Учеба

Юна, не понимая ни слова, ничтоже сумняшеся, пишет себе и пишет, но, в конце концов, Клемент обнаруживает, что ей, кроме алфавитного каталога, ничего поручить нельзя.

— Раз так, пусть составляет библиографический указатель, с этим она вполне справится, — предлагает Мэри. — Ты читала «Путь в Ксанаду» Джона Ливингстона Лоуза?[14] Так вот, Клемент пишет в этом роде. Он работает над источниками мысли Пауля Тиллиха[15].

Юна говорит, что это должно быть очень интересно, но разве можно обнаружить источники мысли, если не умеешь читать мысли?

— Я исследую все книги, которые Тиллих когда-либо прочел. Задача крайне сложная. Мы с ним постоянно переписываемся.

— Как, он посылает тебе письма? — Юна изумлена. — Сам Пауль Тиллих, философ?

— Нет, мы прибегаем к посредству почтовых голубей. И речь идет о Пауле Тиллихе, президенте профсоюза плотников, — говорит Клемент. — Г-споди ты Б-же мой, девушка, тебя надо учить и учить.

— Особенно по библиотечной части, — язвит с дивана Розали.

Юна, однако, загорается.

— Вот это настоящее дело. Мировой важности. Настоящая наука!

— Тебе что, не нравится то, чем ты занимаешься? — спрашивает Клемент.

— Не нравится. Решительно не нравится. Мне опостылели латынь и греческий, мне плевать на этрусскую Афродиту, и я до смерти боюсь подхватить в Турции дизентерию, — откровенничает Юна. — Я завидую вам обоим, правда завидую. Вы одержимы, вы идете к цели, занимаетесь, чем хотите, живете полной жизнью.

Мэри наставляет ее:

— Ни в коем случае нельзя делать то, чего не хочешь. Нельзя идти против своего естества.

— Это все равно что идти против Б-га, — говорит Клемент.

Розали вскакивает с дивана.

— Б-г ты мой. Если мы опять взялись за Б-га, я еду домой.

— Я чувствую, — говорит Клемент, — что телеологический импульс во вселенной несомненно включает человека.

Розали запускает Лорда Главного Палача[16] на всю мощность.

— Я тебе вот что скажу: если ты хочешь написать диссертацию, — говорит Мэри, — потому что быть доктором философии модно или престижно, этого не следует делать.

— У меня такие сногсшибательные рекомендации, — сникает Юна. — И эту паршивую стипендию мне, скорее всего, дадут.

— Тебе не следует писать диссертацию, — не отступается Мэри.

Юна ни о чем таком и не помышляла. Логика в этом умозаключении есть, но ей и в голову не приходило, что можно принимать логику настолько всерьез, чтобы жить согласно ей.

— Но тогда мне нужно заняться чем-нибудь взамен. А чем, я не знаю, — возражает Юна.

— Подыщи себе парня, выходи замуж, — подает голос предательница Розали.

Она ничуть не лучше других девиц, которые приходят в кафетерий похвастаться обручальными кольцами. Небось Розали и сама мечтает о кольце, да где ей: кто на нее, такую толстуху, позарится. Розали не красит губы только потому, что Мэри не красит. А Юну потянуло к Розали только потому, что Розали читала книгу Клемента. Какая притвора! Какая лицемерка! Розали — это ворона в чаймсовских перьях. Юна презирает себя до глубины души: эта хитрованка втирала ей очки, а она ей верила. Она поражается Чаймсам: как они могли терпеть около себя Розали, она же такая заурядная. Просто удивительно, что они не порвали с ней давным-давно. Еще одно доказательство их невероятного превосходства. Они всегда знают, чего не следует делать.

— Суть уж никак не в замужестве, — рявкает Клемент.

Юна видит, что Розали раздражает его так же, как и ее, но он топит раздражение в философствовании.

— Причина лежит не на поверхности, а в глубине. Поехать в Турцию — решение поверхностное. Выйти замуж — тоже. Тогда как самореализация требует решения, необходимого для самореализации, ты же это понимаешь, не можешь не понимать?

Юна не так уж уверена в этом.

— Но поступи я так, я не знала бы, чем заняться, — взвывает она.

— При экзистенциальной дилемме нужно не действие, а отказ от действия. Бездействие. Стаз. Думай не о том, что следует делать, а о том, чего делать не следует. Розали, да прикрути же ты звук, ничего не слышно. Я что хочу сказать, — продолжает Клемент, — прекрати смотреть на мир с точки зрения самоудовлетворения. Это — Б-жий мир, не твой.

— Видит Б-г, не мой, — говорит Розали.

Розали убавляет звук, и теперь Нанки-Пу[17] пищит, как комар; она, по-видимому, вполне незлобивая, но бесхребетная: делает что ей кто ни скажи.

— Будь это мой мир, Клемент уже давно продырявил бы его.

Юна ошеломлена. Наконец-то свежий, незамутненный взгляд! Верно, ой как верно, она занеслась, вечно думает о духовном самоудовлетворении. До чего же Клемент умный, он видит ее насквозь. При всем при том она даже несколько польщена: перед ней никогда еще не стояла экзистенциальная дилемма.

— Для меня всегда много значили карьерные соображения, — соглашается она. — Пожалуй, больше всего мне хотелось добиться признания или чего-то вроде.

— В Турции тебе его не добиться, — предостерегает ее Мэри, но теперь уже по-доброму.

— Ты найдешь там могилу, как те леворукие богини, — говорит Клемент.

Юна фыркает. Нет, они — само совершенство!

— Послушай моего совета, — говорит Розали. — Защити диссертацию, иди преподавать.

— Розали хочет сказать: будь как Розали, — говорит Клемент.

— Я все брошу, — говорит Юна, но судьбоносный момент проходит незамеченным: Мэри неожиданно хлопает себя по затылку и вопит:

— Завтрак! Клемент, как быть с завтраком? В доме хоть шаром покати.

— Поутру съезжу на велосипеде на рынок.

— Давайте, я съезжу, — предлагает Юна: ее пленяет картина — она крутит педали, перед ней корзина с продуктами. Так она может стать для них почти что своим человеком. — Я встаю очень рано.

— Вдобавок и денег ни гроша, — сокрушается Мэри. — Клементу стипендию выплачивают раз в квартал, мне — раз в месяц, но только с начала семестра. Рассчитывать, что Розали привезет окорок, мы, конечно, рассчитывали, но я все деньги потратила на тушеную фасоль с солониной.

— Ты тут ни при чем, зайка. Я же купил вино позавчера — вот на что ушли деньги. Пропади все расчеты пропадом, будем пить вино!

— За Юну Мейер, — выпевает Клемент, и Юна сияет: ее бесповоротное решение все же не прошло незамеченным. — Выпьем за Юну на пороге!

— Беды! — мурлычет Розали.

— Самореализации, — возглашает Клемент, и Юне чуть ли не стыдно от того, как ей приятно быть в центре внимания. Вино розовое, и, как кажется Юне, зарделось за нее. Мэри разливает вино по красивым бокалам и объясняет, что они произведены в Африке, там только что создана стеклодувная промышленность, поэтому, покупая их, оказываешь помощь нарождающейся экономике, ну и плюс к тому покупаешь задешево — бокалы-то вон какие красивые. И тут у них, у всех четверых, такое веселье начинается! Они включают проигрыватель, и Клемент — его всего-то разочка два-три пришлось попросить — поет комическую переделку «Дороги в Мандалей»[18] из старого фильма. Поет он что твой Нельсон Эдди[19], только остроумный. Потом он приносит гитару из ванной — там для нее отведен специальный крючок, рядом с вешалкой для полотенец, — и они поют хором «На вершине Смоки», «Бывало, завязывала фартучек туго», «Джимми Крэк-корн», «Когда холостяком я был» и много чего другого, так что к тому времени, когда Клемент расставляет раскладушку для Юны, а Мэри надевает на диванную подушку чистую наволочку для Розали, Юна счастлива как никогда, а потом и вовсе случается чудо что такое. Она до того растрогана, до того расчувствовалась, что чуть не плачет. Когда свет выключили и все угомонились, Клемент и Мэри в пижамах тихо выходят из своей спальни и целуют Юну и Розали, сначала одну, потом другую, так, словно это их любимые дети.

— Спокойной ночи, — шепчет Мэри.

— Спокойной ночи, — шепчет в ответ Юна.

— Спокойной ночи, — говорит Клемент.

— Спокойной ночи, — говорит Розали, и, хотя в темноте не видно, что она головы к ним не повернула, по ее тону понятно: Розали ничем не проймешь.

— Розали, сокровище ты мое, — воркует Клемент, — не одолжишь ли пятерку на завтрак?

— У меня денег только на обратный билет, — говорит Розали, — и, судя по голосу, довольна она собой донельзя.

Юна не сомневается, что Розали врет из зловредных соображений, кто знает каких.

— Разрешите, я одолжу, ну пожалуйста, — вмешивается Юна и вскакивает с раскладушки. — Послушай, Клемент, где вы держите велосипед? Я, как встану, все привезу.

— Так не получится, — говорит Мэри, как всегда, безапелляционно. — Продукты нужны не только на завтрак: чек Клемента придет не раньше чем через неделю.

Никто уже не понижает голос.

— Прошу вас, — говорит Юна. — Мне правда будет приятно. Я что хочу сказать — я явилась к вам незваной-непрошеной, а кому это нужно — это же дырка в голове…

— То ли дело дырка в двери, — каркает Розали.

— …а вы радушно меня приняли и вообще. Так будет только справедливо.

— Ну что ж, — сурово, прямо-таки по-отечески говорит Клемент. — Если тебе уж так хочется. Только не забудь купить яйца.

— Не забуду, — обещает Юна: ей до того не терпится провести еще день у Чаймсов, подышать одним с ними воздухом, что она долго не смыкает глаз.

3.

В начале осени Чаймсы окончательно перебираются в Нью-Хейвен, и это облегчение для всех, и больше всех для Юны: она уже было приладилась спать на диване, но потом у нее в ногах поставили детскую кроватку. Другого места для нее не нашлось. Приморская спальня Чаймсов, хоть оттуда и открывался романтический вид на волнующееся море, всего-навсего клетушка в одно окно, туда даже комодика не втиснешь, не то что детскую кроватку. А в Нью-Хейвене они подыскали квартиру в центре, дешевую и, по сравнению с прежней, чуть ли не просторную. В ней три комнаты, в одной спальня Чаймсов, в другой кабинет Мэри, в третьей, самой удаленной от кабинета, — чтобы не мешал шум — детская. Клемент приобретает подержанную ширму и ставит ее между кроватью Юны и детской кроваткой — «чтобы оградить младенца от чужих глаз», острит он.

Мэри и рожала-то на особицу — сестры в больнице в один голос сказали, что второй такой роженицы не видели. Она управилась за час, и почти никакого беспокойства от нее не было. Мэри относит это за счет того, что она училась, как вести себя при схватках, а Клемент — он куролесит пуще обычного — смеется и говорит, что Мэри неотступно следовала трем правилам: не могу, не хочу, не стану.

Ребенок, естественно, просто чудо. На редкость красивый для такой крохи, длиннорукий, длинноногий. Мэри было безразлично, кто у нее родится — мальчик или девочка, Клемент же утверждал, что ему на случай, если он вдруг возмечтает об инцесте, нужно избыть эти мечты загодя, воплотив их в реальность: вот почему он с самого начала хотел девочку. Мэри, Юна и Клемент несколько дней спорят, как назвать девочку, и в конце концов решают назвать Кристиной[20] в честь героини «Княгини Казамассимы». Кристина — это сочетание двух совершенств — оправдывает все Юнины ожидания, Юна взирает на нее как на нечто сакральное, касаться чего дозволено лишь изредка. Однако чуть спустя Мэри решает, что ей необходимо проводить больше времени в юридической библиотеке, и позволяет Юне катать Кристину взад-вперед по ближним к университету улицам часа два-три каждый день.

Времени Юне теперь хватает: Клемент решил не заканчивать библиографический указатель. Его переписка идет на убыль, к тому же — и это немало удивляет Юну — оказывается, что письма Клементу писал не сам Тиллих, а его секретарь. Клемент говорит, что теологи, они такие: вечно отвиливают, чего стоят хотя бы названия их книг. «Мужество быть», говорит Клемент, очень неоднозначная книга, и если уж ход мыслей Тиллиха привел к неоднозначному результату, проследить их источники и вовсе вряд ли возможно, что, он не прав, что ли? Клемент говорит, что бросил бы этот проект как бесперспективный, если бы его так не увлек собственный метод исследования. Вначале он часами печатал хитросплетенные письма касательно того или иного вопроса заскорузлым ученым с фамилиями типа Нолл или Крид, но вскоре обнаружил, что мысль у него работает лучше, если он диктует, а Юна печатает под его диктовку. Впрочем, он все равно постоянно срывается с места — то помогает Мэри с ребенком, то посреди фразы бросается отнести тюк подгузников в автоматическую прачечную. Со временем Юна приспосабливается заканчивать оборванные на полуслове фразы без него. И так набивает руку, что пишет письма, подделываясь под Клемента, а он их подписывает — такой у них уговор. Клемент похваливает ее, говорит, что она отслеживает источники даже лучше его. Время от времени Клемент уверяет, что она пишет очень даже недурно для не писателя, и в такие минуты она чувствует, что не так уж отягощает Чаймсов.

Юну это очень беспокоит, хотя Чаймсы и позволяют ей платить за квартиру больше их: они просто не могли ей отказать — так она их умоляла. Поначалу она старается не мозолить им глаза, напоминает по нескольку раз на дню: мол, если они жалеют, что пригласили ее поселиться с ними, пусть, ни минуты не колеблясь, так и скажут. Она все еще не может поверить, что они и в самом деле хотят жить с ней. Они постоянно сравнивают ее с Розали, вспоминают, как ужасно временами вела себя Розали. Она имела привычку спать до последней минуты, а ведь понимала, как не понимать: они рассчитывали, что она приготовит завтрак, — у них обоих тогда было очень жесткое расписание, куда более жесткое, чем у этой лежебоки Розали, а если они не позавтракают, то проходят голодными до ужина. Они рассказывают множество историй про Розали, и все выставляют ее в плохом свете. Юна намеревается ни в чем — насколько это возможно — не походить на Розали: к примеру, берет за правило готовить им завтрак каждый день, притом что Мэри и Клемент, даже несколько оторопев от такого рвения, сказали, что это ничуть не обязательно. Однако Мэри при этом замечает: почему бы Юне, раз уж она все равно встает, заодно не давать Кристине ее семичасовую бутылочку — ведь ей надо будет проснуться всего на четверть часа раньше. Иногда Юне приходится подниматься чуть ли не на час раньше, но она не ропщет: всякий раз, взяв Кристину на руки, она преисполняется благодарности — какое сокровище ей доверяют. Она знает: из Кристины выйдет нечто необыкновенное.

Кроме того, она старается помогать чем только может: ведь Клемент из кожи вон лезет, чтобы выбить для нее у семинарии что-то вроде стипендии. Это будет только справедливо, говорит он, теперь Юна выполняет практически половину его работы, пусть даже она и не вникает в суть. Клемент три раза в неделю уезжает в Нью-Йорк и всякий раз возвращается, кипя от возмущения.

— Они уверяют, будто бюджет утвержден и не подлежит пересмотру, — говорит он. Или: — Они не понимают, чтоб их черт подрал, масштаба моей работы. Говорят, деньги на младших научных сотрудников не положены никому ниже доцента. Полная чушь! Но ты, Юна, не волнуйся: мы для тебя что-нибудь выбьем.

Юна говорит, что она и не волнуется: у нее пока что есть деньги в банке — бабушка два года назад открыла на ее имя счет, и каждый год в Юнин день рождения и на праздники клала на него по семьдесят пять долларов. Мэри говорит, что Юнина бабушка умерла как нельзя более некстати.

— Бабушки больше не нужны, — говорит Клемент, — их заменили стипендии.

— Получай Юна сейчас свои фулбрайтовские деньги, они бы очень пригодились, — говорит Мэри несколько более нервно, чем обычно.

— Получай Юна фулбрайтовские деньги, — говорит Клемент, — она сейчас была бы в Турции, и где были бы мы? Послушай, Юна, я их как-нибудь да дожму, так что ты не беспокойся из-за пети-мети.

Стоит Чаймсам упомянуть об утраченной стипендии — а упоминают они о ней, как кажется Юне, часто, хотя на самом деле не так уж и часто, — и ее пронзает чувство вины. Стипендию, как она и опасалась, ей дали, и ее руководитель, вернувшись с Мартас-Виньярд с женой и сыновьями, пришел в ярость. Обозвал Юну дурой и дезертиршей, когда она сказала, что откажется от стипендии — и какой стипендии! — и добро б еще было ради чего. Но речь-то идет не о жизни, а всего лишь об оценке успехов, сказала Юна. Он справился: не в том ли дело, что она, как и все прочие, собралась замуж? Сказал, что он и вообще против женщин в университетах: они ничего не могут довести до конца — им нельзя доверять. Ее беда, просветил он Юну, в том, что ей слабо налечь на работу всерьез. Порой Юна задумывается: а что, если в чем-то он и прав? Она занимается хозяйством — стирает, стелет постели, нянчит ребенка (но это же не обычный ребенок), точь-в-точь как если бы вышла замуж. И хотя она вдрызг выматывается, потому что сверх всего помогает Клементу, все равно работой это не назовешь: ведь она толком не понимает, к чему Клемент ведет. Он уже объяснил, что ему просто некогда растолковывать ей глубинную сущность своего проекта: для человека, не сведущего в философии, она слишком сложна, а без этого Юне нечего и надеяться понять, в чем стержень его замысла. Вот почему Юна может рассчитывать лишь на самую малую толику той суммы, которую он выбивает из семинарии.

Но однажды после поездки в Нью-Йорк Клемент вихрем врывается в дом и говорит, что больше он в семинарию ни ногой. Его временно отстранили.

— Но почему? — негодует Юна. Первым делом ей приходит в голову, что Клемент слишком уж рьяно ратовал за нее. — Это потому, что ты их все время доставал? Из-за денег, я имею в виду, — казнится она.

— Не мели чушь, никакого отношения к тебе это не имеет, с чего ты взяла?

— Юна, разве ты не заметила? — говорит Мэри. Она ничуть не расстроена. — Клемент мало-помалу терял веру. Он слишком много умствовал, а это первый признак.

— В конце концов, я не мог не высказаться в Систематической догматике начистоту. — Клемент с трудом скрывает гордость. — И сегодня я довел до сведения старика Ходжеса, что, на мой взгляд, ни он, да и никто из них представления не имеют о том, на какие вопросы искали ответ гностики[21]. А он возьми да и передай наш разговор декану, ну, декан вызвал меня и спросил: уж не на пути ли я в Дамаск[22]. «Дело в том, сэр, что современное духовенство, — так я ему ответил, — на мой взгляд, даже не подступилось к проблеме Троицы». И знаете, что ответил мне этот старый хамлет? «А что, если мы дадим вам годик-другой, мистер Чаймс, чтобы вы разобрались в себе? Ну а если к тому времени вы по-прежнему будете не в ладах с гностиками, не исключено, что вам будет привольнее среди агностиков». Смех, да и только. Я не сходя с места подал в отставку.

— Самое время, — говорит Мэри.

— Какое унижение! — причитает Юна. — Какой ужас!

Клемент, однако, темнеет от обиды, и до нее доходит, что она оплошала. Он уязвлен, сомнений нет.

— Ты придаешь чрезмерно большое значение статусу. Общество может почитать духовенство, но я не могу почитать общество — вот какой вывод я сделал из этой истории.

— В этом мире нельзя стоять на месте, — замечает Мэри. — Время от времени надо сбрасывать кожу.

Юна устыжается. Понимает, что жизнь с Чаймсами ничему ее не научила. Какой она была, такой и осталась. Делает все такие же скороспелые, все такие же неверные выводы, все так же нуждается в руководстве: без него ей не постичь, в чем истинные ценности.

— Да нет, Клемент, конечно же, поступил совершенно правильно, — жалко оправдывается она и видит, что зубы Мэри сверкнули: она ее простила. Какая она хорошая! Практически святая! Иногда кажется — сейчас она с тебя снимет голову, ан нет, она дает тебе шанс: подумай еще, ты просто сморозила глупость, а вообще-то думаешь вполне здраво.

— Надо признать, — говорит Клемент, — что я не могу быть частью Системы. Но я избегал смотреть правде в глаза. На самом деле я — анархист.

— Поосторожней, — смеется Мэри. — Не то Юна решит, что ты тайком мастеришь бомбы в ванной.

А смеется она потому, что в квартире нет места, менее потаенного, чем ванная: из ее двери Клемент сладил письменный стол для Мэри.

— Пусть себе думает, что именно это я и собираюсь делать.

— Мастерить бомбу? — взвизгивает Юна, хотя ничего особо смешного в словах Клемента не усмотрела. Она порой строит из себя дурочку, только чтобы им подыграть.

— Вот именно. Бомбу под названием «Рак общества».

— А-а, так это книга, — говорит Юна, она знает: надо изобразить, что у нее отлегло от сердца — Клемент на это рассчитывает.

Тем не менее его поступок производит на нее сильное впечатление.