Золотой дублон Брашера

— Мужчина средних лет, крепкого сложения, рост метр семьдесят пять, вес семьдесят пять килограммов, назвался Смитом. Одет был в синий костюм, в черные ботинки, зеленый галстук, без шляпы. В нагрудном кармане белый платок с коричневой каймой. Темный шатен, в волосах проседь. На макушке лысина размером с доллар и шрам длиной в два дюйма на подбородке. С левой стороны, кажется. Да, с левой.

— Неплохо, — сказал я. — А как насчет дырки в правом носке.

— Я решил не разувать его.

— Чертовски опрометчиво с вашей стороны, — сказал я.

Он ничего не ответил. Мы просто смотрели друг на друга с настороженным интересом, как новые соседи. Он вдруг опять принялся смеяться.

Моя пятерка все еще лежала рядом с ним на столе. Я протянул руку и забрал ее.

— Теперь она вам не нужна, — сказал я. — Раз уж мы начали вести дело на тысячи.

Он мгновенно перестал смеяться. Потом пожал плечами.

— В одиннадцать утра, — сказал он. — И никаких фокусов, мистер Марлоу. Не думайте, что я не сумею защитить себя.

— Надеюсь, что так, — ответил я. — Потому что сейчас вы играете с динамитом.

Я вышел из кабинета, прошел приемную, открыл дверь и, не выходя, громко захлопнул ее. Он мог ждать моих удаляющихся шагов по коридору, но дверь в кабинет была закрыта, и ботинки у меня на резиновой подошве. Надеюсь, он это заметил. Я пробрался обратно по дырявому ковру и устроился за дверью рядом со столиком секретарши. Детский прием, но иногда срабатывает, особенно после горячего разговора, с взаимным прощупыванием и недомолвками. Как дриблинг в баскетболе. Если бы на этот раз не сработало, мы просто оказались бы опять лицом к лицу.

Сработало. Поначалу ничего не произошло, слышно было, как он сморкается. Потом он опять залился своим лающим смехом — один, в пустой комнате. Потом прокашлялся. Потом скрипнуло кресло, послышались шаги.

Немытая седая голова просунулась в дверь дюйма на два. Голова не двигалась, и я затаил дыхание и замер. Затем голова исчезла, и рука с нечистыми ногтями захлопнула дверь, повернулся ключ в замке. Я отдышался и прижался ухом к панели.

Опять скрипнуло кресло. Треск телефонного диска — он набирал номер. Я поднял трубку параллельного телефона, стоявшего на столике секретарши. На том конце послышались гудки, телефон прозвонил шесть раз. Ответил мужской голос: «Слушаю».

— Номера «Флоренс»?

— Да.

— Я бы хотел поговорить с мистером Ансоном из 204-го.

— Подождите, посмотрю, дома ли.

Мы подождали — мистер Моргенштерн и я. В трубке затрещало, послышались позывные спортивной радиостанции. Радио было где-то рядом с телефоном и гремело порядочно. Потом я услышал глухой звук приближающихся шагов, на том конце подняли трубку, и мужской голос сказал:

— Дома нет. Передать что?

— Я позвоню позже, — сказал мистер Моргенштерн.

Я быстро положил трубку, скользнул в дверь, тихо открыл, так же тихо запер ее за собой — щелчок не услышать и в полуметре, если в последний момент вес двери принять на руку.

По дороге к лифту я пытался отдышаться. Нажав на кнопку вызова, достал карточку, которую мне вручил в вестибюле отеля «Метрополь» мистер Джордж Ансон Филипс. Просто так. Я и без этого помнил, что на карточке стоял адрес Корт-стрит, дом 128, номера «Флоренс», № 204. Я просто стоял, постукивая по ней пальцем, пока старый лифт тащился вверх по шахте, рыча, как груженый самосвал на крутом подъеме.

На часах было без десяти четыре.

8

Район Банкер-Хилл — это старый город, забытый город, город трущоб и жулья. Когда-то, очень давно, это был район особняков, и там до сих пор стоит десяток резиденций в гостиничном стиле с широкими лестницами, вычурной кладкой и бойницами в угловых башенках. Все это теперь меблирашки с исцарапанным разбитым паркетом, скрипучими стульями и дешевыми половиками поверх многих поколений грязи. В высоких комнатах тощие хозяйки лаются с сомнительными жильцами. У широких прохладных подъездов, выставив на солнце драные башмаки и глядя в никуда, сидят старики с лицами, напоминающими о проигранных сражениях. В старых домах и рядом с ними масса засиженных мухами ресторанчиков и итальянских фруктовых ларьков, дешевые пансионы и маленькие кондитерские, где дрянные пирожные — это не самое худшее. В гостиницах останавливаются только люди с фамилиями Смит и Джонс, а ночные администраторы — наполовину сутенеры, наполовину ворье.

Из дверей пансионов выходят женщины, которым, должно быть, нет и тридцати, но лица у них как скисшее пиво; мужчины в надвинутых на нос шляпах, оглядывающие быстрыми глазами улицу из-за ладони, прикрывающей поднесенную к сигарете спичку; ободранные интеллигенты с табачным кашлем и без счета в банке; тертые полицейские с гранитными лицами и неподвижными глазами; люди, по которым видно, что они не представляют собой ничего особенного, и которые знают об этом, а изредка люди, которые в самом деле ходят на работу. Но они выходят рано, когда широкие разбитые тротуары еще пусты, а асфальт еще не высох.

Я добрался туда до половины пятого. Оставил машину на улице, где над желтой глиной пустыря тянулись от Хилл-стрит линии подвесной дороги, и отправился по Корт-стрит к номером «Флоренс». Это был трехэтажный дом с темным кирпичным фасадом; окна полуподвала выходили на уровень тротуара и были прикрыты пестрыми занавесками и гардинами. У входа длинный список жильцов. Я толкнул дверь, спустился по трем истертым ступенькам и оказался в холле, где, раскрыв руки, можно было коснуться обеих стен. На дверях едва можно различить номера. У лестницы будка с телефоном-автоматом. Надпись «Управляющий в № 106». В глубине холла распахнутая задняя дверь, в нее видны четыре мусорных контейнера и рой мух над ними.

Я поднялся по лестнице. Радио, которое я слушал по телефону, все еще орало спортивную программу. Я взглянул на номера комнат и пошел по коридору. Номер 204 был по правой стороне, и радио гремело как раз напротив. Я постучал, ответа не было, я постучал громче. Потом еще. Потом, нашаривая в кармане ключ, который мне дал Джордж Ансон Филипс, я выглянул в окно.

Через улицу располагалось итальянское похоронное бюро. Аккуратный, тихий дом, беленые кирпичные стены. «Пьетро Палермо. Похоронные церемонии». Тонкая нитка неоновой вывески по фасаду, атмосфера целомудрия и покоя. Высокий человек в темном костюме вышел на крыльцо и оперся о косяк. Красивая шевелюра серебряных волос зачесана назад. Он достал портсигар — с такого расстояния казалось, что он серебряный или платиновый с черной эмалью, — и лениво вытащил длинными смуглыми пальцами длинную сигарету. Убрал портсигар, закурил. Сложил руки на груди и уставился в пространство полузакрытыми глазами. От кончика неподвижной сигареты прямо к лицу поднималась струйка дыма, тонкая и прямая, как дым погасшего на рассвете костра.

У меня за спиной взревела по радио толпа футбольных болельщиков. Я отвернулся от высокого итальянца, открыл дверь номера 204 и вошел.

Квадратная комната с темным ковром, скудной и непривлекательной обстановкой. У встроенной кровати обычное кривое зеркало, в отражении я был похож на неудачника, возвращающегося тайком домой после очередной проигранной партии. Стул, стол у окна, по обе стороны от кровати невысокие двери.

Левая дверь вела в маленькую кухню с деревянной раковиной, газовой плитой и старым холодильником, который громко щелкнул и стал дрожать в муках как раз, когда я вошел. У плиты тарелка с остатками завтрака: гуща в кофейной чашке, обгорелая корочка хлеба, хлопья по краю тарелки, ломтик растаявшего масла на блюдце, вымазанный нож и грязный глиняный кофейник.

Я обошел кровать и открыл вторую дверь. Она выходила в крохотную гардеробную с открытым платяным шкафом и встроенным туалетным столиком. На столике лежали расческа, гребень с несколькими светлыми волосами на черных зубцах, дезодорант, маленький фонарик с разбитым стеклом, стопка писчей бумаги, перо, чернила в банке, сигареты и спички у стеклянной пепельницы с десятком окурков.

В ящиках стола лежали носки, белье, носовые платки — как раз на дорожный чемоданчик. На плечиках в шкафу висел темно-серый костюм, не новый, но в хорошем состоянии, и под ним — пара пыльных башмаков.

Я толкнул дверь в ванную. Она открылась на полметра и остановилась. В нос ударил острый, резкий, горький запах. Я налег на дверь. Она немного подалась, но потом вернулась в то же положение, словно кто-то держал ее с той стороны. Я заглянул внутрь.

Места в ванной ему не хватало, поэтому его колени торчали вверх и слегка в стороны, а голова была прижата к основанию кафельной стены — не задрана, а только тесно прижата. Его коричневый костюм слегка смялся, из нагрудного кармана косо торчали его темные очки — вот-вот вывалятся. Как будто это имело значение. Правая рука лежала на животе, левая была откинута ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. На голове с правой стороны в пшеничных волосах видна запекшаяся рана. Открытый рот был полон блестящей черной крови.

Дверь была прижата его ногой. Я нажал покрепче и пролез внутрь. Я наклонился к нему, чтобы прощупать пальцами артерию на шее. Кожа была ледяная. Ледяной она быть не могла. Просто мне так показалось. Я поднялся и оперся спиной о дверь, крепко сжав кулаки в карманах. Футбол все еще продолжался, но через две двери радио звучало глухо.

Я стоял и смотрел на него. Ерунда это все, Марлоу, ерунда. Тебя это не касается. Абсолютно. Ты его даже не знал. Уходи быстро, уходи.

Я отклеился от двери, раскрыл ее пошире и вернулся в комнату. Из зеркала на меня глянуло напряженное, злое лицо. Я быстро отвернулся от него, достал плоский ключ, полученный от Джорджа Ансона Филипса, протер его влажными ладонями и положил у лампы.

Открывая входную дверь, я касался ручки, потом еще раз брался за внутреннюю ручку, когда закрывал. В футбольном матче кончился тайм, кто-то вел три — один. Пьяный женский голос горланил собственную вариацию «Френки-Джонно». Низкий мужской голос крикнул ей, чтоб заткнулась, но она продолжала петь, потом послышался какой-то шум, звук пощечины, визг, пение прекратилось, и опять стало слышно радио.

Я сунул в рот сигарету, закурил и вышел на лестницу.

Постоял в полутемном коридоре, глядя на надпись «Управляющий в № 106».

Дурак я, и смотреть на нее не надо было. Я смотрел на нее не меньше минуты, кусая потухшую сигарету.

Я повернулся и пошел по коридору. На маленькой эмалевой табличке было написано «Управляющий». Я постучал.

9

За дверью подвинулся стул, прошаркали ноги, дверь открылась.

— Вы управляющий?

— Ну, — голос был тот же, что я слышал по телефону в приемной Элизии Моргенштерна.

В руке он держал грязный пустой стакан. Это был долговязый мулат с короткими курчавыми волосами. Худое узкое лицо с хитрыми глазами. Большие уши. Его толстый нос, видно, имел обыкновение лезть куда не надо. В общем, тренированное лицо, при желании на нем ничего не прочтешь, лицо, сохраняющее спокойную непроницаемость. Он был в расстегнутом жилете, без пиджака, на манжетах голубые запонки с металлическими застежками.

— Мне нужен мистер Ансон.

— Двести четвертый.

— Там его нет.

— Прикажете утопиться?

— Понял, — сказал я. — Это у вас всегда так или сегодня у вас день рождения?

— Пошел ты, — сказал он. — Катись отсюда. — Он начал закрывать дверь. Потом открыл ее и опять добавил: — Прогуляйся. Давай-давай… — Таким образом разъяснив свою мысль точнее, он стал опять закрывать дверь.

Я придержал ее. Он нажал со своей стороны, от чего наши лица оказались рядом. «Пять долларов», — сказал я.

Это его сломало. Он открыл дверь так резко, что мне пришлось быстро шагнуть вперед, чтобы не боднуть его головой в подбородок.

— Входи.

В комнате была встроенная кровать и все остальное строго по прейскуранту, включая бумажный абажур и стеклянную пепельницу. Комната была выкрашена в цвет яичного желтка. Не хватало еще жирных черных пауков по стенам — для полного сходства с бредом шизофреника.

— Садись, — сказал он, запирая дверь.

Я сел. Мы осмотрели друг друга.

— Пива? — предложил он.

— Спасибо.

Он открыл две банки пива, налил свой грязный стакан и потянулся за вторым таким же. Я сказал, что буду пить из банки.

— Двадцать центов, — сказал он.

Я дал ему двадцать центов.

Он сунул монеты в жилетный карман, не отводя от меня глаз. Потом подтащил стул, сел, раздвинул свои костлявые колени и свалил свободную руку между ними.

— Пятерка мне не помешает, — сказал он.

— Это хорошо, — сказал я. — Я, собственно, не собирался ее вам давать.

— А? Умник, — сказал он. — Ты поспокойнее. У нас тут чистое уважаемое заведение. Никаких штук тут не будет.

— Заведение хорошее, — сказал я. — Наверху только что свиньи не хрюкают.

Улыбка у него получилась широкая. Так, сантиметра на два.

— Мы и не таких видели, — сказал он.

Я достал бумажник, выбрал одну карточку. Это была не моя. На ней было написано: «Джеймс Б. Поллок. Следователь страховой компании». Я попытался вспомнить, кто такой Джеймс Б. Поллок, и не смог. Тогда я отдал карточку рыжему.

Он прочел ее и потер уголком кончик носа.

— Деловой? — спросил он, не отводя глаз от моего лица.

— Камушки, — ответил я.

Он задумался. Пока он соображал, я прикинул, беспокоит ли его это дело или нет. Похоже, что нет.

— Иногда и к нам попадают, — протянул он. — Никуда не денешься. Но, на мой взгляд, непохоже. Слабоват жилец.

— Может, меня зря побеспокоили, — сказал я и описал ему Джорджа Ансона Филипса, живого Джорджа Ансона Филипса в этом его коричневом костюме, темных очках, соломенной шляпе с этой желто-коричневой ленточкой. Интересно, куда делась шляпа. Там ее не было. Наверное, выбросил — решил, что слишком бросается в глаза. Его соломенная шевелюра была не Лучше.

— Похоже на него?

Он подумал, прежде чем ответить. Потом кивнул, — да. Его темные глаза смотрели настороженно, крепкая сухая рука держала карточку у губ.

— Не раскусил я его, — сказал он. — Да, боже, нигде ж не написано, какого цвета уголовники и какой формы. Он тут уже месяц. Если б его по виду можно было определить, он бы здесь не сидел.

Потом он сказал:

— Мистеру Палермо это не понравится.

— Мистеру Палермо?

— Хозяину… Через дорогу живет. Держит похоронное бюро. Этот дом его, и других хватает. Собственно, вся округа его, понял? — Он подмигнул мне. — Держится в тени. Шума не любит.

— Ладно, пока он там сидит в тени, или играет с трупами, или что он там сейчас делает, пойдем-ка пошарим в комнате.

— Ты меня расстраиваешь, — коротко ответил мулат.

— Это меня не беспокоит, — сказал я. — Пошли наверх пошарим в комнате. — Я бросил пустую банку из-под пива в корзину, она ударилась об край и прокатилась полкомнаты, дребезжа и прыгая.

Он вдруг встал, расставил ноги, потер ладонь о ладонь.

— Ты что-то говорил о пятерке, — он пожал плечами.

— Это было давно, — сказал я. — Я передумал. Пойдем вскроем комнату.

— Повтори это еще раз… — Его правая рука потянулась к бедру.

— Если ты собираешься достать пушку, то мистеру Палермо это не понравится.

— К чертям мистера Палермо, — сказал он, в голосе вдруг зазвучала ярость, лицо налилось кровью.

— Мистеру Палермо будет приятно узнать, что ты о нем думаешь, — сказал я.

— Слушай, — сказал он очень медленно и опустил руку. — Слушай. Я тут сидел, думал выпить бутылочку-другую пива. Или три. Или девять. Кого это касается? Я никого не трогал. Был чудный день. И намечался чудный вечер, тут пришел ты. — Он рубанул воздух рукой.

— Пойдем наверх, проверим квартиру, — сказал я.