Ведьмин пасьянс

— Воевода, ты лучше покажи то, для чего здесь был поставлен. Покажи, на что способны твои отроки, которых ты обучаешь воинскому искусству.

— Хорошо, боярин, — после некоторого размышления согласился воевода. — Посвящение отрока Ореля в улофы, ульфхедиары, должно было состояться в зареве[17], а сейчас червен[18] на исходе, но пусть будет по-твоему. — Он отдал какие-то распоряжения рядом сидящему старшине, который поспешно удалился.

Воевода с гостями последовал во внутренний двор, по дороге рассказывая о своих воинах.

— В варяжских дружинах, нанимаемых для походов в составе своего войска, великий князь Святослав сразу отметил воинов, которые бились со звериными тотемами: медведь, волк, кабан. Они сильно отличались от остальных воинов в бою, казалось, только смерть могла их остановить, да и жизнь в них крепко сидела. И тогда он решил, что нужно иметь своих воинов-зверей, и поручил узнать их тайну своим доверенным дружинникам, не жалея для этого злата-серебра. Долгих десять лет мне понадобилось, чтобы раскрыть их тайну, и удалось это мне одному из всех, кому доверили это дело. Тогда уже и князя Святослава не было в живых. Вернулся я на Русь с варяжской дружиной, которую нанял князь Владимир, чтобы сражаться со своим братом, князем Ярополком.

— Ярополком Окаянным, братоубийцей, — строго вставил боярин Баян.

— После я открылся великому князю Владимиру, и он дал мне этот посад для подготовки воинов, с которыми никто не может сравниться в бою.

— Так уж никто? — засомневался боярин.

— Никто. Ты это сейчас сам увидишь.

Они оказались во внутреннем дворе, где днем отроки практиковались в воинском мастерстве, — сейчас здесь было пусто. Все прошли в дальний угол, там раздавался звериный рык; боярин вздрогнул — он узнал рычание волка. Вскоре он увидел его — при свете факелов в сгустившейся темноте. Громадный зверь с налитыми кровью глазами злобно бегал за оградой, то всем весом своего тела пробуя ее крепость, то норовя перепрыгнуть. Когда он поднялся на задние лапы, словно демонстрируя свое налитое силой тело, боярин мысленно прикинул, что зверь будет даже повыше рынды Василя, с которым из всех присутствующих никто не мог сравниться ростом.

— Не желаешь ли, боярин, померяться с этим зверем силой? — хитро прищурился воевода.

— Отчего же — готов. Вот только кольчугу надену — в броне будет тяжеловато, — да щит возьму, — не испугался боярин.

— Нет, боярин, так всяк может. А без кольчуги, меча, с одной палицей, войдешь к этому зверю?

— Это будет верная смерть! — вырвалось у боярина.

— Может, кто из твоих людей согласится? А я не пожалею гривну[19] серебром храбрецу. Так кто отважится?

Боярин Баян посмотрел на своего рынду Василя, известного храбреца, но тот отвел взгляд.

— От зверя сгинуть? Если бы это был хазар поганый или половец-степняк, то не побоялся бы и с двумя биться сразу. А тут, почти без оружия, только с палицей? Я ведь не бесноватый! — пробормотал рында.

— Хитришь, воевода. И я готов дать гривну серебром тому храбрецу, который только с палицей сразится с волком. Может, кто из твоих людей решится? — в свою очередь спросил, усмехаясь, боярин.

— Может, и не один, но сейчас пришел черед Ореля. Позвать его сюда!

Вскоре перед воеводой стоял крепко сбитый юноша, но явно не богатырского сложения, он был на целую голову ниже рынды Василя.

— Орель, тебе выпала честь пройти первому посвящение в воина-волка. Испытания будут трудные и займут не один день, но я верю, ты их выдержишь. Сегодня тебя ожидает первое, — и воевода указал на беснующегося за оградой волка, — не самое сложное испытание. Готов ли ты к нему? Отвечай честно, и если у тебя есть хоть капля…

— Я готов, — поспешил ответить юноша.

— Хорошо. Иди, подготовься к битве с волком, который скоро станет твоим тотемом.

Юноша поклонился и ушел.

— Как он должен подготовиться? Ты же сам говорил, что никакой кольчуги, меча, а только палица.

— Все верно, боярин. Подготовка состоит в укреплении духа, но со временем это войдет в его кровь и он всегда будет готов к битве.

Неожиданно боярин услышал возле уха голос рынды Василя, который старался говорить как можно тише.

— Я проследил за юношей — его чем-то напоили, и теперь он сидит с закрытыми глазами.

— Что за напиток дали этому отроку? — сразу спросил боярин.

— Этот напиток называется сома. Это тайна, которую я не открою никому, так как она мне стоила десять лет жизни. Но напиток не главное — важнее дух воина, который воспитывается на протяжении долгих лет.

Вскоре появился юноша, почти неузнаваемый теперь — черты его лица исказились, в нем было что-то звериное, а в руках он держал короткую дубинку. С ним пришли несколько вооруженных воев. Они выждали момент, когда волк оказался в противоположном углу загородки, и тогда открыли дверь, ведущую за ограду, и туда сразу бросился юноша. Дверь за ним захлопнулась, ее тут же заперли на засов. Волк отреагировал на появление юноши мгновенно — бросился на него. Когда казалось, что вес зверя, многократно умноженный стремительностью движения, сомнет смельчака и тогда в ход пойдут страшные клыки, видневшиеся из оскаленной пасти, юноша ловко увернулся и нанес волку удар дубинкой по затылку, однако это не причинило зверю значительного вреда. Через мгновение повторилась атака зверя с тем же исходом — до мельчайших деталей, только теперь удар по затылку волка был ощутимее, так что тот даже покатился по земле. Зверь стал действовать осторожнее, поняв, что слепая ярость и сила не помогут справиться с этим быстрым юношей. Завязалась смертельная борьба, где уязвимее был человек и любая оплошность могла стоить ему жизни. Но юноша предугадывал каждое движение зверя, и в нужный момент в ход шла дубинка. Вскоре вся морда волка была в крови, пару раз он оказывался на земле от сильных ударов, но продолжал упрямо нападать, желая любой ценой достать противника. И это в конце концов ему удалось — схватив юношу за ногу, он повалил его на землю. Юноша неистово колотил зверя дубинкой по голове, но тот упрямо стремился к своей цели — добирался до горла человека. Вскоре все смешалось — человек и волк катались по земле, уже ничего нельзя было разобрать, кроме того, что юноша теперь безоружен — его дубинка валялась в нескольких шагах от сцепившихся тел. Все понимали, что волк одерживает верх.

Боярин искоса посмотрел на воеводу — намерен ли он помочь своему отроку? Достаточно было отдать приказание, чтобы вооруженные воины вошли за ограду, но воевода бесстрастно наблюдал за схваткой.

Неожиданно все закончилось — тела на мгновение замерли, смертельные объятия разомкнулись. Тело юноши было неподвижным, будто мертвым, а волк подергивался в предсмертных судорогах и вскоре затих. И тут юноша приподнялся, встал сначала на одно колено, а затем во весь рост. Вид его был ужасен — одежда изорвана в клочья, сквозь которые было видно окровавленное израненное тело, но лицо юноши было еще ужаснее — залитое кровью, оно дергалось в гримасах беззвучного смеха. Воины осторожно открыли дверь и вошли за ограду, внимательно наблюдая за неподвижным телом громадного волка, страшного даже в смерти, а еще страшнее своим возможным воскресением. Один воин все же приблизился к мертвому волку, наклонился и сообщил причину смерти того:

— Орель перегрыз волку горло! Он загрыз зверя! Орель страшнее волка!

А рядом с ним стоял Орель, по-прежнему беззвучно хохоча. Неожиданно он наклонился и припал ртом к ране на шее волка, из которой текла кровь. Боярин отвернулся и пошел прочь. Его догнал черноризец Ираклий.

— Кирие, элейсон![20] Воевода одержим сатаной, как и его отроки! Он взращивает исчадий ада — демонов! Их нужно остановить любой ценой — пока они не расплодились и не заполнили наш мир, мир людей!

— Мне нужно подумать, отче. Приходи ко мне, когда все лягут отдыхать, — тогда посоветуемся, что делать.

Но решение уже созрело — перед его внутренним взором, заслоняя собой весь мир, сияли удивительные глаза Пракседы, он словно наяву видел ее алые губы, в которые так и хотелось впиться, нежное тело, скрытое под балахоном-сарафаном. Он подозвал к себе сотника Нагнибиду и шепотом отдал тому распоряжения от имени великого князя-базилевса Владимира.

Воевода оставил ночевать боярина и двух его рынд в тереме, там же, где спал сам. Сопровождавшую боярина многочисленную дружину частично разместили в большом доме, где ночевали дружинники воеводы и отроки, проходившие здесь обучение воинскому делу, а частично в большом шатре, специально для этого разбитом во дворе перед теремом.

Орель, весь в засохшей крови, своей и звериной, подошел к старшему дружиннику, несшему охрану ворот.

— Мечислав, отвори ворота — хочу искупаться в речке, обмою тело.

— Пойду доложу воеводе — он повелел после захода солнца никого из детинца не выпускать, а сейчас уже ночь.

— У воеводы гость, боярин. Зря потревожишь его, а мне обмыться надо.

Старший дружинник посмотрел на истерзанного Ореля и, махнув рукой, приказал открыть ворота.

Юноша устремился в ночь. Полная луна хорошо освещала ему дорогу, лучше факела. Он не стал идти к ближнему месту на речке, неподалеку от посада, куда все ходили по воду и мыться, а поспешил к своему любимому, дальнему, где русло реки сужалось, деревья подходили к самой воде. Там было глубоко — до дна не донырнуть. Вскоре он перешел на бег, спеша поскорее броситься в воду.

Темные бездонные воды неширокой речки встретили его израненное тело прохладой, успокоением. Теперь ему не верилось, что совсем недавно он победил громадного волка, загрыз зверя. Ему казалось, что это произошло не с ним, а с кем-то другим, незнакомым ему, да и помнил он о сражении мало что — лишь близко-близко брызжущая слюной морда разъяренного зверя, рот, забитый шерстью, и соленая горячая кровь, внезапно наполнившая рот. Вначале он ее сплевывал с остатками шерсти, а затем, ощутив вкус, стал жадно глотать, вместе с ней вбирая силу поверженного зверя.

Рядом с юношей в воде плавало отражение ночного светила, перенявшего свет у солнца, являясь его ночным ликом. Бог Хорс, покровитель воинов-волков, находится где-то далеко и в то же время всегда близко. Ведь это сам Хорс даровал ему победу над громадным зверем, тем самым показав свое особое расположение. Надо будет завтра принести ему жертву — поймать в силки зайца или птицу, кровью задобрив древнее божество.

Запахи леса, его звуки, природу которых Орель научился понимать еще в раннем детстве, его заворожили, не отпускали. Ему не захотелось возвращаться в посад, ночевать в душной людской, где кроме него расположился спать на полу еще не один десяток людей. Он наломал веток, устроил себе ложе, устремил взор в звездное небо, подобное бархатному покрывалу. Там изливался светом щербатый месяц и, возможно, обитал бог Хорс. Глаза юноши постепенно закрылись, и он провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся, когда давно наступил рассвет и уже вовсю разгулялся день. Полный сил, прекрасно отдохнувший, он бегом устремился к посаду, смутно предчувствуя, что ему грозит суровое наказание — строгий воевода не позволял самовольно отлучаться. Но это настроения ему не испортило.

Внезапно он услышал, что навстречу, через чащу, кто-то ломится напролом, большой и грузный. Как он ни спешил в посад, осторожность» взяла верх, он отскочил с тропы и схоронился рядом, под кустом лещины — и вовремя!

Петляя между кустами и деревьями, как зайцы, бежали несколько отроков, товарищей по учебе, и двое воев воеводы, но без оружия, кольчуг, шеломов, а за ними охотились два вооруженных гридня, прибывшие с боярином, во главе с его риндой, не расставшимся с конем даже в лесной чаще, — это он производил сильный шум.

На открытом месте всадник легко догнал бы бегущего человека, но не в лесу. Преследуемые бежали налегке, их не могли догнать и спешившиеся вооруженные воины в броне. Но лес стал реже, перейдя в сосняк, а спасавшиеся бегством выбежали на тропу, по которой только что бежал Орель, и тут запели стрелы. Один из беглецов вскрикнул, упал, тут же поднялся и захромал дальше, превозмогая боль, — стрела попала ему в ногу. Теперь уже ринда Василь на коне легко догнал беглеца, наклонился, прижал его голову к седлу, сделал быстрые движения ножом и, отпустив жертву, рысью стал догонять следующего. А беглец упал на колени, прижимая руки к лицу, по которому сочилась кровь и где недавно были глаза.

Путь второго беглеца пролег мимо убежища Ореля, и тот узнал в бегущем сотоварища по имени Лют. Ринда быстро догнал Люта, который, поняв, что ему не убежать, остановился. Но когда ринда попытался проделать с ним то же, что и с его товарищем, тот ловко поднырнул под круп лошади и неуловимым движением ножа подсек той сухожилие на ноге. Лошадь, захрипев, завалилась на левый бок, придавив ногу ринды, сделав его беспомощным. На помощь ему поспешили гридни, вооруженные мечами, но тут Орель, покинув убежище, напал на одного из-за спины, пустил в ход дубинку и, уже вооруженный мечом, одолел другого. Вскоре вернулись остальные беглецы, и Орель узнал, что произошло в посаде за время его отсутствия.

Ночью княжеские гридни, ночевавшие в шатре, коварно перебили стражников в посаде и напали на спящих безоружных воеводу и его людей, захватив их почти без сопротивления. На рассвете всех выстроили и объявили, что воевода — подлый враг великого князя, язычник, и его постигло заслуженное наказание. Вынесли на крыльцо мертвое тело воеводы, все в крови. Черноризец-грек громко провозгласил: «Где множество грехов, там и всяческое наказание видим».

Боярин объявил, что все должны покреститься, иначе тоже будут причислены к врагам великого князя, а черноризец-грек добавил, что христианская вера — это свет, а языческая — тьма. И кто не примет христианскую веру, для того свет померкнет навсегда. Сотник, командовавший гриднями, объяснил проще: кто не покрестится, тот будет ослеплен — по византийскому обычаю.

Их загнали в речку — или топись, или крестись, или иди на берег, чтобы стать убогим калекой, слепым.

Орелю вспомнились рассказы воеводы о войнах с греками-византийцами в Болгарии, когда те выкалывали глаза многим тысячам пленных, на каждую сотню оставляя поводыря с одним глазом.

Все население посада покрестилось в речке под крики черноризца: «Крестятся рабы Божьи во имя Отца, и Сына, и Духа!»

Затем ринда Василь отобрал с десяток новоявленных христиан, чтобы те показали капище Хорса, собираясь уничтожить его. По дороге посадским удалось бежать, а остальное Орель сам видел.

Орель посмотрел на связанного ринду Василя с кляпом во рту, чтобы тот не сотрясал воздух бранными словами, и задумался.

Ночью при свете факелов в густой чаще леса возле деревянного божества Хорса собралось с полтора десятка человек. Орель в наброшенной на плечи шкуре волка поднял руку, требуя внимания.

— Боярин Баян подло нарушил закон гостеприимства, убил воеводу, захватил его жену Пракседу, побил многих крепко, а кого и насмерть. Навсегда лишил света нашего брата Зриня. Хоть многие из нас приняли силой христианство, но остались внутри верными богам наших предков, и тебе, Хорс. Возможно, нас назовут двоедушниками, оборотнями, но так тому и быть. Против их силы нужны хитрость и терпение, чтобы потом ответить еще большей силой. Нам поможет Хорс, он наделит нас невиданной силой в ночи, делая невидимыми под ночным покровом, а кто случаем увидит, тот ужаснется, ибо нашим тотемом станет волк, а мы, подобные ему, станем его воинами и между собой братьями. В этом клянемся на крови и приносим в дар Хорсу жертву, которую приносили наши предки, когда мир был юным.

На жертвенный камень возложили связанного боярского ринду Василя, перерезали путы и крепко держали по двое за каждую руку-ногу, ибо очень силен тот был и не хотел сдаваться безропотно. Орель передал жертвенный нож слепому Зриню…

* * *

В лето 6502 (994) года боярин Баян, гордившийся недавно пожалованной великим князем-базилевсом Владимиром золотой гривной на шею, отправился охотиться с двумя риндами на вепря в своей вотчине, расположенной в Черниговском княжестве. Когда к вечеру не вернулся, его жена Пракседа заволновалась и направила людей с факелами на его поиски в лес, но безрезультатно. Лишь на следующий день нашли растерзанные тела боярина и его слух По ранам на телах убиенных определили, что они стали жертвами волков. Но старые, знающие люди считали, что это был волк-оборотень. Откуда они это узнали? Возможно, от юродивого Овсея, не так давно поселившегося у самого болота.

Боярин оставил сиротами двоих сыновей: старшего, приемного — Светозара, и младшего — Михаила.

11. Полесье. Село Страхолесье. Весна. 2005 год

— Интересная вы девушка, — улыбнулся учитель. — Я ведь о них лишь вскользь упомянул, а вы тут как тут и словно клещами… Рассказывать-то нечего — не сохранились письменные источники тех времен, лишь поздние, и то скудные. История как наука двойственна — объективна и субъективна одновременно. Объективность ее в том, что согласно такому-то источнику произошло тогда-то такое-то событие. А субъективность в том, как это событие трактуют. Вы же не будете возражать, что существует субъективизм современников событий, которые трактуют эти события не со стороны, а изнутри, находясь под влиянием той или иной идеи, господствующей или находящейся в оппозиции. Зачем брать древние времена, когда события нашего времени тяжело, почти невозможно описать объективно, так как историк всегда находится под влиянием политики, власти и даже собственной позиции. И это в наше, почти гуманное время! А в те времена седой старины за то, что не так написал — не по нраву власть предержащему, — могли запросто живьем сварить!

— И все же… — попыталась возразить Иванна.

— Согласен. Давайте с помощью древнерусской летописи окунемся в одиннадцатый век и начнем с 6573 года, или, по-нашему, с 1065 от Рождества Христова.

«В те же времена было знамение на западе, звезда великая, с лучами как бы кровавыми; с вечера всходила она на небе после захода солнца, и так было семь дней. Знамение это было не к добру, после того усобицы были многие и нашествие поганых на Русскую землю, ибо эта звезда кровавая предвещала крови пролитье. В те же времена ребенок был брошен в Сетомль; этого ребенка вытащили рыбаки в неводе, и рассматривали мы его до вечера и опять бросили в воду. Выл же он такой: на лице у него были срамные части, а иного нельзя и сказать, срама ради. Перед тем временем и солнце изменилось и не стало светлым, но было как месяц, о таком солнце невежды говорят, что оно объедено… Знамения эти к злу бывают: или войну предвещают, или голод, или смерть»[21].

В тот же год князь Полоцкий, Всеслав Брячиславич, правнук великого князя Владимира, начал войну с Ярославичами и через два года взял Новгород. В отместку сыновья Ярослава князья Изяслав, Святослав и Всеволод взяли Минск, перебили всех мужей, а жен и детей захватили в полон и пошли к Немиге, где нанесли поражение Всеславу. Тот бежал, но, поддавшись на уговор — «Приди к нам, не сотворим тебе зла», подкрепленный целованием князьями креста, — переехал на ладье через Днепр и был схвачен великим князем Изяславом и посажен в поруб в Киеве вместе с двумя сыновьями. Его ожидала жестокая судьба брата великого князя Владимира — князя Судислава, который провел в порубе двадцать четыре года, но…

12. Киевская Русь. Киев. 6576 (1068) год

На Подоле, главной торговой площади города, неспокойно: волнуются киевляне, плохие дни для них наступили — надвигаются бесчисленные степные орды половцев, и нет от них никакой защиты. Великий князь Изяслав, держащий стол в Киеве, вместе с братьями Ярославичами, князьями Святославом и Всеволодом, объединили свои рати, попытались было побороть врага, но были разбиты на речке Альте. Великий князь Изяслав с остатками своей дружины несколько дней как вернулся из похода, он никуда не выходил из своего терема на Горе, совет держал с боярами и князьями.

Высоки и крепки стены Горы, защищающие терема князя и бояр, не возьмут их степняки, а вот ремесленные предместья и торговый Подол пожгут и пограбят, людей уведут в рабство, и снова придется все начинать сначала тем, кому повезет остаться живым и свободным. Есть отчего волноваться киевлянам.

Невесть откуда пришедший волхв вещает: «И потечет Днепр вспять, и земли начнут перемещаться. Русская земля станет Греческой и Греческая Русской, и прочие земли переместятся». Страшно от этих пророчеств народу, но верит он волхву. Да как не верить, если странные дела творятся в городе, чего никогда не было — появились волки-людоеды, и не где-либо, а в самом городе. Нападают волки по ночам на неосторожного прохожего, задирают до смерти. Как они попадают за городскую стену, внутрь города, и куда деваются с рассветом — неведомо. Хотя те же волхвы, приверженцы старой веры, рассказывают, что то не волки лесные, а оборотни, вовкулаки проклятые. И все эти лиха появились лишь потому, что князь Изяслав крест целовал, а клятву все равно нарушил, полоцкого князя Всеслава в поруб заточил. А князь Всеслав — не простой князь, недаром за ним укрепилось прозвище Чаривнык — многое он может сотворить, и оборотни его слушаются, ибо он сам оборотень. Рассказывали знающие люди, те же волхвы, что захотел он передать весточку тмутараканскому князю Ростиславу вместе с перстнем, так не передал с посыльным, а сам обратился в волка и за ночь это расстояние и пробежал, на стражу дурь наслал, в терем проник, письмо с перстнем положил в опочивальню, и в обратную дорогу. Утром в своем тереме сидит, улыбается. А ответ от князя Ростислава на его письмо пришел лишь через месяц. Вот такой князь Всеслав, и только он может побороть половцев, а князь Изяслав это знает, да опасается выпускать того из поруба — киевский стол боится потерять.

Люд на торговой площади все прибывает, а тут и колокол ударил, на вече собирает, давно молчал, и вот заговорил. Уже площадь не может вместить собравшийся люд. Раздаются голоса: «Пошли, скажем князю Изяславу — вот половцы рассеялись по всей Русской земле. Дай, княже, оружие и коней, и мы еще раз сразимся с ними!»

Раздаются также голоса, что нужно освободить князя Всеслава — без него не побороть половцев. Волнующееся людское море на торговой площади делится на два потока-реки: одни идут на Зверинец освобождать из поруба князя Всеслава, другие идут на Гору, требовать оружие и коней для борьбы с половцами. Но до того как людские потоки двинулись, князю Изяславу в Золотую палату уже доложили о волнениях и требованиях киевлян, а также о том, что неспокойно и в полках, разместившихся в предместье, — могут примкнуть к восставшим.

Боярин Горислав, командир малой княжеской дружины, докладывает великому князю Изяславу:

— Войска у нас мало, княже, не сдюжим защитить Гору. Надо уходить, пока не поздно. А киевлян подняли люди Всеслава, воспользовались моментом, слухи по городу распространили. Простой народ во что хочешь поверит… Вот только власть свою Всеславу отдавать не стоит. Пока он живой — не погасить волнение, не станет его — народ успокоится, вновь будет в твою сторону смотреть.

— Что ты предлагаешь, боярин?

— А то, что проделал твой дед, князь Владимир, со своим братом Ярополком — пригласил к себе и поднял его на мечи варяжские. Есть у меня гридни верные, если дашь добро — вмиг до Зверинца доскачут, к оконцу Всеслава позовут, словно хотят ему помочь, а сами мечами пронзят. И крови его на тебе не будет — все так обставят, будто недруги князя ему отомстили, а их у него немало.

— Не дело говоришь, боярин. Кровь его все равно на мне будет, а мы с ним одной крови. И от Господа не скроешься — он все видит, все слышит, даже то, что мы не говорим, а думаем. Один раз я уже завинил перед Всеславом, большой грех совершил — клятвопреступником стал, послушался советников, через крест преступил. Теперь мне воздается за это — испытать меня Господь хочет.

— Княже, послушай меня…

В это время в палату вбежал тысяцкий.

— Великий княже, чернь взбунтовалась, берет приступом ворота Горы, с ними полки из предместья! Долго не продержимся — людей мало!

— Будем уходить к Болеславу Польскому — он помощь окажет, да и братья в беде не оставят.

— А с Всеславом что делать? — напомнил боярин.

— Пусть живет, а мы скоро сюда опять вернемся.

Не успели за князем Изяславом закрыться Ляшские ворога, как в княжеский терем ворвались горожане, громя, круша все вокруг, предавая грабежу и разорению. Разгрома не избежали и терема близких к князю бояр.

Тем временем полному разгрому подверглась и княжеская тюрьма на Зверинце, где два года томился князь Всеслав. Ликуюшая толпа на руках внесла его в княжеский терем, знатные городские мужи выступили посольством и просили князя Всеслава принять великокняжеский киевский стол, ибо он им люб.

* * *

Князь Всеслав нахмурился — следы разгрома, который учинила чернь в княжеском тереме, остались до сих пор, и для их устранения требовалось много серебра, которое следовало расходовать на более важное — на войско. Особой радости не было — томили плохие предчувствия. По городу продолжались грабежи — городская чернь решила себя наградить за то, что «подарила» Всеславу великокняжеский стол. Но бояре его не поддержали и потихоньку покинули город, а ведь это сила, которой ему теперь здесь не хватает. Войск в городе мало, особой надежды на то, что удастся вооружить городскую чернь и с ней противостоять хорошо обученным польским полкам и дружинам Ярославичей, не было. Он чувствовал себя в этом городе чужим; несмотря на то что покинул поруб, он все равно оставался заложником, не имея возможности выехать в родной Полоцк.

В палату, еле переступая больными ногами, вошел престарелый боярин Светозар Баян, один из немногих, кто остался на Горе, и князь Всеслав дал знак, чтобы их оставили вдвоем.

— Княже, видишь, все получилось, как я говорил, и даже более того. Ты на свободе и на великокняжеском столе. Тебе бы не хмуриться надо, а радоваться и укреплять власть.

— Ты прав, боярин, все получилось, как обещал. Твои люди сработали на славу, но у меня неспокойно на сердце. Власть я взял, а удержать ее будет трудно — сил маловато. Бояре не поддержали меня — бежали из города, словно здесь мор!

— Не все быстро делается, княже. Найди к ним ключи: кого обласкай, кого купи, кому посули.

— Великокняжескую казну увез Изяслав, что здесь оставалось, разграбила чернь — я пуст. Мне надо ехать в Полоцк, там меня поддержат, там найду золото-серебро и вернусь сильным.

— Киев тебя не поймет и не отпустит. Пошли в Полоцк верных людей, надо — можешь рассчитывать на моих, они есть почти в каждом княжестве. И посмею напомнить, княже: не забудь, что мне обещал.

— Помню, боярин Светозар, — вернуть Руси веру предков. Но пока не время — этим я настрою против себя многих из тех, кто еще со мной.