Помоги проекту - поделись книгой:
Райпхольд Месснер, первый покоритель всех восьмитысячников Земли
Так получилось, что в Питере я стал первым зрителем 20-минутного документального фильма «Гималайский дуплет». Там, среди многих симпатичных эпизодов, есть такой: в финальных кадрах в объектив влезает мужчина в расцвете лет со слегка усталым лицом и, помахивая ручкой, говорит в камеру: «Добрый день. Это я. Покоритель двух восьмитысячников...» В его словах не было ни капли лжи. Показывавший мне фильм питерский альпинист Борис Медник — а он и был в кадре — действительно осенью 1996 года взошел на два тибетских гиганта — Чо-Ойю (8153 м) и Шиша-Пангму (8046 м).
В августе 96-го команда, куда входили четверо петербуржцев (кроме Медника, Пасхин, Седов, Климин — все Алексеи), эстонец Ковальчук, тоже Алексей, Евгений Виноградский и Валерий Першин из Екатеринбурга, Николай Захаров из Красноярска, пермяк Борис Седусов и председатель Федерации альпинизма Грузии Гия Тортладзе — вся эта, воистину сборная СНГ тронулась в дальний путь по тибетским весям и долам. «Интернационал» возглавлял москвич Владимир Башкиров. Мало-мальски сведущий в альпинистских делах человек сразу бы отметил «звездность» состава этой команды. Такие понятия, как «заслуженный мастер спорта», «маршрут высшей категории сложности», «Гималайская экспедиция», были для многих из вышеперечисленных столь же привычны, как для обычных граждан — «лифт», «диван», «телевизор». Второй особенностью было то, что по статистике средний возраст команды крутился у отметки 45. Казалось бы, при таком количестве «звезд» и авторитетов неминуемо определенное психологическое напряжение и перетягивание одеяла лидера на себя. Но этого как раз не было и в помине; позже Медник с удовольствием вспоминал атмосферу полной сердечности, дружелюбия и веры в интуицию капитана. Башкиров с самого начала сформулировал задачу так: обрабатываем маршрут, ставим высотные лагеря и на вершину идем все вместе. Тут нельзя не сказать еще об одной детали: пару лет назад Борису Седусову после приключений на Дхаулагири врачи отхватили пальцы на обеих ногах. И вот теперь команда хотела помочь своему товарищу и слаженными действиями хоть немного облегчить его путь на вершину. Что, скажем, забегая вперед, блестяще удалось.
Чо-Ойю встретила их солнышком и голубым небом. Еще более добросердечно встретили их западные альпинисты — корейцы, французы, испанцы — в изобилии толкающиеся в базовом лагере и соблюдающие «народные гималайские традиции»: раз приехали русские, надо ждать и не высовываться. Они сами все сделают. В лучшем случае можно предложить им сотрудничество, например, принести веревки для обработки маршрута. На этот раз на горе работал Рассел, известный гид из Новой Зеландии. Отсиживаться за чужими спинами он не привык, и тут они действительно «отпахали» вместе, облегчив жизнь друг другу. В группе Рассела шла и Юнко Табей, легендарная японка, первая женщина мира, покорившая Эверест.
На маршруте больше всего досталось после «7200»: крутой лед чередовался со снегом выше пояса. Сил хватало на 4-5 шагов. И даже привычная скорость передвижения на этих склонах — 100 метров в час — несколько упала. Так и «рубились» они на восьмую гору мира...
Помог своим опытом и советами Анатолий Букреев, казахский спортсмен, ныне — один из самых известных и уважаемых за рубежом. Толя присоединился к команде уже во время прокладки маршрута, но в общем работал на обоих восьмитысячниках «соло».
Вообще, наши делали вид, что никуда не торопятся, — и 26 октября всем кагалом залезли на Чо. Отпраздновали победу и через три дня были у подножья Шиши-Пангмы. К этому моменту из питерского состава остался один Медник, остальные, связанные житейскими обстоятельствами, со следами горького сожаления на лицах улетели на Родину. Зато к русским присоединился ведущий альпинист Южной Кореи Пак Юн Хан. Впечатление о нем осталось неплохое, но ведущим он мог быть только в Корее.
Под Шишей их встретили земляки с Украины и итальянцы. Итальянцы были круты — и не только в экипировке. Это были настоящие «профи», ставившие задачей рекордный сверхскоростной подъем на вершину. «Рашен тим» — русская команда — долго не раздумывала. В первый день поставили первый лагерь на «5200». Во второй день — второй лагерь на «6300». Переждав в нем сутки непогоду, в четвертый день Россия выдвинулась на рубеж «7200». Вот тут и началось. Ударил ветер, повалил снег. Четверо суток продолжалось великое гималайское «сидение». Под натисками стихии выстояли и люди, и неказистые палатки-бочки конструкции известного уральского альпиниста Ефимова, и предоставленные питерской фирмой «Лайенис» газовые баллоны и горелки «Camping Gaz», вызывавшие прежде у бывалых восходителей определенные сомнения. На второй день к ним пробились итальянцы. Потоптались, оценили обстановку, сказали «Дьябдо!!!» и ушли вниз. По их мнению, не то что о рекорде — даже о восхождении как таковом не могло быть и речи. Утром пятого дня Башкиров, Седусов, Виноградский, Першин, Медник, Захаров, Тортладзе и Пак двинулись к вершине Шиши. Было ясно, но ветерок задувал не на шутку. Стоило Башкирову чуть потерять равновесие, как его буквально пронесло метров пять над склоном. В отличие от Чо, выход на Шишу крут, а сама вершина представляет маленький кусок гребня, где 10 октября с трудом поместилась вся наша великолепная семерка...
Из Москвы разлетелись на все четыре стороны, предоставив подводить итоги журналистам. Подводить было что: впервые за одну экспедицию команда СНГ покорила два восьмитысячника. Впервые — на обе вершины — группы поднялись в полном составе. Жене Виноградскому в день спуска с Шиши стукнуло 50. У него это был пятый восьмитысячник. Седусов похудел на 14 килограммов. Итальянцы, уже сворачивавшие базовый лагерь, как только узнали, что русские взошли на вершину, все бросили и быстро побежали ее покорять...
В финале фильма кто-то из ребят говорит за кадром: «Гора нас приняла и отпустила». «А могла бы и не отпустить, — продолжил Медник. — Ей-то что. Чихнет — и нас нету...»
Бывает и так. Виктор Пастух и Гена Василенко из украинской команды, опытнейшие известные восходители, 5 октября были сметены лавиной на спуске к базовому лагерю...
Эта гора, возникнув на горизонте, кажется чуть приподнятой над хребтом Гималаев. По мере приближения к ней она начинает расти, пока, наконец, не закрывает весь горизонт. Огромная белая гора Дхаулагири. 8167 метров. Шестая вершина мира. В переводе с санскрита ее имя так и звучит — «Белая гора». «Монбланом Гималаев» (Монблан — Белая гора (фр.)) назвал ее знаменитый немецкий альпинист и исследователь Отто Диренфурт. Лингвистическими параллелями схожесть и заканчивается. Еще на пути к Дхаулагири восходителей ждут джунгли, каньоны, перевалы. С какой стороны ни подбирались к ней — хоть с севера, хоть с юга, — всюду их встречали стены скал и льда. Но такова человеческая порода: в ее лучших представителях достает ума и силы, воли и расчета, терпения и выносливости для преодоления препятствий. Мой рассказ — о тринадцати из этой когорты.
Из Питера они стартовали тринадцатого. В пятницу. Будь они матросами, капитан, наверное, отложил бы рейс. Но у альпинистов другие приметы. «Надеешься только на крепость рук, на руки друга и вбитый крюк и молишься, чтобы страховка не подвела». Стоял сентябрь — время гималайских стартов, время больших приключений. В Катманду собрались все члены команды. Питерцы: Михаил Гаврилов, Алексей Шевелев, Николай Пимкин, Алексей и Николай Шустровы, Константин Астанин, Дмитрий Сергеев, Евгений Майоров. Из Литвы — Рута Крипайтите. Из Новгорода — Виктор Степанов, Вячеслав Иванов. Председатель Петербургской федерации альпинистов — Гурий Александрович Чуновкин, разменявший летом седьмой десяток. И руководитель всего этого мероприятия, называемого Петербургской Гималайской экспедицией «Дхаулагири-96», Анатолий Мошников, сорокатрехлетний директор Центра экстрем-туризма «Нева», заслуженный мастер спорта, неоднократный чемпион СССР по альпинизму, покоритель Эвереста и страстный полемист.
Под гору шли с песнями — кроме Мошникова, Чуновкина и Коли Шустрова, все в Непале были впервые. Эмоций, как и красок, звуков, впечатлений было достаточно. Той же тропой 36 лет назад шли к подножию Дхаулы ее будущие первовосходители — швейцарцы во главе с Максом Эйзелином. Впрочем, часть из них не шла, а просто-таки летела. В прямом смысле — на небольшом самолетике «Йети», который хитрый Макс задумал использовать для разведки, заброски грузов и людей под гору. До швейцарцев история покорения Дхаулы насчитывала едва десяток лет. В 50-м году здесь зазвучала французская речь. Но решительные парни из экспедиции Мориса Эрцога не сумели тогда даже подойти под вершину. Потом появились аргентинцы под руководством бравого лейтенанта Франсиско Ибаньеса, отдавшего в 54-м приказ применить динамит для устройства площадки под ночевки в одном из высотных лагерей. Взрывы прогремели, и раненый гигант жестоко отомстил: аргентинцы не доходят до вершины всего 170 метров, отступают из-за жуткой непогоды и ураганного ветра. «Хватают» холодную ночевку. У Ибаньеса сильное обморожение ног, и несмотря на оперативную транспортировку вниз и ампутацию обеих ступней, он умирает в Катманду. В 55-м под гору приходит «Вегетарианская Гималайская экспедиция» из Мюнхена. Ее руководитель, Мартин Мейер, свято верит, что только вегетарианцы добьются успеха. Но куда на гору без мяса?! Конечно, они отвалили с «7400». Та же участь постигла восходителей и в 56-м, и в 58-м, и в 59-м. И, наконец, в 60-м восемь альпинистов из команды Эйзелина покоряют вершину. Немного передохнув после поражения, Дхаула опять «берется за свое». В 69-м американцы поднимаются по юго-восточному гребню, который позже назовут «Маршрутом самоубийц»: погибают пятеро восходителей и двое шерпов.
Потом в истории покорения Дхаулы будет немало славных страниц, к написанию которых приложат руку и наши восходители. В 1988-м советским альпинистам Ю.Моисееву и К.Валиеву в содружестве со словаком З.Демьяном удалось решить проблему юго-западного контрфорса. Причем это восхождение Комиссия экспедиций УИАА отмечала как наивысшее достижение года. Рекордный подъем на вершину — за 17 часов из базового лагеря — совершил в 1995 году «наш» человек из Казахстана -А.Букреев. Из россиян на этой вершине в 1992-1993 годах побывали Н.Сметании, П.Кузнецов, Н.Захаров, А.Гуляев, С.Ефимов, А.Лебедихин, В.Першин, С.Богомолов, И.Плотников, Б.Седусов.
Народу в базовом лагере, куда прибыли наши 24 сентября 1996 года, толпилось много: японцы, швейцарцы, две австрийских экспедиции. Особняком держался голландец Барт Вое, старожил этих мест. Это был его третий сезон под Дхаулой. Питерцы подняли флаг России и флаг Петербурга — экспедиция на Дхаулагири проводилась в поддержку кандидатуры города — хозяина Олимпийских игр 2004 года. За неделю были установлены два лагеря — на 5800 и 6600 м. Со 2-го по 5-е октября шел снег. Снега было много. Очень много. Больше, чем можно было себе представить. Когда спустились в базовый, нашли там ту же картину. Чтобы добраться до конька палатки — только до конька, — нужно было снять метровый слой снежного покрова.
Следующим этапом штурма стал выход на рубеж — «7000». Но для этого надо было восстановить заваленные лагеря на пяти и шести тысячах. На «6200» вырыли три снежные пещеры. Еще одну — на «6600». Строить нашим ребятам снежную пещеру так же просто, как эскимосам — иглу. Все эту школу прошли еще кто на Памире, кто на Тянь-Шане. На «7200» к скале прилепился маленький снежный «карнизик». Аккуратно его нарастили на ширину палатки. Спать поначалу было страшновато: все казалось — обрушится. С «7400» пошел пятидесятиградусный крутяк с жестким снежно-ледовым покрытием. Его сменили снега — по пояс и выше. Рыть траншеи под восемь тысяч не просто тяжело, а очень тяжело. Темп движения оставлял желать лучшего. Но главное — уходило драгоценное время. По предварительному плану, попытку покорения вершины должны были предпринять 12 октября. Из-за непогоды они отставали на 7-8 дней. Двадцатого октября, по общему решению, семь человек покинули базовый лагерь, чтобы успеть на самолет из Катманду. Под горой остались Рута, братья Шустровы, Костя Астанин, Женя Майоров и Мошников.
Три дня, только три дня было у них на единственную и последнюю попытку штурма. К утру 31 октября Астанин, Майоров и Мошников оказались в последнем лагере на «7400». Под утро стало ясно: можно выходить. Некоторые сомнения у ребят были в том, брать ли с собой кислород: питерская экспедиция, в отличие от других восходителей в Гималаях, кислород не применяла. Но несколько баллонов были заброшены сюда японцами, поднимавшимися тем же путем. И в рамках взаимодействия экспедиций согласие на их использование имелось. Все же убедительна была точка зрения капитана: «Если кислород закончится до того, как мы спустимся к палаткам, это будет очень сильный удар по уставшему организму. Не всякий без последствий может перенести такой переход. К тому же мы не знаем, сколько часов займет штурм...» С его доводами согласились.
В 7.30 утра тройка вышла в путь. Постепенно разрыв между шедшим впереди Мошниковым и двумя другими альпинистами увеличивался. Анатолий шел в направлении северо-восточного гребня. При выходе на него он получил такой заряд ветра в лицо, что двинулся дальше по незнакомой, но защищенной северной стороне. Однако ему еще раз пришлось отступить, когда в районе вершины он опять попытался выйти на гребень. Путь преградил огромный снежный наддув-«карниз». Преодолевать его не было ни сил, ни времени. Пришлось приспуститься, теряя драгоценные метры высоты, пройти немного назад и только потом выйти наверх. В 15.30 выше идти стало некуда... Фотографии флажков на фоне гималайских пространств не получилось: голая вершина и сильный холодный ветер не способствовали выполнению традиционной процедуры.
К 18 часам они спустились в штурмовой лагерь. Астанин и Майоров, встреченные Анатолием при спуске, решили не рисковать — им определенно не хватало светлого времени для возвращения к палатке. Ребята были, конечно, разочарованы: отступить, когда позади восемь километров, а впереди несколько сот метров! Более опытный Мошников мог бы их и подождать... Анатолия же гнало вперед и вверх то обстоятельство, что если они не успеют дойти до вершины все втроем, это будет неудачей. Если хотя бы один достигнет вершины, по законам высотного альпинизма, вся команда может праздновать победу.
На следующий день к 10 вечера они спустились в базовый лагерь. Оставался дневной переход до Джонсона, а там — перелет до Катманду и московский рейс.
Уходя из лагеря, взяли немного: супы в пакетах доброго спонсора «Galina Blanka», заварку. Рассчитывали на день пути. Никто и подумать не мог, что они попадут в капкан, из которого выберутся только через пять дней. Снег начал идти еще с вечера, и покров рос буквально на глазах — от 20 сантиметров до полутора метров. Уютные зеленые террасы, по которым с песнями они поднимались полтора месяца назад, превратились в лавиноопасные склоны. Продвижение составляло 1-1,5 километраж сутки. На третий день, когда после двух перевалов идти дальше можно было только по краю каньона, пришлось и вовсе остановиться. Хорошо хоть, на первом переходе они догнали Боса, и голландец, в третий раз уходивший от Дхаулы «не солоно хлебавши», после некоторых колебаний присоединился к ним. У Барта был примус и запас горючего, у них — чай и супы. Только к исходу пятого дня они вышли в первый поселок на своем пути, а еще через сутки были в Джонсоне. Около трех сотен туристов из разных трекк-групп, застигнутых тем же снегопадом, скопились в селе в ожидании рейсов на Катманду. Ждать своей очереди можно было еще пару недель. Помог голландец, знавший тут всех и вся. Надо сказать, что когда питерцы еще только появились в базовом лагере, Вое очень подозрительно на них посматривал. Годом раньше у него пропали веши прямо под Дхаулой. Он грешил на болгар, а разницы между ними и русскими не видел никакой. За время совместного путешествия его мнение о славянских народностях изменилось, поэтому Барт отыскал местного «авторитета», и они стартовали чуть ли не первым рейсом...
Несмотря на проложенную «русскую» дорогу, на вершину Дхаулагири в осеннем сезоне, кроме питерской экспедиции, не поднялся никто. Сделавшие попытку австрийцы дошли до семи тысяч и с сильными обморожениями отступили вниз...
Сергей Шибаев / фото Анатолия Мошникова и Бориса Медника
Via est vita: Полярный Урал — в мечтах и наяву
В редакцию пришло письмо. От студентов МГУ. Они рассказывали, что готовят серьезную экспедицию на плато Путорана (Красноярский край). «Подлинное изучение потенциальной и реальной опасности для природы Севера, исходящей от деятельности человека, возможно только при участии независимой общественной инициативы. Поэтому одним из аспектов нашего проекта является экологический», — сообщали авторы письма.
Но прежде чем осуществить экспедицию на труднодоступное плато Путорана, студенты решили испытать себя в горах и болотах Полярного Урала. Это было, как свидетельствуют сами участники трехсоткилометрового перехода, — хорошей школой.
В кассе № 13 Ярославского вокзала на 13 число были куплены билеты на поезд «Москва - Воркута», вагон № 13. Так, весьма многообещающе, началась экспедиция «Полярный Урал». Она преследовала следующие цели: сбор фотоматериалов о природе этих мест, поиски следов древних космических катастроф, а также проверка психологической совместимости членов нашего коллектива перед экспедицией на таинственное плато Путорана.
Нам предстояло вчетвером пересечь мощный хребет Полярного Урала, который сейчас, из окна вагона, казался узенькой полоской, замыкавшей на горизонте холодный простор тундры, отутюженной свинцовыми облаками.
«Там одни лишь беглые зэки да бешеные собаки!» — обрадовала нас соседка по вагону. Под этим коротким «там» подразумевался умирающий поселок Хальмер-Ю — начало нашего пешего маршрута. Хальмер-Ю! Красиво... А в переводе с ненецкого значит «Могила у реки».
Первое впечатление после высадки на бетонную плиту, брошенную в грязь у одноколейки: холодно! Нет, не холодно, а очень холодно. Злые порывы ветра, казалось, насквозь продували обветшалые дома поселка. Редкие люди, словно призраки, появлялись из-за одной двери, чтобы сразу же исчезнуть за другой. Поезд встречали машина «скорой помощи» да одноухая дворняжка.
Кто-то тихо промолвил: «Да-а, хальмер-ю, однако...» Переглянувшись, мы вдруг рассмеялись. Сразу стало легче на душе. И мы двинулись на восток, к горам.
Отойдя подальше от поселка, разбили лагерь. Нарубили березовых веток для подстилки под палатку. Пенополиуритановые коврики хороши, но даже через них чувствуется дыхание вечной мерзлоты. Потом соорудили очаг, натаскали сушняка, приготовили ужин. И вот уже ставишь миску с дымящейся кашей себе на колени, чтобы зря не терять тепло, и жадно глотаешь горячую еду...
Утром вошли в полосу болот. Двигались по пояс в ледяной болотной жиже, продирались сквозь заросли кустарника. Их стальной прочности ветви поднимались выше головы, торчали словно пики. Но приходилось идти напролом. На первом же привале с грустью рассматривали ободранные в кровь голени. Хорошо, что боли почти не чувствуешь — постоянное пребывание в семиградусной воде лучше любой анестезии.
После трех часов хода уже не было сил поднять голову, посмотреть по сторонам. А между тем приходилось часто останавливаться: либо я с фоторужьем начинал охоту за каким-нибудь куликом, либо Дима Дмитриев — руководитель экспедиции — доставал миноискатель, переоборудованный для поиска метеоритов, и прочесывал все подозрительные впадины и ямы.
В тот день мы встали на ночевку, пройдя всего восемь километров. До гор оставалось около пятидесяти...
Однако на следующее утро с удивлением заметили: мы все еще могли двигаться. А раз так, то нечего унывать!
К вечеру наш отряд вышел на каменистый берег Кары. В самом узком месте — от берега до берега — было метров сто. Еще в Москве, собирая сведения об этой реке, мы иногда натыкались на упоминания о каких-то бродах. Но сейчас, глядя на серые воды Кары, проносившиеся с ошеломляющей скоростью, крепко усомнились в правдивости литературных источников.
Нам повезло. Неподалеку от нас, выше по течению, переправлялось стадо оленей. Оленеводы, перевозившие свой нехитрый скарб на надувной лодке, помогли нам, переправив по одному на тот берег.
Лагерь разбили на берегу Кары. Рядом вырос огромный чум оленеводов, покрытый брезентом. Олени разбрелись по тундре, спасаясь от гнуса.
Ненцы заглянули к нам на огонек. По кругу пошел котелок с чаем и драгоценные карамельки. Поначалу разговор не клеился. Николай и Петр явно не отличались словоохотливостью. Но, слово за слово, и они рассказали, что сами из воркутинского совхоза. Весь год водят своих пантачей по тундрам, лишь весной заезжая в кроали, чтобы срезать панты и подкупить соль да махорку. Раньше дело было прибыльное, но теперь совхозы разоряются, потомственные пантачи идут под нож. Жизнь стала невеселой, однако народ не унывает...
— Сейчас в тундрах хорошо, комарья нет, — говорит Николай, привычно отмахиваясь от тучи звенящих кровопийц.
— А вы часто здесь проходите?
— Да-а, часто, раз в год... — Его взгляд скользит со значка «Вокруг света» на мои мокрые ноги в турботинках. — А чой-то вы сапоги не носите? Если б не мы, брод здесь в пяти километрах ниже. Тама как раз по пояс будеть.
«А что толку от тяжеленных сапог, если брод по пояс?» — подумал я, но ничего не сказал. А назавтра, когда мы форсировали приток Кары — он был помельче, — вспомнил слова Николая уже без иронии.
Стоя на краю огромной долины, зажатой между мощными горными цепями, тянущимися на восток от Очанырда и горы Борзова, мы ликовали: все-таки дошли до гор!
Мучительно долго карабкаемся по нагромождению скальных обломков и наконец достигаем вершины горы Борзова. Высота 1300 метров. Слева, отражая в тысячах озер утреннее солнце, лежит бескрайняя тундра. Оттуда мы пришли. Справа, налезая друг на друга, возвышаются десятки белошапочных вершин, опоясанные цепочками облаков. За этими горами притаилось, вытянувшись с севера на юг, озеро Большое Щучье — цель нашей экспедиции.
Мы вошли в район, где предполагалось начать активные поиски следов упавших когда-то метеоритов. Дима подолгу прочесывал миноискателем подозрительные впадины, брал пробы грунта, обрабатывал некоторые минералы кислотами и трехлористым железом — в общем, делал обычную для него полевую работу. Мы же — Андрей, Лена и я — помогали ему, чем могли.
На горной речушке Ледянке (название-то какое точное!) трудности походной жизни кончились. Начался кромешный ад. Нас обступили хмурые скалы, прижав к холодным водам реки. Дождь вымывал из-под одежды последнее тепло. Плечи постоянно стягивали лямки рюкзака, и руки, лишенные нормального кровообращения, неприятно ныли. Решено было заночевать здесь: дальше идти мы не могли.
Когда ставили лагерь, сильный порыв ветра сорвал палатку и унес ее за ближайший холм. Вскоре мы увидели наш домик, задумчиво плывущий в серых водах Ледянки. Ледянка — не Ледянка, а лезть в воду надо...
Густая каша-суп помогла нам сносно пережить в мокрой палатке эту ночь.
На холме, с которого мы разглядели озеро, стоял покосившийся тур. Кто-то, видимо, обрадовался не меньше нас, заметив вдали узенькую полоску озерной глади. Поискав капсюль с запиской и не найдя его, мы оставили свое послание, увеличив тур вдвое. Но, конечно, это был не самый эффективный способ дать о себе знать всему миру.
Когда мы достигли берегов Щучьего, ветер стих. Последние облачка унеслись за горизонт, обнажив лазурный небосвод.
Лагерь разбили посреди уютной ложбинки, защищенной с трех сторон скалами, а с четвертой — густым кустарником. Рядом с палаткой носилась полярная крачка. Это удивительное создание всю жизнь кочует от одного полюса к другому. Лето проводит за северным Полярным кругом, зиму — за южным. Избрав для жизни самые неприглядные районы планеты, крачки избавились от беспокойного соседства множества других птиц и животных. Так, по-своему, птичка решила проблему собственного выживания.
Увы, ее рецепты не пригодны для всего живого. Я подумал об этом, когда через несколько дней мы встретили на южной оконечности Щучьего жилище старика-метеоролога. Полуодичавший, лишенный пальцев на обеих руках, он не мог связать и двух слов... Что заставляло его жить вдали от людей?
Исследуем окрестности Щучьего. Диму не оставляет надежда найти древние кратеры.
Еще в Москве, обдумывая задание Московского планетария, мы пришли к выводу о целесообразности поиска следов падения метеоритов в глухих гористых районах нашего Севера. Всем известны знаменитые находки метеоритов в скальных породах Канадского щита или в каньоне Дьявола в Аризоне. К тому же с помощью ведущих ученых химического факультета МГУ был разработан принципиально новый метод обнаружения возможных мест падения метеоритов. Он основан на выявлении следовых количеств соединений углерода С60 и, так называемых фуллеренов. Дело в том, что эти соединения получаются в очень жестких условиях, которые могли возникнуть на месте падения небесного тела. Так, в Новой Зеландии в древнем кратере, образовавшемся после падения метеорита, были недавно обнаружены следы С60 и. Повезет ли нам?
Пыряяха-Тоня, впадая в озеро Щучье, оставляет где-то в его холодных глубинах несчастную Тоню, вытекая из него просто Пыряяхой. Здесь притоком ей служит славная речка Нгадяяха, как перст, указывающая нам дорогу домой. От этих мест до затерянной среди гор одноколейки, ведущей в Лабытнанги, рукой подать — каких-нибудь сто с лишним километров. По прямой, разумеется...
И мы пошли домой. С севера на юг, вдоль бесконечных горных цепей. День за днем карабкаемся по склонам гор, преодолеваем перевалы, ныряем в заросли кустарника в болотах, форсируем реки и речушки.
Однажды наткнулись на брошенные ненцами деревянные сани. Достали альпинистскую веревку, обвязки, карабины — и самодельная упряжь готова. Укрепляем рюкзаки на санях и впрягаем впереди Диму с Андреем. Им, почему-то, эта идея сразу не понравилась. Сани, тяжело скрипнув, заскользили по жесткому ковру карликовой березы.
Но радовались мы недолго. Очередной холм обрывался крутым спуском, а мы вовремя этого не заметили. И сани ринулись вниз, грозя задавить наших «оленей». В последний момент Дима перерубил связывающую их веревку, и они с Андреем успели отпрыгнуть в сторону. Сани разбились об огромный валун, затаившийся под склоном холма.
Через три дня наш отряд подошел к озеру Хадатаеганлор. На берегу этого озера, затерявшегося в самом сердце Полярного Урала, видим... дачный поселок! Домики с резными ставнями, линия электропередачи. Откуда все это?! Ведь на сотни километров кругом никого! Все объяснила выцветшая надпись на стене одного из коттеджей — «Polar Hunting» — «Полярная охота» — и вертолетная площадка. Надо же, и сюда добрался предприимчивый люд. Но, видно, деньги кончились, и все это хозяйство было брошено... Теперь только ветер хлопал дверьми да ставнями разбитых окон.
Тут же, на берегу, мы нашли полузатопленный катер. Мотора в нем не было, но рядом валялись два дюралевых весла. Подлатав лодку, побросали в нее рюкзаки, вставили весла в разбитые уключины и отчалили от берега. Грести маленькими веслами было тяжело, лодка шла медленно, но все быстрее, чем ползти по камням, по берегу, а главное — отдыхали плечи и разбитые в кровь ноги.
Но нам явно не везло с нашими изобретениями. Не успели мы пройти и трех морских миль, как начался настоящий шторм, Наползли черные тучи, поднялся ураганный ветер. Дело в том, что Хадата — узкое, длинное озеро, зажатое между двумя горными цепями, и ветер разгонялся в этой аэродинамической трубе до невероятной силы.
Мы повернули к берегу. И тогда ветер ударил нам в левый борт. Лодка накренилась, грозя оверкилем. Я свесился за борт по пояс, чтобы хоть как-то выправить правый крен. Тем временем Дима с Андреем гребли что было сил. Лена вычерпывала воду, прибывавшую с неумолимой быстротой. Мы попросту тонули! Если катер перевернется, сумеем ли мы проплыть сто метров в ледяной воде?
До берега мы все-таки дотянули.
тот день с утра не обещал ничего хорошего. Впрочем, мы уже успели привыкнуть к непогоде. Уже четвертый час наш отряд брел между гор, когда вдруг оказался посреди маленькой долины, окруженной со всех сторон скалами.
Без особых надежд мы в который уже раз провели все замеры, прочесали грунт, взяли пробы. Казалось — все безрезультатно. Но вечером, когда на стоянке я наспех провел несколько анализов взятых в той долине проб, обнаружилось повышенное содержание в почве железа, никеля, гексооксида кремния и много других соединений. Они косвенно указывали на то, что грунт, взятый из определенного слоя, находился под кратковременным воздействием высоких температур и давления. Похоже было на то, что когда-то в том месте произошел сильнейший взрыв.
Мы устроили великий праздник в свою честь. А после Дима и я еще долго сидели над камешками, пробирками, реактивами и говорили, разбирались, спорили. До точных лабораторных анализов в Москве ничего утверждать было нельзя. Но все говорило за то, что мы нашли то, что искали...
Ночью я проснулся от ужасного грохота. Наши спальники с вещами плавали в огромной луже посреди палатки, словно дохлые жабы в осеннем пруду. Кругом была вода! Высунувшись наружу, я уткнулся взглядом в густую кашу из проливного дождя, грязи и всякой ветоши, поднятой в воздух ураганным ветром. На одном колышке жалобно трепетал кусочек брезента — все, что осталось от тента. Пока нам снились Москва и дом родной, здесь, в долине реки Большая Пайпудына, началась буря.
Срочно устроили совещание: что делать? Оставаться внутри расползающейся по швам палатки — невозможно, вылезти наружу — значит в миг окоченеть от холода. Сухих вещей не осталось. Дрова, собранные у очага, можно было выжимать. Примус на таком ветру не развести. Оставалось одно: быстро закидать все имущество в рюкзаки и идти вперед, чтобы согреться.
В два часа ночи, сгибаясь под сильным ветром, наш отряд двинулся вперед, по размокшей дороге.
В тот день мы шли семнадцать часов. А потом стояли на бетонной плите, заменявшей железнодорожную станцию в поселке Полярном, и смотрели на полотно одноколейки в ожидании поезда. И медленно замерзали от холода и истощения...
...В уютном здании вокзала в Лабытнанги тихо забились в дальний угол зала ожидания и молча смотрели по сторонам. Только сейчас мы стали постепенно осознавать то, что повидали, через что прошли и что может ждать нас на плато Путорана.
Тигран Авакян / фото автора
Полярный Урал
Исторический розыск: Кнут Радинг, телеграфист и фотограф
Поделиться книгой: