрепления строили на своих землях монастыри и храмы [2]. Особенно ревностным защитником православия в то время был новогрудский воевода и маршалок Александр Ходасевич. Его стараниями и жертвами был построен в 10 верстах от г. Белостока в 1500 г. Супрасльский монастырь, получивший с благословения Константинопольс­кого Патриарха Иоакима в 1505 г. строгий общежи­тельный устав и послуживший для всей православ­ной Литвы образцом строгой монастырской жизни и уставных служб. В монастыре этом было собрано много церковных и святоотеческих книг, так что он стал и духовно-просветительным центром.

Сигизмунд Казимирович (1506—1548)

Преемник Александра Сигизмунд Казимирович относился к православным вполне миролюбиво, и время его правления было временем наиболь­шего спокойствия и процветания Православной Церкви в княжестве Литовском. Спустя много лет после его смерти русский народ с благодар­ностью вспоминал о нем, как о покровителей фундаторе православных церквей. При его дворе весь­ма сильной и влиятельной была русская партия во главе с известным защитником православия кня­зем Константином Ивановичем Острожским, заведовавшим военными силами Литвы. Начиная с «писарей» (статс-секретарей), Сигизмунд везде был окружен православными: посольствами заве­довали Сапеги, личными финансами короля — Иван Солтан, государственными — Богуш-Боговитинов, на воеводствах Трокском, Витебском и Ки­евском сидели православные, главнейшие староства также были заняты православными.

Сигизмунд I совершенно одинаково относился как к латинянам, так и к православным: предос­тавлял жителям обоих исповеданий одинаковые права и привилегии, как гражданские, так и цер­ковные; подтверждал целым областям по просьбе местных князей, бояр, шляхты и всего населения уставные грамоты, данные им еще прежними ко­ролями; вводил в городах по примеру своих пред­шественников так называемое магдебургское пра­во, по которому горожане управлялись и судились сами собой, через своих выборных, причем тре­бовал, чтобы половина таких выборных радцев была римского закона, а другая— греческого, и чтобы из среды радцев ежегодно выбирались два бурмистра: один католик, а другой православный. Этим православные горожане уравнивались по управлению и суду с латинянами. Православно­му духовенству он давал такие же грамоты, как и латинскому, сохранял за православными владыка­ми их канонические права в церковном управлении и суде и допускал их иногда на сеймы. Подтверж­дая права митрополита и епископов, Сигизмунд в своей грамоте писал: «Имеет Киевский митрополит держать в своей власти все церкви греческого закона в нашей отчине и управлять ими; давать им по святым правилам епископов, архимандритов, игуменов и всякий священнический чин гречес­кого закона; судить и рядить как духовных, так и светских, и виновных карать, и вообще отправлять всякие духовные дела по уставам Соборной Вос­точной Церкви совершенно невозбранно; также и епископы, находящиеся под Киевской митропо­лией, имеют судить и рядить и отправлять все ду­ховные дела в своих епископиях по давнему обы­чаю».

В той же грамоте он предписывал князьям и па­нам и вообще светским лицам не только греческо­го, но и римского закона, чтобы они не чинили обид ни митрополиту Киевскому, ни епископам и в цер­ковные доходы и во все дела и суды духовные не вмешивались. Из этой грамоты, данной Сигизмундом на великом сейме в Бресте в 1511 г., видно, что ни митрополит, ни все вообще православные в Лит­ве тогда никакой унии не знали. В случае обид, причиняемых православным латинскими еписко­пами, он оказывал православным правосудие и под­держку, что удерживало католическое духовенство предпринимать насильственные меры к распрост­ранению среди православных католичества, и сама мысль о насаждении в Литве церковной унии в прав­ление Сигизмунда Казимировича как бы заглохла. Все это укрепляло положение Православной Церк­ви в Литве, и западно-русский народ верно хранил свое святое православие.

Об этой стойкости православных в их родной вере вот что писал один современник, итальянец Кампензе, в письме к папе Клименту VII: «Россия, находя­щаяся ныне во власти польского короля, равно как город Львов и вся часть Польши, простирающаяся на север и северо-восток от Сарматских гор, следует с непоколебимостью греческому закону и признает над собой власть Константинопольского Патриарха».

При Сигизмунде Казимировиче в самой столице Литовского княжества, Вильне, состоялся 25 декаб­ря 1509 г. Собор Западно-Русской Православной Цер­кви. На этом Соборе под председательством ревните­ля православия Киевского митрополита Иосифа II Солтана (1507—1521) присутствовало 7 епископов, 7 архимандритов, 6 игуменов и 7 лиц белого духовен­ства. Собор был созван с целью установления церков­ного порядка и ограждения духовенства от чрезмер­ного влияния мирской власти.

Деяния Виленского Собора представляют нам верную картину тех недостатков и злоупотребле­ний, которые существовали в то время в Западно-Русской митрополии и которые зародились и вы­росли на почве существовавшего права «подаваний». Пользуясь этим правом, князья и паны раздавали архиерейские кафедры и настоятельские места в монастырях и церквах без воли и ведома епархи­альных владык, часто даже людям недостойным, и затем самовольно отнимали эти церкви у свя­щенников. При таких назначениях на святитель­ские и священнические места дело не обходилось без подкупов, причем новые назначения соверша­лись на места непраздные, т.е. при жизни епис­копов и священников, их занимавших. Опираясь на могущество своих светских покровителей, епископы выходили из повиновения митрополи­ту, на Соборы не являлись, а священники перехо­дили без воли своих епископов в чужие епархии и там утверждались самими патронами церквей. Эти беспорядки вносили расстройство во внутрен­нюю жизнь Церкви и подтачивали ее нравствен­ные основы. Против них и выступил Виленский Собор, издавший 15 постановлений, в которых преподал правила, касающиеся поставления на священные степени, поведения духовных лиц и отчасти мирян и отношений светских лиц к Цер­кви. Последние касались, главным образом, огра­ничения тех прав, которыми злоупотребляли светские лица при «подавании». В определениях Собора, касающихся поставления на священни­ческие степени, между прочим говорится: «Неко­торые в нашем (греческом) законе, презирая оте­ческое предание и заповеди, ради мирской славы и властительства, покупают себе еще при жизни епископов их кафедры и принимают эти кафед­ры без совета и согласия митрополии и епископов и без избрания от князей и панов нашего греческо­го закона». В том же обличает Собор настоятелей монастырей и священников. Против этих нестрое­ний Собор постановил: «Никому, не подкупаться под живыми епископами, архимандритами и свя­щенниками, если же кто дерзнет на такое дело, то да будет отлучен; в епископы и в другие степе­ни священства поставлять только достойных лю­дей, после тщательной их проверки, людей же не­достойных отнюдь не поставлять, даже если бы того требовал господарь (т.е. великий князь); не поставлять на священство дьяков из чужих епар­хий без поведенной грамоты и отпустных листов их епископов».

Касательно поведения духовных лиц и мирян Собор постановил: всем епископам без всякого прекословия, кроме великой какой нужды, соби­раться на Соборы, а уклоняющихся же от Священ­ных Соборов ради мирских дел и не заботящихся о своей пастве предавать ответственности; патро­нам у игуменов и священников не отнимать церк­вей без вины и преступлений; священнослужите­лей без отпустных грамот в чужие епархии не принимать; священникам без благословения епис­копского нигде не священствовать; священников и мирян, подвергшихся неблагословению и отлу­чению от своего епископа, отнюдь не разрешать и не допускать до церковного общения в других епархиях без воли их епископа. Соборные поставления коснулись и прав, или, вернее, произвола, подавания церковных должностей, до некоторой степени ограничив их.

Постановления Собора по просьбе православных иерархов, влиятельного князя К.И. Острожского, православных князей и панов были утверждены королем Сигизмундом, но, как показало время, к делу почти не применялись. Право подаваний до того глубоко укоренилось в Западно-Русской Цер­кви, что привести его в норму, полезную для жиз­ни Церкви, оказалось невозможным, и своеволие патронов Церкви царило по-прежнему, а также и поиск прибыльных мест и отдача их за деньги патронами постоянно повторялись. Почти половина тогдашних монастырей была изъята из-под вла­сти епископов и управлялась волей, точнее свое­волием, своих настоятелей и светских патронов. Даже сам митрополит во избежание разлада со своей паствой принужден был иногда отступать­ся от своих прав. В силу этого православная иерар­хия, особенно высшая, теряла свой вес и свой нрав­ственный авторитет, забывала свое назначение заботиться об успехах веры и Церкви, погружалась в одни житейские заботы, и, таким образом, когда впоследствии явились более сильные враги пра­вославия, она оказалась бессильной, чтобы проти­водействовать им и охранять свое стадо от расхи­щения.

Ко времени короля Сигизмунда Казимировича относится начало книгопечатания в княжестве Ли­товском. Наши славянские богослужебные книги впервые были напечатаны в польском Кракове (1491), где в то время было немало православных жителей и существовали для них храмы. Первым книгопечатником в Литве был Григорий Скорина, полоцкий уроженец, по вере православный. Совра­тившись впоследствии в католицизм и приняв имя Франциска, он, однако, не потерял своей русской национальности и не был враждебно настроен к по­кинутому им православию. В 1525 г. Скорина, покро­вительствуемый ревнителями православия — чле­нами Виленского братства: старшим бургомистром г. Вильны Яковом Бабичем и членом магистрата Богданом Оньковым, — напечатал на славянском языке (кириллицей) «Книгу деяний и посланий апо­стольских», а затем «Канонник» с «Акафистником» и «Сборник», или «Месяцеслов на весь год с показа­нием Евангелия и Апостола на разные дни».

Не стесняя православных в исповедании их веры, король Сигизмунд I не стеснял их и в пост­ройке новых церквей, и, нужно отдать справедли­вость православно-русским людям Литвы, — они воспользовались данной им королем передышкой во благо Православной Церкви. Особенно великую услугу в деле строительства церквей оказал рев­нитель и защитник православия в Литве князь Константин Иванович Острожский. Обладая не­сметным богатством, он не щадил его для блага Церкви: строил и обновлял храмы и монастыри, наделял их землями, обогащал архиерейские ка­федры щедрыми дарами и т.п. Защиту и благотво­рительность на пользу Православной Церкви князь считал своей священной обязанностью, и благода­ря ему Западно-Русская Церковь получила много льгот от короля Сигизмунда. Сам Сигизмунд в сво­их грамотах о милостях и льготах православным засвидетельствовал, что таковые он отказывал ради «наивысшего гетмана князя К.И. Острожского». На стредства князя Острожского был возобновлен в 1511 г. Виленский Пречистенский собор, а после данной ему Сигизмундом в 1514 г. грамоты пост­роены были в Вильне вместо деревянных и ветхих храмы Живоначальной Троицы при Троицком мо­настыре и Св. Николая, а также Борисоглебский храм в Новогрудке и др.

При Сигизмунде I в Литве было построено едва ли не более церквей и монастырей, чем костелов и кляшторов: последних при нем появилось до 56, между тем как православных церквей и монасты­рей, кроме бывших раньше, — более 80. Некоторые же из городов насчитывали у себя до десятка и бо­лее церквей. Например, Вильна— до 28, Пинск — 12, Гродно — 6 [3].

Обозревая общее состояние Западно-Русской Церкви в Литве в период правления короля Сигизмунда Казимировича, к сожалению, нельзя не от­метить, что, хотя король подтверждал и охранял права православного духовенства и мирян, и не было в ней ни унии, ни латинской пропаганды, ни открытых гонений за веру, однако, благоденство­вала она лишь снаружи, внутри же подтачивалась тем произволом, который царил в рей и подготав­ливал разложение высшей ее иерархии, порождая в последней опасный индиферентизм к интересам православия, который в дальнейшем повел иерар­хию к измене ему и переходу в унию.

Сигизмунд II Август (1548—1572)

Еще большей терпимостью к православию от­личался в начале своего правления король Сигизмунд Август. При нем в Польшу, а затем в Литву стал проникать протестантизм. Покровитель­ствуя последнему, Сигизмунд не отказывал в сво­ей защите и православным, даровав в своем государстве всем христианским исповеданиям свобо­ду. При нем же в 1563 г. было отменено постанов­ление Городельского сейма (1413), по которому «схизматики не могли иметь никаких прав и пре­имуществ и не могли занимать никаких высших должностей», и православные, воспользовавшись всеми государственными правами, наполнили, хотя на время, разные учреждения и засели в се­нате. Но при всем доброжелательном отношении к православию, Сигизмунд II много вредил ему своим произволом в раздаче церковных должнос­тей. Произвол в этом деле доходил у него до не­бывалых размеров. Нуждаясь в деньгах для сво­ей роскошной жизни, Сигизмунд И нередко продавал церковные должности за деньги, начи­ная с кафедры митрополита, разным недостойным лицам. Против такого произвола восстал митро­полит Иона Протасевич. В своей грамоте, послан­ной в 1568 г. Сигизмунду Августу, присутствовавше­му в то время на Гродненском сейме, митрополит просил короля, чтобы в землях, ему подвластных, духовные достоинства не раздавались светским лицам и чтобы, если кто из светских получит ду­ховное достоинство и в течение трех месяцев не примет духовного сана, епископы могли в своих епископиях отбирать у таковых достоинства и отдавать людям духовным. Эта просьба митропо­лита вызвана была теми не единичными случая­ми, что некоторые светские лица, получив от ко­роля духовное достоинство, например архимандрию, управляли монастырем и получали с него доходы, не принимая духовного сана. Король изъявил согласие на эту просьбу, признав ее справедливой, однако, своих прав на отдачу духовных мест не ограничил, подтвердив, что о таковых случаях владыки должны немедленно доносить ему, и он сам, отбирая у непосвященных достоинства, бу­дет отдавать другим «по своей господарской воле», кому захочет.

Веротерпимость Сигизмунда Августа привела Литву и Западную Русь к тому, что в них весьма быстро стали распространяться протестантство и другие секты, враждебные Риму. К концу прав­ления Сигизмунда протестантство и кальвинизм до того усилились в Литве и Польше, что из не­скольких сот католических приходов в Литве уцелело от протестантства едва шесть. По сло­вам знаменитого польского проповедника Скарги, католик был в то время редкостью во всей Литве, особенно между панами, и католический ксендз не мог безбоязненно показываться на ули­цах г. Вильны. Польские монастыри пустели, ксендзы спешили жениться, и католичество в Литве приходило в окончательный упадок. Рас­пространявшиеся в Литве протестантство и каль­винизм причинили значительный вред и право­славию, увлекая к себе множество православных вельмож; несмотря, однако, на это, большая часть магнатов и весь православно-русский народ со­храняли в неприкосновенности не только свою веру, но и свои святыни. В Северо-Западной Руси и Литве при Сигизмунде Августе упоминается свыше 95 православных монастырей и церквей. Православные ведут борьбу как с протестантами, так и с католиками, учреждают братства, шко­лы, книгопечатни и богадельни.

В правление Сигизмунда II Августа нашли себе приют у гетмана Григория Ходкевича, сына основа­теля Супрасльского монастыря, первые московские книгопечатники диакон Иван Федоров и Федор Мстиславцев, бежавшие в Литву от ярости московс­кой черни. В учрежденной по их инициативе в име­нии Ходкевича в Заблудове, близ Белостока, типо­графии они напечатали «Евангелие учительное» (1568—1569). Там же Федоров после выезда Мстиславцева в Вильну напечатал «Псалтирь», а затем в 1581 г. в г. Остроге, в типографии князя Константина Ост-рожского, первую печатную Библию. Мстиславцев же продолжал работать в Вильне, в основанной право­славными братчиками Мамоничами типографии.

При таких благоприятных условиях для право­славия в Литве, при том же короле Сигизмунде II, произошли события, которые впоследствии нанес­ли тяжелый и непоправимый удар православию и открыли новые пути к его подчинению Риму. Та­кими событиями были Люблинская политическая уния и призвание в Литву иезуитов.

Со времени первого соединения Литвы с Польшей в 1386 г. под властью литовского князя Ягайло Лит­ва сохраняла еще свое управление, свои законы и обычаи, свою монету, и Польша пока не имела на нее сильного влияния, даже поляки считались в ней пока иноземцами. Но проходит время, польское влияние в Литве усиливается, и поля­ки заводят в ней свои порядки. Древние русские княжества делятся на воеводства и поветы, вводятся дворянские сеймы, города получают само­управление по магдебургскому праву, и даже литовские крестьяне, подобно польским, посте­пенно закрепощаются за помещиками. Таким по­рядком подготавливалось постепенное слияние Польши с Литвой, которое произошло при Сигизмунде II Августе в 1569 г. на Люблинском сейме в форме так называемой Люблинской унии. Соглас­но этой унии, Литва теряла свою самостоятельность, присоединялась к католической Польше, стала уп­равляться королем, получившим избрание и коро­нование не в Литве, а в Польше, имела один «вальный» (общий) сейм, сенат и общую монету. Поляки стали теперь свободно проникать в литов­ские и русские земли, завладевать здесь должно­стями и имениями и председательствовать на сей­мах. Такое преобладание в Литве поляков было в ущерб как русской народности, так и связанному с ней православию.

Положив начало окончательному слиянию Польши с Литвой в гражданском отношении, Сигизмунд II задумал ввести в своем государстве и церковную унию, что он высказал на Люблинском сейме, предупредив, однако, что этого единства веры он хочет достигнуть без насилия совести, не прибегая к мерам, неуместным в делах веры и со­вести. Для осуществления этих планов Сигизмунд Август допустил появление в Литве иезуитов, и те, по своему обычаю, не стеснялись действовать ко­варством, насилием и другими позорными средства­ми, лишь бы только уничтожить православие в Литве, вследствие чего благие намерения короля — достигнуть церковного единства без насилия — оказались тщетными. Иезуиты появились в Польше в 1564 г. Призваны они были туда епископом кар­диналом Станиславом Гозием. По признанию польских историков, их вызовом в Польшу карди­нал Гозией положил начало новой эпохе религи­озно-социальной жизни народов, населяющих Речь Посполитую. Не будь Гозия, Речь Посполитая про­ложила бы себе иной путь религиозно-политичес­кой жизни, более крепкий и надежный, чем тот, ко­торый положен был Гозием. Один польский писатель, а именно Бронислав Трентовский, в сво­ем сочинении «Голос Правды» так характеризирует деятельность Гозия и его значение для Речи Посполитой по поводу призвания им иезуитов: «Как в Европе начинается новая эпоха от Мартина Лютера, так и в Польше — от кардинала Гозия. Он был из числа тех людей, которые родятся на свет для не­счастья человечества. Поляки того времени были в том убеждены, что для них необходимо нужна в Польше церковная реформа, что власть Рима вред­на для Польши и что следует установить в Польше чисто католическую Церковь, учредить особый пат­риархат. Но хитрые и ловкие действия кардинала Гозия с его необыкновенным красноречием одер­жали верх над мнением людей свободомыслящих и любящих свое отечество, — словом, польза Рима получила перевес. Гозий привел в Польшу иезуи­тов и поручил им воспитание шляхетской моло­дежи, угрожая диссидентам (иноверцам) совер­шенным уничтожением. Главным принципом иезуитов, этих развратителей-монахов, было нравственное затмение народов. Это они доказали на воспитании юношества. Народ польский долго бо­ролся с их системой, но вступил на престол Польский Сигизмунд III, и иезуиты восторжество­вали. Участь Польши была решена. Она начала, как рак, пятиться назад с такой силой, с какой шла вперед».

Глава IV

ИЕЗУИТЫ В ЛИТВЕ

Орден иезуитов учрежден был папой Павлом III в 1540 г. с целью оказания противодействия распрост­ранению в Римской Церкви еретических учений и охраны прав Римского престола. В своем стремле­нии сделать свой орден первенствующим в делах Церкви и поставить во главе ее «божественно-непо­грешимого» папу, иезуиты постепенно достигали желанной цели. Положив в основу своей деятельно­сти правило «цель оправдывает средства», иезуиты там, где невозможно было действовать открыто, дей­ствовали хитро продуманными подпольными путя­ми, не гнушаясь самыми противохристианскими средствами, прибегая даже к кинжалу и яду. По­явившись в Польше, иезуиты скоро покончили с протестантизмом, но и после этого не почили на лав­рах и не сложили своего оружия, а все свои силы направили против православных с целью привести их к подчинению Риму и своей хитрой политикой в значительной степени подготовили унию с Римом.

В 1569 г. иезуиты появляются в Литве по при­глашению виленского бискупа Валериана Протасевича и в следующем году открывают в Вильне иезуитскую школу. В 1571 г. они основывают в г. Ярославле, в Галиции, иезуитскую коллегию, которая становится центром католической пропа­ганды в этой стране. Особую силу они приобрета­ют при короле Стефане Батории. Как Баторий, так и его правительство в особенности, заботились о распространении иезуитов в русских областях, на­ходя в них наилучших помощников ополячивания и окатоличивания русского народа. В 1579 г., пос­ле взятия Полоцка, Баторий основывает в нем иезу­итскую коллегию и передает в распоряжение иезу­итов все местные православные монастыри и церкви с их имениями, и иезуиты немедленно от­крывают там семинарию для воспитания право­славного юношества. Одновременно с полоцкой коллегией была открыта коллегия в г. Люблине. Благодаря такому покровительству польского пра­вительства, иезуиты успели утвердиться в 20 важ­нейших городах Литвы и Западной России. Кроме Вильны, иезуиты обосновались, построили свои костелы и открыли школы в следующих городах: Орше, Несвиже, Витебске, Ковне, Гродно, Смолен­ске, Слониме, Двинске, Минске, Дрогичине, Мерече, Слуцке, Пинске и др. Со времени Люблинской унии до конца XVI в., т.е. на протяжении лишь 30 лет, иезуиты основали 8 иезуитских монасты­рей. Распространившись в Литве и Западной Руси, иезуиты становятся во главе пропаганды католи­чества среди православных, ведя ее при посредстве открываемых ими школ, церковной проповеди, ли­тературной полемики, и вместе с этим оказывают сильное влияние на польскую внутригосудар­ственную политику.

Считая одним из главных средств для успеха пропаганды воспитание юношества, иезуиты при­влекают в свои школы детей знатных родителей и воспитывают их чисто в латинском духе. Вот что пишет об этих школах польский историк Бобржинский: «Существовавшие в Польше иезуитские шко­лы должны были служить целям Церкви, т.е. Риму, а потом уже целям просвещения. Каждая школа воспитывала ревностнейших приверженцев като­лицизма, учила ненависти к другим, приготовля­ла к борьбе, посвящала время и силы, без всякой меры, обучению религии и церковной практике». Главное правило учебной практики в этих шко­лах — влиять на честолюбие воспитанников, а вос­питательной— влиять мягко и снисходительно, до поблажки. Хотя результатом такого воспитания и являлись поверхностные познания в науках и ис­кусствах, но порядок, опрятность, изящество в этих заведениях и тонкий такт в обращении привлека­ют туда высшие сословия, и вскоре иезуитские школы становятся модными. В эти школы охотно отдает своих детей и русская знать. Вполне есте­ственно, что поступившие в такие школы право­славные дети, выходя из них, оказывались только в благоприятных случаях индифферентными к своему родному православию, а в большинстве — враждебно настроенными против него, и нередко принимали католицизм.

Чтобы успешнее влиять на простой народ, иезу­иты совершают торжественные богослужения, ус­траивают пышные процессии, — одним словом, пышной внешностью стараются подействовать на воображение православно-русского народа и вос­питать в нем идею превосходства католицизма над православием.

Ведя, главным образом, наступление на знат­ных и богатых литовско-русских вельмож, имев­ших влияние на свой народ, иезуиты принимают все усилия втереться к ним в доверие, посещают их дома, становятся их советниками и даже до­машними учителями их детей. Постепенно внося разложение в сознание православно-русской ин­теллигенции, они отрывают ее от народа и даже враждебно настраивают против него.

Для пропаганды своих католических идей, в осо­бенности идеи папского главенства, иезуиты из­дают апологетические и полемические сочинения, в которых пропагандируют и защищают свои идеи. Так, в 1577 г. знаменитый иезуитский проповедник Петр Скарга издает в Вильне книгу «О единстве Церкви Божией под единым пастырем и о гречес­ком отступлении от сего единства, с предостере­жением и увещанием русским народам, держа­щимся греков». В этой книге, посвященной видному представителю и покровителю правосла­вия князю Константину Острожскому, Скарга про­водит ту мысль, что Западно-Русская Православная Церковь может выйти из тогдашнего своего печаль­ного положения только в том случае, если соеди­нится с Католической под главенством папы, так как греческие Патриархи, находясь под турецким игом, бессильны оказать ей какую-либо помощь. При этом она может удержать все свои восточные обряды.

Главными иезуитскими деятелями со времени поселения иезуитов в Польше и Литве, т.е. в кон­це XVI в. были Петр Скарга и Антоний Поссевин. Скарга на протяжении 24 лет исполнял обязан­ности придворного проповедника при короле Сигизмунде III и имел на него и на сенат сильное влияние. По словам польского историка Станис­лава Реши, он служил «украшением польского двора, стражем родных обычаев и государствен­ных порядков». Конечно, руководя этими поряд­ками, он, как иезуит и блюститель интересов Рим­ского престола, не мог не оказывать влияния на короля в пользу этих интересов, в особенности в деле его отношений к Западно-Русской Церкви. А отношения эти, как увидим далее, не были к ней благожелательными. Скарга провел и осуще­ствил едва ли не все дело подготовки Брестской унии, причем он же руководил главными ее дея­телями. Антоний Поссевин по поручению папы Григория XIII посетил в 1581 г. Москву для пере­говоров с царем Иоанном Грозным о соединении Церквей, но получил от Иоанна сильный отпор. На обратном пути через Польшу Поссевин, что­бы поправить свои неудачи, советовал королю Стефану Баторию и своим собратьям-иезуитам всячески действовать в пользу унии, что явилось бы единственным, постепенным и скрытым спо­собом приведения православных к латинству, так как прямого подчинения их папе достигнуть не­возможно. То же внушал он и папе, советуя на­чать это дело с Западно-Русской Церкви, причем не препятствовать православным до времени удерживать свои обряды и богослужение, а так­же оставить за униатскими священниками право вступать в брак согласно греческому обряду. План этот был одобрен папой. По настоянию Поссевина при Виленской иезуитской академии была от­крыта вторая семинария под названием «папс­кой», которой папа Григорий XIII назначил из своей казны 1000 дукатов в год на содержание 12 клириков, а преемник Григория папа Сикст V прибавил еще 1000, чтобы на них воспитывались 24 клирика, собственных его стипендиата. Виленская академия, согласно воле короля, была наделе­на в 1578 г. правом, в качестве высшего заведения, выпускать бакалавров, магистров, лиценциатов и докторов свободных наук, философии и богословия во всем Литовско-Русском княжестве, что несказан­но увеличило наплыв иезуитов в Вильну, а вместе с сим и значение их в Вильне и во всей Литве. Пер­вым ректором этой академии был Петр Скарга. В 1579 г. она была уравнена во всех правах со зна­менитой Краковской академией. В 1586 г. Виленская иезуитская академия имела свыше 700 воспитан­ников, а в 1632 г.— более 1200 с 75 преподавателями. На ее содержание жертвовали громадные денежные суммы и земельные фундуши и принимались туда и бедные, и богатые, и знатные, и простолю­дины. Так быстро формировалась целая боевая ар­мия иезуитов, готовая во всякое время нанести смертельный удар православию в Литве и западно-рус­ских областях. Нет ничего удивительного, что борь­ба с этой армией оказалась для православных не­посильной.

Глава V

ПАТРОНАТЫ И ЦЕРКОВНЫЕ БРАТСТВА В ЛИТВЕ

Патронаты Церковные