— Я намерен пригвоздить общество сверху донизу к позорному столбу белым стихом. Разоблачение богатых и бедных, обывателей и интеллигенции — вот что это будет, ну и плюс к тому произведение искусства. Со времен «Дунсиады»[23] Александра Попа никто ничего подобного не создавал, — поясняет Клемент, — да и концепция Попа была далеко не такой всеобъемлющей.
Этим вечером они устраивают праздник в честь новой книги Клемента — он намеревается приступить к ней завтра же, с утра пораньше. Они отвозят Кристину в парк и разжигают у ее коляски костер из библиографического указателя. Клемент и Мэри одну за другой швыряют тетради в огонь, и Юне становится грустно: сколько трудов месяц за месяцем на них положено. Юна видит, как сворачиваются и обугливаются испещренные ее почерком страницы — бесконечные выписки из Бубера[24], Нибура[25] и Бультмана[26], Карла Ясперса[27] и Кьеркегора[28], которые она делала для Клемента. Она проштудировала всех этих головоломных философов — а зачем спрашивается?
— Ведь и с тобой было то же самое — разве нет? — а ты меж тем склонна забывать об этом, — говорит Мэри.
От Мэри ничего не укроется. Она всегда знает, когда Юнины мысли утекают куда-то не туда.
— Надо учиться расставаться с прошлым, пусть даже тебе и говорят, что это признак неустойчивости характера. Помнишь тот вечер, когда мы пили за тебя? Когда ты с ходу отказалась от Фулбрайта, — говорит Мэри, — и стала для нас и впрямь своим человеком.
Юна не верит своим ушам. Никогда еще Мэри не хвалила ее так. Заслужить у нее похвалу нелегко.
— Но это же совсем другое, — возражает Юна, она прикидывает: не означает ли похвала, что в ней произошел перелом к лучшему, и в то же время опасается — не подозревает ли Мэри, что она считает Клемента неустойчивым. Если так оно и есть, то это клевета, притом постыдная, и Юне ее не спустят. — Я-то ведь ничего не сжигала, — пищит Юна.
— А вот и нет, ты сожгла за собой корабли, — говорит Клемент: он за словом в карман не лезет.
Она, пожалуй, еще не видела, чтобы он так ликовал: все происходит совершенно неожиданно, и даже Юне понятно, как он рад свалить с себя эту теологическую тягомотину, к тому же — а это было ясно всем, кроме Юны, — совершенно никчемную. На следующий день за завтраком Клемент колбасится вовсю: за кофе сыплет шутками, придвинув лицо к Кристине, провозглашает «Сокрушим растленную республику» визгливым фальцетом, пока та не ударяется в рев.
— Что бы тебе не увезти ее погулять, а, Юн? Поганка и мертвого подымет!
— Мэри сказала — не раньше трех.
Мэри ушла в библиотеку в десять. Она готовит работу по судебной практике семейных отношений. Эпиграфом к ней она поставила отрывок из Руссо, тот, где он убеждает французских матерей кормить детей грудью, но из всей работы Юна смогла уразуметь только эпиграф: в остальном работу составляли дебри сносок из далеких областей, постичь которые она не в состоянии.
— Кристина может простудиться, — говорит Юна. — Она раза два чихнула, и Мэри велела подольше подержать ее дома.
Мэри утверждает, что врожденного материнского инстинкта не существует, Юна с ней не согласна — ведь сама Мэри прекрасное его воплощение, — но держит свое мнение при себе. Мэри всегда точно знает, что нужно Кристине.
— Брось, — говорит Клемент. — Должна она дышать свежим воздухом или не должна? Юна, сейчас я тебе все объясню: в тебе говорит сверхпротекционизм вкупе с материнским комплексом, а комплекс для Кристины куда вреднее простуды. — Он делает паузу, чтобы Юна успела оценить его остроту. — Ну-ка, увези ее да побыстрее, будь добра. От ее воплей у меня мыслительный процесс стопорится.
Кристина и правда продолжает реветь, и Юна думает — не может не думать, — что Кристина была шелковой, пока Клемент ее не напугал: слишком она мала, чтобы понимать его шутки. Юна идет за Кристининым вязаным чепчиком и башмачками.
— Кроме того, у меня мало времени, — говорит Клемент, он следует за Юной в Кристинину комнату. — Полагаю, мне не удастся засесть за первую главу до шести.
— Так ты ее еще не начал? — спрашивает Юна.
— Начать-то я начал. Только на бумагу не положил.
— А я думала, что ты вошел в работу. — Юна несколько обескуражена. — Что ты сильно продвинулся.
Клемент заперся в кабинете Мэри и провел там все утро, Юна тем временем тетешкала Кристину, чтобы та ему не мешала. Она гулила и агукала три часа кряду и вымоталась вконец. Кристина теперь просыпается ни свет ни заря, и Юна только что не клюет носом на ходу.
— Я не говорил, что не приступал к работе, — произносит Клемент этим своим тоном, истолковать который мудренее всего — тон этот означает — он вроде бы притворяется, что недоволен, на самом же деле недоволен и еще как. — Я сказал только, что не положил свои мысли на бумагу. Вообще-то, Юна, сокровище ты мое, твоя беда вот в чем: ты даже отдаленно не представляешь, что такое Муза. В соответствии с традицией, дурында ты этакая, Муза заставляет ждать своего прихода. — Но вид у него до того свежий и бодрый, что Юну посещает ни с чем не сообразная мысль. Она едва осмеливается сформулировать ее даже для себя, но все же втайне подозревает, что Клемент просто-напросто соснул после завтрака. Впрочем, соснул так соснул, что тут такого.
— Поняла, — говорит она. — Творчество — процесс многофазовый.
После чего Клемент сразу теплеет к ней. Она процитировала один из девизов, которые он намалевал на банках с бакалеей. Вместо «Мука» он написал — «Самодисциплина — это победа над собой», вместо «Сахар» (при этом с кисти в банку накапала краска, и два с лишним кило сахара пришлось выбросить) — «Искусство есть любовь». Про творчество он написал на банке с чаем.
— Послушай, — говорит Юна, она хочет умилостивить Клемента: ведь он мог подумать, что она критикует его рабочие навыки (на самом деле ничего подобного у нее и в мыслях не было, просто она как-то упустила Музу из виду), — тебе вовсе не надо прекращать работу в шесть. Словом, почему бы тебе не работать и в ужин, а мы с Мэри перекусим на воздухе, она, я уверена, возражать не станет. А тебе я сделаю бутерброд — у нас вроде бы осталась копченая колбаса, — и ты сможешь поужинать в кабинете. Чтобы не прекращать работу.
Клемент расплывается в лучезарной улыбке, и Юна уверяется, что загладила свой промах.
— По правде говоря, Юна, сокровище ты мое, — начинает он, — ты все еще туповата, верно я говорю? А кто заплатит за колбасу в моем бутерброде — призрак твоей бабки? Ты еще не доперла, каково положение писателя в обществе, вся структура которого ему враждебна?
Кристина ревет еще громче и дрыгает ногами так, что Юне с трудом удается натянуть на нее башмачки. Подъем у Кристины высокий, аристократический, но Клемент до того ошарашил Юну, что она даже забывает им полюбоваться. Тем не менее Клемент все так же ослепительно улыбается, и она думает: скорее всего, он, по своему обыкновению, шутит, а ей, тупице, и вправду тупице, невдомек.
— И вот что я тебе скажу без обиняков, — заявляет Клемент, — надо же тебе понять, что к чему. Хочешь знать, почему на самом деле меня выставили из семинарии? Так вот: из-за жадности Юны Мейер. Ты, хоть я ни словом о том не обмолвился, уж чересчур наседала. И знаешь, что мне поставили в вину? Попытку округлить свою стипендию далеко не щепетильными методами. Я тебе ничего не говорил, промолчал бы и теперь, не будь ты такой бестолочью…
— Клемент, я же не догадывалась, — вопиет Юна. — Мне так стыдно! Этого-то я и боялась, но ты же сказал…
— Да ладно, — говорит Клемент. — Не трепыхайся. Во мне зреет хорошая, а возможно, и великая книга, удалось бы только ее закончить, но чтобы закончить ее, я готов хоть в петлю. И петля эта — секция скобяных товаров в «Вулворте». Петля эта к тому же еще и финансовая: ведь тамошние жадобы платят сущие гроши.
— Клемент, о чем ты?
— Работенка, прямо скажем, не мужская, но для философа и такая сойдет. К счастью, работать нужно по вечерам — с шести до десяти. Весь день я буду писать, ну и со стипендией Мэри в придачу мы перебьемся. Послушай, Юна, — говорит он. — Скажу напрямик. Наш дом подобен улью. Паразитам в нем нет места. Нарисуй, будь добра, в воображении солонку.
— Работай или умри, — говорит Юна, и горло у нее перехватывает. — Ты что, станешь работать в «Вулворте»?
— Спиноза шлифовал линзы. Что ты так пугаешься? Линкольн рубил дрова. Клемент Чаймс будет продавать петли, крючки, замки, не говоря уж о разного рода цепях, в метафизическом смысле его сковывающих.
— Клемент! Это же просто ужас что такое! А что скажет Мэри?
— Мэри скажет вот что: во-первых, такая работа недостойна Клемента, и с этим я всецело согласен, во-вторых, нам нужны деньги. Тяжко, конечно, но ничего не попишешь. А теперь, будь добра, увези-ка эту пожарную сирену, иначе мне ничего не написать.
— Клемент, — говорит Юна в раздумье: она застегивает кофточку на Кристине, — если у тебя уходит чуть не весь день, чтобы только приступить к работе…
— Чтобы дождаться прихода Музы, — поправляет Клемент.
— …и по-настоящему засесть за работу ты можешь лишь в два-три часа, а в половине шестого тебе надо закончить работу, чтобы поспеть в «Вулворт» к шести…
— Поздравляю. Ты попала в самую точку, — говорит Клемент. — Дошло наконец, учишься помаленьку.
— Выходит, у тебя на работу останется всего-навсего два часа.
— А этого крайне — вот ведь незадача! — мало, — подтверждает Клемент.
— И что же будет с «Раком общества»?
— Ремиссия — вот что, — говорит Клемент.
Этим вечером Мэри вынуждена уйти из библиотеки пораньше, что ей крайне неудобно, и стремглав мчать домой — покормить Кристину и уложить ее спать. А Юна встает за прилавок скобяной секции в «Вулворте» и продает петли, крючки, замки, а также всевозможные цепи и цепочки.
Однажды, катя, как обычно, коляску по дорожкам вокруг Йельского университета, Юна решает погулять по кварталу, в котором они еще не были. А для этого надо, минуя старые здания, пересечь кампус. День выдался холодный, она сосредоточенно, не глядя перед собой, толкает коляску, пока та не утыкается в портфель молодого человека, переходящего дорожку. Портфель раскрывается, по дорожке раскатываются разнообразные медицинские инструменты.
— Смотри-ка, смотри-ка, кто это такой, — говорит молодой человек, акцент у него ужасающий. Он наклоняется за стетоскопом. — Тетка? Нянька? Мать-одиночка? Не угадал?
Голос Юне знаком. Это голос мистера Органского.
— Что ты делаешь в Нью-Хейвене? — удивляется Юна.
— Как всегда, зубрю латынь.
— Ты же в латыни ни в зуб ногой, она тебе никак не давалась!
— Ничего не поделаешь, у болезней латинские названия.
— А-а, так ты врач. — Юна смеется, подбирает пару зажимов.
Из коляски доносится слабый чих.
— Буду врачом, когда сдам экзамены. А пока я спесивый студент-медик. А ты? Обосновалась в Нью-Хейвене? Вышла, как я вижу, замуж.
Юна хмурится.
— Это ребенок моих друзей.
— Вот оно что. Старая дева оказывает дружескую услугу. Предпочла карьеру?
— Как сказать, — Юна тушуется.
— Понимаю. Раз так, ни слова больше. Засекреченная информация. Работаешь по ученой части при правительстве? Здесь, я слышал, есть их лаборатории. И ты спец при циклотроне. Спец по ультразвуку. Короче говоря, тебе запрещено говорить о своей работе.
— Скобяные товары — вот чем я занимаюсь, — буркает Юна.
— Так я и думал. Ракеты. Античник нарекает их. Титан. Аполлон. Марс. Не надо, не говори о твоей последней придумке, слишком большая ответственность, мне это ни к чему. А как нарекли младенца?
— Кристина.
— Для боеголовки могли бы придумать что поинтереснее, верни-ка ты ее на склад. Словом, вези ее домой. Кристина явно простужена.
— Она кашляет, и глаза у нее иногда слезятся, — признает Юна.
— Твои друзья просто психи, их вязать надо, разве можно выгуливать ребенка в таком состоянии?
— Видишь ли, она ужасно кричит…
— Обычный недуг грудничков — infanta clamorata[29] — проходит при заключении в школьный каземат — кindergartenia absentia[30].
— …а ее отец пишет книгу.
— А-а. Бессмертие — вот что на кону. У Кристины меж тем заметны явные признаки смертности. Послушай, судя по всему, мне с тобой по пути. Ты куда идешь?
Мистер Органский провожает ее до дому, но Юна не приглашает его зайти. Объясняет, что это никак невозможно: Клемент работает.
— Ну а родитель женского пола?
— Изучает юриспруденцию.
— Выдающаяся семья.
— Вот именно, — пылко поддакивает Юна.
— И они ввели тебя в дом. Счастливица! — говорит мистер Органский.
— Знаю, — говорит Юна.
— Так вот, счастью твоему нет конца. Ты везучая. Гениальная семья ввела тебя в дом, но я, Органский, тот, кто не умеет спрягать, готов вывести тебя из дому — поразвлечься. Например, субботним вечером в кино, что скажешь? Скажи спасибо.
— Не могу, — говорит Юна. — Клемент и Мэри уходят. Мы давно договорились, они так заняты, что почти не выходят из дому, не могу же я им в этом отказать.
— Ах, так, — говорит мистер Органский. — Называй меня Борис. В таком случае мы немедля придумаем что-нибудь еще.
— А как же твоя любовница?
— Моя любовница?
— У тебя же была любовница.
— Разве я не сказал, что не умею спрягать? Я отрекаюсь и отступаюсь от всех предыдущих союзов, не обязуясь при этом не искать впредь союзов более успешных. А теперь слушай меня внимательно. Когда Клемент и Мэри будут иметь удовольствие познакомиться со мной?
— Видишь ли, вечерами они дома, но, как правило, работают…
— Мой визит преследует чисто медицинские цели. Я приду из-за Кристины.
Юна винится:
— Кристиной занимаюсь я. Если она заболела, это моя вина.
— Отлично. В таком случае, тебе необходимо присутствовать на моей лекции. Время — завтра вечером. Место — тесная квартира Клемента, Мэри, Кристины и Юны.
— Вечерами я работаю, — не сдается Юна.
— А-а. Ночные маневры скобяных товаров. Высшая степень секретности. Ничего не говори. Если правительство вынуждено скрывать недолеты ракет под покровом темноты, я не хочу ничего знать об их промахах.
— Да в «Вулворте» я работаю. — Юна теряет терпение.
— Благодарение Б-гу, ты всего лишь рядовой латинист. Taedium Woolworthiae[31], безобидная временная работа. Берусь тебя утешить. В виду того что я торжественно отступился и отрекся от прежнего образа жизни, предлагаю тебе взять на себя труд разработать мой сегодняшний образ жизни. Благодари свою счастливую звезду. Я предлагаю тебе стать моей любовницей на настоящий момент.
Юна прыснула. Точь-в-точь как Мэри.
— Надо думать, ты вносишь свою лепту в квартирную плату твоих друзей? — спрашивает мистер Органский. — Вноси лучше в мою. У меня попросторнее.
Поделиться книгой: