Ведьмин пасьянс

— Про Николая Николаевича не пишите хорошего. Жмот он, скупердяй. Наши участки взял в аренду, а…

— Я про него писать не буду, обещаю. У меня другая тема.

— А вон и Леонтьевич возвращается.

У учителя был озабоченный вид. Увидев женщин, он ускорил шаг.

— Ну как, Леонтьевич, видели? — нетерпеливо спросила женщина, когда он еще подходил.

— Видел. Дело серьезное. Ветеринар Федор Иванович вместе с лесничим обследовал раны — сомнений нет, это волк. Напал сзади и перекусил шейные позвонки — по-видимому, смерть наступила мгновенно. Вырван кусок мяса из бедра и ягодицы. Больше явных повреждений нет.

— Боже мой! — вскрикнула женщина и перекрестилась.

Учитель продолжил:

— Лесничий сказал, что, судя по следам зубов, зверь очень крупный, но повел себя странно — словно удовлетворился тем, что загрыз мальчика. Волк нападает на человека в одиночку крайне редко, в исключительных случаях, когда слабая кормовая база и он очень голоден. Но повреждений для голодного зверя мало, да и дичи в лесу хватает. Возможно, волк старый и больной. Также не исключено, что «гость» забрел к нам из чернобыльской зоны — может, мутировавший под влиянием радиации волк.

— Этого еще нам не хватало! — бурно отреагировала женщина.

— В любом случае, это мы узнаем завтра. Начинают прибывать охотники из соседних сел, из райцентра придет целый автобус. Шансов у волка избежать печальной участи нет никаких. Занятия завтра в школе начнутся как обычно.

— Дай Бог, дай Бог! — промолвила женщина. — А похороны когда?

— Тело отправили в районный морг для патологоанатомического заключения. Так что ожидаем оттуда известий. А ты, Матрена, поговори с родителями тех, кто постарше, кто в школу здесь не ходит, чтобы они по лесу завтра не шатались, неровен час — под пулю угодить могут.

— Все сделаю, как надо, Леонтьевич. Не сомневайтесь. Будьте здоровы!

— И ты будь здорова, Матрена!

Учитель подошел к двери и открыл замок. Затем повернулся к Иванне, в растерянности стоявшей в трех шагах, и сказал:

— Проходите, раз пришли.

Они вошли в класс, Иван Леонтьевич сел за учительский стол, а Иванна устроилась за первой партой, напротив учителя.

— Вот такие у нас дела. Невеселые. А вы что, так и не уехали из села? Или материала мало?

— К сожалению, достаточно. Транспорта нет, чтобы добраться до райцентра.

— Да, метро к нам еще не провели, есть трудности с тем, чтобы попасть сюда, да и выбраться непросто. Чем вас развлечь? Чаю хотите?

— Спасибо, с удовольствием. Но если есть кофе…

— Увы, нет. Я его пью редко, мне больше нравится крепкий черный чай. Вы как?

— Согласна на крепкий. А развлечь меня можете рассказом о воинах-волках, о которых вы упомянули вчера.

— Хорошо, слушайте, а заодно подождем, пока вода закипит для чая.

10. Киевская Русь. Полесье. 6496 (988) год

Из густой лесной чащи показался отряд всадников, блестя на солнце остроконечными шеломами и броней, надетой поверх кольчуг, с развевающимися во время движения алыми как кровь плащами, и направился к городищу, окруженному деревянным частоколом, внутри которого виднелись крыши большого терема На сторожевой башне заметили быстро приближающихся всадников, и дозорный в шеломе и ниспадающей до колен кольчуге, вооруженный длинным копьем и луком, крикнул вниз стражникам, стоящим у ворот:

— К нам едут великокняжеские гридни, более сотни, впереди боярин, пока не разглядел, кто такой.

— Пойду доложу воеводе, а вы сразу ворота не отворяйте — подождем, что он скажет, — приказал старший двум воинам и поспешил в терем.

Тем временем конный отряд перешел с рыси на шаг, от него отделился всадник, который аллюром поскакал к городищу.

— Открывайте, боярин Баян приехал от великого князя Владимира! — громко возвестил, приблизившись к дубовым воротам, здоровенный детина в броне, видно из почета боярина.

— А ты кто такой?

— Я рында[2] боярина, Василь.

— Погодь, доложим воеводе.

— Негоже боярину дожидаться под воротами у воеводы!

— Ты нам не указ! Дождемся, что воевода скажет!

— Боярин у меня крут на расправу — смотри, тебе не поздоровится!

— Пусть у себя в вотчине распоряжается, а скажет воевода — вовсе ворота не откроем!

— Так мы их изломаем, силой к вам войдем!

— У вас что, пороки[3] есть с собой? А без пороков их не возьмешь. Хоть ты, видно, и удалец — поешь громко, но неведомо, каков в бою.

— А ты выйди за ворота и проверь!

— С радостью, да стою на варте — воевода будет гневаться.

Тем временем отряд приблизился и, не доезжая шагов двадцати, остановился. Рында развернулся и поспешил к боярину.

— Не открывают, вражье отродье, — ждут наказа воеводы!

Боярин нахмурился, но не успел что-либо сказать, как ворота заскрипели и открылись. За ними оказалось широкое подворье, а на крыльце перед теремом стоял сам воевода — мужчина лет пятидесяти с грубым красноватым лицом, в остроконечной шапке, покрытой бархатом, в темном кафтане и кожаных сапогах. На боку у него висел меч. Рядом с ним стояли десятка два дружинников в длинных кольчугах, в полном боевом вооружении — щиты, копья, мечи.

— Здрав будь, боярин, — первым поприветствовал воевода гостя, который не торопился спешиться, а внимательно осматривался по сторонам.

— Здоров будь и ты, воевода. Гляжу на твоих воев и не пойму — уж не собрался ли ты воевать со мной?

— Не обессудь, боярин, осторожность нужна всегда — она враг глупости и беспечности. Да и настораживает то, что с тобой прибыло столь многочисленное воинство, — уж ты сам не собрался ли на войну? Здесь лесной край — до половцев, печенегов далеко.

— Ты сам говоришь — край дремучий, дикий. В чащах лесных головников[4] полно — вот князь и дал супровод, чтобы ничего в дороге не случилось.

— А я уж думал, что ты на ляха решил идти. Не желаешь, боярин, с дороги ола[5] выпить прохладного, из погреба?

— Желаю, дорога длинная и утомительная была. Давай ол, сбитень, мед — ни от чего не откажусь. — И он ловко соскочил с коня и взошел на крыльцо. Боярин был молод — не более тридцати лет, красив собой, светлоок, крепкого сложения. Всем было известно, что он удачлив в бою — великий князь Владимир приблизил его к себе после последнего похода на Корсунь, где тот проявил себя во время осады города. На шее у него висела серебряная гривна — знак особого расположения князя. В отличие от сопровождавших его воинов, на нем не было брони. Высокая шапка с меховой оторочкой не скрывала светлые кудри, на нем было богатое платье, а на ногах — красные хзови[6].

— Добро пожаловать! — молвил воевода и посторонился, пропуская вперед боярина, который, проходя через дверь, слегка склонился из-за высокого роста и шапки.

— А ты куда? Иди в людскую! — Воевода преградил путь рослому рынде, собравшемуся последовать за боярином.

— Василь, послушай воеводу — здесь он хозяин! Иди проследи, чтобы сотник и гридни отдыхали, да не очень усердствовали — утром в обратный путь. Сам будь неподалеку — может, еще понадобишься.

В просторной горнице с узким оконцем, обставленной просто и добротно — длинный стол и лавки с обеих сторон, — боярин увидел, как ему показалось на первый взгляд, унотьку[7], одетую в простенький сарафан, однако ее головной убор, скрывающий уложенную кольцами длинную косу, свидетельствовал о том, что это мужняя жена. В ее ушах блестели золотые массивные усерязи[8]. Она протянула гостю глиняную кружку, полную ола.

— Отведай с дороги, прошу тебя.

Боярина поразил нежный мелодичный голос девочки-женщины. Да и лицом она удалась — краше он никого до этого не встречал. Нежная белая кожа, лазоревые глаза, которые манили дивным блеском редкой драгоценности, алые уста — все это заставило сильно забиться сердце молодого боярина.

— Это Пракседа — жена моя, хозяйка терема.

Молодая женщина слегка присела, подавая гостю кружку, и под сарафаном стала заметна округлость живота. Воевода, заметив взгляд боярина, пояснил:

— Пракседа непразна[9] — ждет первенца.

От слов мужа молодая женщина вспыхнула, в один момент стала пунцовой, словно тот сказал что-то неприличное.

— Хозяйка, вели накрывать на стол — видишь, гость с дороги, уморился, проголодался.

— Спасибо, воевода, но не спеши. Много слышал о твоем хозяйстве — хотел бы увидеть воочию. Да и великий князь Владимир об этом молвил слово.

— Как хочешь, боярин, можно и не спешить. Пошли с терема хозяйство смотреть.

Воевода для начала хотел показать житницы, медуши, бретяницы, но, заметив недовольный взгляд боярина, отвел к корченице[10], тот только подивился высокому качеству оружия, ковавшемуся здесь, попробовал в руке обоюдоострый клинок, а затем с сожалением отложил его в сторону и молвил:

— Воевода, не хитри. Ты знаешь, что я хочу посмотреть, — не твой достаток, а то, чем ты служишь князю.

Воевода повел его на задний двор, огороженный частоколом. Здесь боярин увидел десятка три уношей[11] занимавшихся воинскими упражнениями: фехтованием на мечах, прыжками на месте, опоясавшись тяжестями, борьбой по парам. На них на всех была простая одежда из вотола[12], на ногах — поршни[13]. Боярин был явно разочарован.

— Ничего дивного я не увидел. Уноши ничем не выдающиеся, а столько разговоров о них. Однако личная охрана великого князя состоит только из твоих учеников, которым он безгранично доверяет.

— Скажи, боярин, какие качества для воина самые главные?

— Сила, умение, храбрость.

— Ты забыл, боярин, самую важную черту — боевой дух, без которого все остальные качества теряются. Не всегда побеждает сильнейший, умение без боевого духа бессильно, храбрость мимолетна и непостоянна.

— Не со всеми твоими словами я согласен, воевода.

— Слова, бывает, ничего не говорят, а дела нагляднее. Пойдем в терем отобедаем, а затем я тебе кое-что покажу.

За обеденным столом собрались старшины воеводы, его приближенные дружинники и те, что прибыли с боярином: черноризец Ираклий, сотник Нагнибида, десятские, рынды — всего человек двадцать. Пракссды не было, и это опечалило боярина, что-то в ней было такое, от чего непривычно сжималось сердце и хотелось на нее смотреть и смотреть. Прислуживали гостям одни отроки — в этом тереме, очевидно, не было места женщинам, кроме Пракседы.

За столом черноризец сотворил молитву, но перекрестились только прибывшие, и это не укрылось от нахмурившегося боярина.

Боярин много ел, но успевал и рассказывать о недавнем славном походе на Корсунь. Мощные стены этого города долго не могли пробить дубовыми пороками, окованными железом, а если и разбивали, то за разломом успевала вырасти новая стена, и пока не нашли под землей медные трубы, по которым поступала вода в город, крепость взять не могли. Значение этой победы огромно — заключили ряд[14] на вечный мир с Византией, подтвержденный письменами на пергаменте; великий князь Владимир получил титул базилевса и стал равным византийским императорам; сестра императора, Анна, стала его супругой, он сам принял крещение и крестил Русь.

— Слышал, что прежние боги, оберегавшие нас многие годы, повержены, храмы разорены, жрецы-волхвы изгнаны? — хмуро спросил воевода.

— Все так и есть, — подтвердил боярин. — Кумиры, идолы с Горы низвержены: кои порубаны, кои сожжены, а Перуна привязали к коню, стащили к Ручью. При этом всю дорогу двенадцать мужей колотили его палками для поругания, на берегу срубили все злато-серебро, кое было на нем, и сбросили в воду, и поплыл он до Днепра. Отправил князь детского[15] и с ним воев, чтобы не пристал нигде к берегу идол, и так должны были они сопровождать его до самых порогов. И никого гром-молния не поразила — слаб оказался идол по сравнению с настоящим Богом, отцом всего сущего.

— Верно глаголет боярин, — добавил черноризец. — Древнее ушло, теперь все новое, и ныне приблизилось к нам спасение — ночь прошла, а день стал ближе.

— А с богом Хорсом как поступили? — еще больше хмурясь, спросил воевода.

— Отрубили голову и сожгли… Знаю, особо чтим был у вас этот идол, жертвы ему приносили, но теперь Русь христианская — все должны креститься, новую веру принять. Ибо сказал великий князь Владимир, когда повелел киевскому люду идти к Ручью креститься в мороз: «Если кто не придет завтра на речку, будь то богатый или бедный, или нищий, или раб, тот будет мне враг». Все приняли крещение, а кто не принял — того смерть ждет, а двор отдадут на разграбление. Поэтому имею от великого князя Владимира поручение — за этим строго следить.

— Много ли мужей голову сложили за то, что не отказались от веры отцов, а их дворы были разграблены?

— Всякое бывало, воевода, но ведь ты великому князю Владимиру не враг, воев для него готовишь, как я слышал, удивительных, совсем не ведающих страха, каких не имеют сами византийские императоры с их «бессмертными»?

— Верно говоришь, боярин, — не враг я великому князю, но и веры предков придерживаюсь строго.

— Поразмысли хорошо, воевода. Наказ великого князя строг, и никто не имеет права его ослушаться. Время до утра есть… Завтра в полдень дашь ответ. Все, что имел я к тебе, уже сказал, теперь черед за тобой. Хорошенько поразмысли, воевода, ведь у тебя и жена непразна. При ином твоем мнении отведу я тебя завтра в поруб[16] до княжеского решения. А великий князь в вопросах веры строг, очень строг!

— Так ли уж строг великий князь в вопросах веры? Ведь я слышал, у христиан по закону одна жена, а у князя Владимира, выходит, две — Рогнеда и теперь Анна. Как это объяснишь, боярин?

— Никак боярин объяснять не будет! — вмешался черноризец, его глаза метали молнии. — Рогнеда была языческой женой и постриглась в монашки еще до того, как князь Владимир принял христианство! И не твоего ума это дело, воевода!

— А я слыхал другое! — разъярился и воевода. — И Корсунь, где полегло бесчисленное количество русичей, отважных воев, был отдан византийцам обратно за просто так, за Анну. Лишь ей для баловства оттуда привезли четверку медных коней!

— Поберегись, воевода, — гневные слова говоришь супротив великого князя-базилевса Владимира, видно, меду обпился! — Боярин вскинулся и вскочил на ноги, положив руку на меч, который, как и его спутники, не снял, идя на пир к воеводе.

— Наверное, ты прав, боярин, перебрал я хмельного меду — помутилось в голове, — выдавил с трудом воевода, лицо которого стало еще краснее, чем обычно, — значило это, что пытался он себя пересилить. — Эй, отроки! Меду мне больше не наливать!

— Завтра, воевода, жду от тебя решения… И тогда постараюсь забыть твои слова, сказанные спьяну!

— Пусть завтра воевода покажет капище своих поганых идолов и головы им посносит, — вмешался черноризец.

— Ты имеешь в виду храм Хорса, где мы приносим требу нашим предкам? — уточнил воевода, вновь багровея.

— Храм есть один — Господень, а у идолов — капище! — взвился черноризец.

— Воевода, ты обещал нам забаву показать после пира. Где она? — решил прервать спор боярин Баян.

В глубине души он сочувствовал воеводе, которому предстояло принять непростое решение, так как совсем недавно сам был на его месте, подчиняясь приказу Владимира принять веру христианскую. Непросто ему далось это решение, но любил он крепко князя, пожаловавшего ему серебряную гривну на шею. Даст Бог, вскоре и золотую получит. Когда волокли по Боричеву извозу деревянного Перуна, которому столетиями поклонялись предки Баяна, совсем жалкого, оскорбленного, без золотых усов и серебряных волос, словно в одно мгновение ставшего плешивым, покорно терпящего удары палицами недостойных мужей, боярин то и дело со страхом поглядывал на небо, ожидая, что оно разверзнется и огненные стрелы испепелят нечестивцев. Но все было спокойно — деревянный идол безропотно перенес надругательства и оскорбления и под жалобный вой и крики киевлян отправился в свой последний путь. Тогда Баян понял правоту князя, выбравшего более могущественного Бога для поклонения, и отныне его не терзали сомнения относительно поруганной веры.

Боярин испытывал к воеводе двоякое чувство: с одной стороны, он его понимал, жалел, а с другой — завидовал ему! Почему этот краснолицый, почти старик, обладает столь юной красавицей, Пракседой? Удивительные очи жены воеводы завладели сердцем боярина, как некогда красота Елены поразила Париса и склонила того к безумству. И в голову Баяну стали приходить греховные мысли. Жена Баяна, Ярина, с дочерью Благомирой были на вотчине, в Черниговском княжестве, он их уже не видел более двух лет, с тех пор как отправился в поход на Корсунь — ведь после похода он неотлучно находится при князе. На Горе у него имеется свой дом, двор. С женой они не венчаны, так как он до сих пор и не знает — приняла она христианство или пока нет. Поэтому если у него вдруг окажется другая жена, то епископ Анастас, привезенный князем из Корсуня, не будет особо противиться… И добыть Пракседу не так уж сложно — достаточно объявит!», что воевода оказался злостным язычником, хулил князя — черноризец Ираклий, сотник и другие подтвердят его слова. Ведь он только исполняет волю князя… И воинов при нем достаточно… А сына воеводы он воспитает как своего.

Боярин покрутил головой, стараясь отогнать нечестивые мысли, теснившиеся в его голове, прислушался к новому спору, возникшему за столом.

— Гусляры, скоморохи, русалии — это от беса! Они смущают народ, уводят от истинной веры к сатане! — кипел гневом черноризец, видно, отвечая на предложение хозяина.

— Не знаю тогда, чем вас развлечь, гости дорогие! — усмехнулся на гнев монаха воевода, уже полностью овладевший собой.